Спастись от себя не получится

«Боинг – 767» оторвался от взлётной полосы аэропорта Кеннеди ровно в полдень, когда нью-йоркское солнце висело в зените, слепя глаза через иллюминаторы. Рихард занял место у окна в бизнес-классе, где кожаные кресла, разложенные в горизонтальное положение, должны были обещать комфорт, но не приносили успокоения. Его пальцы нервно барабанили по подлокотнику, пока самолёт набирал высоту, заставляя уши закладывать от перепада давления. Салон, оформленный в приглушённых бежево-синих тонах, с мягкой подсветкой и аккуратно разложенными на сиденьях пледами, казался неестественно стерильным. Воздух пахнет кондиционированной чистотой с лёгкими нотами кофе и дезинфицирующего средства. Стюардессы в идеально отглаженной форме уже начинали свою бесшумную работу, передвигаясь между рядами с профессиональными улыбками. За иллюминатором раскинулся океан облаков - бескрайнее ватное одеяло, под которым постепенно исчезали очертания города. Но Круспе не смотрел в окно. Его взгляд был устремлён внутрь себя, в те тревожные мысли, что кружились в голове, как стая назойливых ос. Он попытался откинуться на спинку кресла, закрыть глаза, но веки дёргались от напряжения, а в висках пульсировала нарастающая головная боль. Рев двигателей, обычно действующий как белый шум, сегодня раздражал. Монотонный гул то нарастал, то стихал, сливаясь с другими звуками салона. Позади, через несколько рядов, сидела компания молодых людей, явно отмечавших что-то. Их смех, громкий и бесцеремонный, периодически прорывался сквозь общий гул, заставляя Цвена стискивать зубы. Особенно выделялся один голос - визгливый, с характерным нью-йоркским акцентом, который без умолку комментировал всё подряд. ‒ Эй, смотрите, мы уже над океаном! Офигеть! А когда будут подавать выпивку? Я заплатил за бизнес-класс, я хочу свой шампанское прямо сейчас! Лид-гитарист глубже ушёл в кресло, пытаясь отгородиться от этого шума. Он натянул на глаза чёрную маску для сна, но это не помогало. Мысли возвращались к предстоящей встрече, к тому выражению, которое будет на лице Тилля, к невысказанным словам, что копились все эти годы. В груди сжималось что-то тяжёлое и тёплое одновременно - страх и тоска по тем, кого он оставил. Стюардесса, заметив его беспокойство, предложила успокоительное. Мужчина отказался кивком. Алкоголь тоже не брал, хотя бортпроводник настойчиво предлагал виски. Он знал - нужно встретиться с Тиллем трезвым, каким бы трудным ни был этот разговор. Временами самолёт попадал в зону турбулентности, и тогда лайнер вздрагивал всем корпусом, заставляя непроизвольно вцепляться в подлокотники. За окном мелькали вспышки молний - где-то вдалеке бушевала гроза, и тёмные тучи, похожие на клубы дыма, наползали на горизонт. Погода за бортом менялась вместе с его настроением - от относительно спокойной в начале полёта до всё более нестабильной по мере приближения к Европе. Часы показывали шесть часов вечера по нью-йоркскому времени, когда он наконец провалился в поверхностный, тревожный сон. Его сознание тонуло в полусне, где обрывки мыслей смешивались с реальными звуками салона. Ему снился Ландерс - тот стоял спиной, и сколько Рихард ни звал, он не оборачивался. Снилась сцена, но, когда он пытался начинать играть на гитаре, ноги становились ватными, а руки тряслись, словно как при лихорадке. Его разбудил резкий толчок - самолёт снова попал в зону турбулентности. Маска для сна сползла на лоб, а во рту было сухо и горько. На экране перед сиденьем карта показывала, что они уже над Атлантикой. В салоне приглушили свет, создавая иллюзию ночи. Круспе потянулся за бутылкой воды, чувствуя, как обезвоживание и усталость дают о себе знать. Время летело странно - то тянулось мучительно долго, то проваливалось в чёрные дыры беспамятства. Он снова попытался заснуть, но теперь мешала уже собственная тревога, нарастающая по мере приближения к Берлину. Когда самолет начал снижаться, за окном уже была глубокая ночь. Берлин сверкал внизу россыпью огней, и Рихард, прижавшись лбом к холодному стеклу, вдруг осознал, что домой он возвращается совсем другим человеком. В кармане пальто лежал телефон с единственным сообщением от Тилля - тем самым, что перевернул всё. И теперь, когда до встречи оставались считанные часы, он чувствовал лишь одно - что бежать больше некуда. Самолет коснулся посадочной полосы аэропорта Тегель ровно в семь минут первого ночи, когда Берлин уже погрузился в глухую зимнюю спячку. Лайнер, дрожа всем корпусом, замер на промерзшем бетоне, его двигатели сбавили обороты, издавая усталое шипение, словно огромный зверь, выдохнувший после долгого бега. Погас знак «Пристегните ремни», лид-гитарист почувствовал, как в груди сжимается что-то тяжёлое и холодное. Он медленно поднялся и, не оглядываясь на других пассажиров, направился к выходу.  Терминал встретил его пустотой. Где-то вдалеке дребезжал телевизор с ночными новостями, одинокий уборщик лениво водил шваброй по полу, а за стойками регистрации спали сотрудники аэропорта, уткнувшись в клавиатуры. Воздух был спёртым, пропитанным запахом чистящих средств и кофе, который здесь, кажется, варили уже несколько часов подряд.  Он вышел на улицу. Мороз ударил по лицу, заставив вздрогнуть. Снег, хрустящий под ногами, пустые такси, стоящие в ряд, редкие огни вдалеке - Берлин спал. И только ему сейчас не было места в этом сне.  Он взял в руки телефон, дабы посмотреть на сообщение от Линдеманна.  «Жду в ресторане. Приезжай».  Круспе закрыл глаза, сделал глубокий вдох и поймал первую машину.

Через какое-то время

Хлопнув дверью такси, Рихард почувствовал, как ледяной декабрьский воздух обжег легкие. Он стоял несколько секунд, наблюдая, как выхлопные газы машины смешиваются с его собственным прерывистым дыханием, образуя в воздухе мимолетные клубы. Водитель уже уехал, оставив его один на один с массивной дверью ресторана, украшенной коваными деталями. Его пальцы непроизвольно сжали телефон, на экране которого все еще горело последнее сообщение. В голове проносились обрывки возможных диалогов: «Ну и зачем ты тогда свалил?»  «Ты мог позвонить...»  «Мы думали, ты...»  Каждый вариант заканчивался одинаково - молчаливым отворачиванием, хлопнувшей дверью, окончательным разрывом. Круспе провел ладонью по лицу, чувствуя, как под глазами залегли влажные тени - смесь усталости от перелета и нервного истощения. Старейший ресторан Берлина, переживший войны и падение стены, встречал его тяжелыми дубовыми дверями с витражными вставками. Сквозь матовые стекла угадывалось теплое свечение внутри, но рассмотреть детали было невозможно - лишь смутные силуэты посетителей и мерцание хрустальных подвесок люстр. Цвен замер на пороге, его рука непроизвольно потянулась к карману за сигаретами, но тут же опустилась. В горле стоял ком, а сердце колотилось так, будто он только что сошел со сцены после трехчасового концерта. Он представил, как Линдеманн сидит там за одним из столиков - массивный, невозмутимый, с тем пронизывающим взглядом, от которого всегда хотелось отвернуться. За дверью раздался смех - звонкий, женский, совершенно не вписывающийся в его мрачные ожидания. Это на секунду вывело его из оцепенения. Пальцы сами нашли ручку двери, холодную металлическую, покрытую узором из виноградных лоз. Последний вдох перед встречей. Он глубоко вздохнул, ловя носом смесь ароматов - жареного мяса, дубовых досок пола, дорогого табака и чего-то неуловимого, что могло быть запахом самой истории этого места. В ушах зазвенела тишина, заглушающая даже шум проезжающей где-то машины. Дверь подалась с тихим скрипом, выпуская наружу волну тепла и звуков - звон бокалов, приглушенные разговоры, тихую музыку. Рихард сделал шаг вперед, чувствуя, как пол слегка пружинит под ногами. Его глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к свету, и в этот момент он услышал знакомый голос - низкий, спокойный, без тени вопроса: «Ну вот и добрался». Вокалист сидел в углу за столиком у камина, его массивные руки сложены перед собой, а взгляд, тяжелый и всепонимающий, был устремлен прямо на лид-гитариста. В бокале перед ним темнело красное вино, отражая языки пламени в камине. Рихард замер на пороге, чувствуя, как последние силы покидают его. В этот момент он понял - все подготовленные речи, все оправдания остались там, за дверью, в холодном берлинском декабре. Остался только этот взгляд, этот момент, эта встреча, которой не избежать. Он сделал шаг вперед. Дверь закрылась за его спиной с тихим щелчком. Шаг за шагом казалось, расстояние от двери до столика Тилля растянулось в бесконечность. Каждый шаг Круспе отдавался глухим стуком в висках, будто его сердце переместилось в голову и теперь билось прямо за глазами. Ковер под ногами, старинный, с вытертым узором, слегка пружинил, словно пытаясь смягчить тяжесть каждого его шага.  Линдеманн не вставал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, одна рука лежала на скатерти, пальцы медленно водили по краю бокала, оставляя едва заметные следы на стекле. Его лицо было освещено колеблющимся светом камина, то вспыхивало в оранжевых отсветах, то снова погружалось в полумрак. Взгляд тяжелый и невозмутимый. Он не отрывался от Цвена. Рихард почувствовал, как в горле пересыхает. Он хотел сказать что-то: «Привет», «давно не виделись», «прости». Но слова застревали где-то между грудью и губами, так и не находя выхода.  Он добрался до стола и остановился, не решаясь сесть без приглашения. Вокалист молча кивнул на свободный стул, напротив. Дубовый, с высокой спинкой, обитый темно-бордовым бархатом. Лид-гитарист опустился на него, чувствуя, как ноги наконец перестают дрожать. Перед ним уже стоял бокал, тот же темно-красный оттенок, что и у Тилля. ‒ Выпей. ‒ Сказал Линдеманн. Не приказ, не просьба, а просто констатация. Рихард взял бокал. Пальцы слегка дрожали, и вино колыхнулось, поймав отблеск пламени. Он сделал глоток - терпкое, с нотками чернослива и винограда. Точно такое же, какое они всегда заказывали раньше.  Тишина. Она повисла между ними, густая, как дым от камина. Неудобная, но не чуждая. Они так часто молчали вместе: на репетициях, в турах, в студии. Но тогда это молчание было наполнено пониманием. Сейчас же в нем висело все несказанное.  Тилль первым нарушил тишину.  ‒ Ну и зачем ты тогда свалил? А? Голос его был ровным, но в глубине души где-то за этой каменной невозмутимостью чувствовалось что-то хрупкое.  Круспе опустил взгляд.  ‒ Ты и сам прекрасно все знаешь…  Вокалист хмыкнул, отпивая вина. ‒ Знаю. Вон весь исхудал. Вот зачем нужно было это делать?  ‒ Я хотел сделать как лучше. ‒ Ответил Цвен, сжав бокал крепче. ‒ А нас ты не спросил, чего мы хотим. Чего хочет Пауль. Имя Ландерса прозвучало как удар. Лид-гитарист почувствовал, как ком подкатывает к горлу. ‒ Извини, что так получилось. Извини, что не брал трубку. Тилль тяжело вздохнул, откинувшись на спинку стула. ‒ Слава богу, что все-таки взял. Я и правда думал, что уже помер.  Тишина снова накрыла их. За окном падал снег.  ‒ Ладно, давай забудем об этом, ‒ наконец сказал Линдеманн. ‒ Тебе нужно возвращаться к нам и к работе.    Рихард послушно кивнул, не поднимая глаз. ‒ Знаю… ‒ Это хорошо. И обязательно поговори с Ландерсом. Круспе снова глотнул вина. Оно больше не казалось таким терпким.  Они доели заказанную еду в молчании. Когда вокалист поднялся, лид-гитарист последовал его примеру. ‒ Ладно, иди сюда. ‒ Бросил Тилль и обнял его. Крепко, по-мужски, но в этом жесте была вся невысказанная злость, тревога и облегчение. ‒ Пора возвращаться домой, друг. Цвен закрыл глаза. Машина Тилля - старый, но ухоженный «Mercedes W124» - стояла у ресторана, покрытая тонким слоем свежего снега, будто припорошенная сахарной пудрой. Когда они вышли на улицу, морозный воздух впился в кожу, заставляя Рихарда глубже закутаться в тонкое пальто, которое, как он теперь понимал, совсем не годилось для декабрьского Берлина. Линдеманн, не говоря ни слова, щелкнул ключами, и машина отозвалась глухим урчанием, мигая фарами в темноте. Дверь пассажира скрипнула, пропуская Круспе внутрь. Салон встретил его запахом кожи, старого дерева и едва уловимого аромата табака, того самого, которым вокалист курил годами, крепкого, с горьковатым послевкусием. Было холодно. Печка, работающая на малых оборотах, едва справлялась с берлинской ночью, выдавая слабые потоки воздуха, которые скорее напоминали дыхание, чем тепло. Цвен сжал пальцы, чувствуя, как они немеют, и украдкой посмотрел на Тилля. Тот молча завел мотор, и через несколько секунд в салоне стало чуть теплее, но не настолько, чтобы разогнать внутреннюю дрожь. Они тронулись.  Улицы были почти пустынны, лишь редкие огни окон да одинокие фары проезжающих машин нарушали монотонность ночи. Снег падал медленно, крупными хлопьями, прилипая к стеклам, и дворники лениво счищали его, издавая ритмичное поскрипывание. Лид-гитарист смотрел в окно, но видел не город, а собственное отражение - бледное, с тенью усталости под глазами, с едва заметной дрожью в уголках губ. Он нервно провел рукой по волосам, поправляя прядь, выбившуюся из привычного беспорядка, и тут же пожалел об этом жесте - слишком очевидном, слишком выдавшем его напряжение.  Мужчина за рулем молчал. Он вел машину спокойно, уверенно, его большие руки лежали на руле без напряжения, пальцы лишь слегка постукивали по кожаному ободу. Иногда он бросал короткие взгляды в зеркало заднего вида. Тишина в салоне была не неловкой, но тяжелой, будто наполненной невысказанными словами, которые так и висели между ними, не находя выхода.  Рихард хотел заговорить. Спросить, что будет завтра. Спросить, видел ли тот Пауля. Спросить, простит ли его кто-нибудь, кроме него самого.  Но каждый раз, когда слова готовы были сорваться с губ, он ловил себя на том, что сжимает зубы и отворачивается к окну. За стеклом мелькали огни: желтые, красные, изредка синие от витрин, светофоров, рекламных щитов. Берлин ночью казался другим городом, не тем шумным, живым местом, каким он запомнился, а чем-то призрачным, замершим в ожидании утра. Печка наконец начала работать в полную силу, но Рихарду все равно было холодно. Холод шел изнутри - от сжавшегося в комок желудка, от дрожи в коленях, от того самого спазма страха, что сковывал горло каждый раз, когда он думал о завтрашнем дне.  ‒ Тебе дует? ‒ Вдруг поинтересовался Тилль, не отрывая глаз от дороги.  Круспе вздрогнул, будто пойманный на чем-то.  ‒ Нет, нормально. ‒ Пробормотал он, хотя пальцы его все еще были ледяными.  Вокалист кивнул и прибавил печку. Больше они не говорили.  Лишь под конец пути, когда машина уже сворачивала на знакомую улицу, Линдеманн нарушил безмолвье:  ‒ Завтра в студии. В десять. ‒ Сообщил мужчина за рулем, останавливая машину. Это не было вопросом. Это было напоминанием. Гитарист кивнул, чувствуя, как сердце снова начинает бешено колотиться ‒ Спасибо. ‒ Тихо поблагодарил он, хватаясь за ручку двери. Тот ничего не ответил. Он просто ждал, пока Рихард выйдет, и лишь тогда медленно тронулся, растворяясь в снежной пелене ночи. Круспе стоял на тротуаре, глядя на темные окна своего дома. Заходя в квартиру, Цвен на мгновение замер на пороге, впуская внутрь холодный воздух с подъезда, смешанный с запахом снега, прилипшего к его пальто. Тьма встретила его плотной завесой, и он, не включая света, сделал несколько шагов вперед, ориентируясь по памяти. Паркет под ногами слегка скрипел, выдавая его присутствие в этом безмолвном пространстве, где даже воздух казался застывшим, не тронутым дыханием жизни.  Квартира, некогда наполненная смехом детей, теперь лежала в гнетущей тишине. Стены, помнящие детские голоса, школьные проекты, развешанные с гордостью на холодильнике, гитарные эксперименты его дочери, теперь хранили лишь тени воспоминаний. Старшие дети давно разъехались - у каждого была своя жизнь, свои заботы, свои семьи. Младшая дочь, его поздняя радость, осталась с матерью, и ее комната, запертая на ключ, стояла нетронутой, будто музейный экспонат, застывший во времени.  Он прошел по коридору, его пальцы скользнули по стене, нащупывая выключатель, но так и не нажали на него. Ему не хотелось света. Не хотелось видеть пустые стены, с которых когда-то смотрели семейные фотографии, теперь аккуратно сложенные в коробки где-то на антресолях.  Спальня встретила его знакомым запахом пыли, старого дерева и едва уловимого аромата духов, которые он когда-то дарил последней жене на тот момент. Комната была небольшой, с широкой кроватью, покрытой темно-синим покрывалом, и массивным дубовым шкафом, занимавшим половину стены. Окно, затянутое полупрозрачными шторами, пропускало тусклый свет уличных фонарей, окрашивая комнату в синевато-серые тона.  Круспе сел на край кровати, чувствуя, как усталость накрывает его тяжелой волной. Сегодняшний день: перелет, встреча с Тиллем, невысказанные слова, висящие в воздухе, - все это давило на плечи, словно невидимый груз. Он провел рукой по лицу, ощущая шершавость щетины, и снова, нервным жестом, поправил волосы, хотя в этом уже не было никакого смысла.  Одиночество нахлынуло внезапно, как ледяной ветер, пробирающийся сквозь щели в рамах. Оно заполнило комнату, сжало горло, заставило сердце биться чаще. Лид-гитарист закрыл глаза, пытаясь отогнать это чувство, но оно не уходило, лишь становилось острее, болезненнее. Достав из кармана пиджака маленький пластиковый флакон с успокоительными, который успел купить еще в Нью-Йорке, он задержал взгляд на этикетке, будто сомневаясь. Но все же перевернул блистер, и одна белая таблетка упала ему на ладонь. Взгляд скользнул к тумбочке, где обычно стоял стакан с водой, но сейчас там лежали лишь пыльные следы от его основания. Рихард поднес таблетку ко рту, почувствовав на языке горьковатый привкус ещё до того, как она коснулась губ. Глотать насухую было противно, но это казалось подходящим наказанием - маленькой ежедневной пыткой, которую он заслужил. Мышцы горла судорожно сжались, когда таблетка застряла где-то посередине, и он сгрёб горсть воздуха, заставляя себя сделать этот глоток.  Горечь растеклась по пищеводу, жгучая и неумолимая. Раздевшись, мужчина лег на кровать, уткнувшись лицом в подушку, все еще хранящую слабый отголосок его собственного запаха, смешанного с пылью. За окном, затянутым снежной пеленой, продолжал падать снег - медленно, бесшумно, как будто время в этом уголке мира остановилось.  Круспе закрыл глаза, стараясь не думать о завтрашнем дне, о студии, о Пауле, о всех тех словах, которые придется сказать. Но мысли, как назойливые мухи, кружили в голове, не давая забыться.  «Завтра…» ‒ Мимолетно пронеслось у него в пульсирующей голове. Это слово звучало, как эхо, как обещание, как приговор. И последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в беспокойный сон, - это легкое прикосновение снежинки к стеклу, словно кто-то осторожно постучал, напоминая, что мир за окном все еще существует.

***

Луч солнца, настырный и неожиданно тёплый для начала декабря, ворвался в комнату с наглой бесцеремонностью и подкрался сквозь щель между тяжёлыми шторами, словно нарочно выискивая спящего Рихарда. Сначала это была всего лишь золотая ниточка, дрожащая в морозном воздухе спальни, но солнце, упрямое и настырное, продолжало подниматься, делая свой световой клин все более агрессивным. Он начал с ног - медленно пополз вверх по одеялу, выискивая открытые участки кожи. Нашел голую щиколотку, и мужчина во сне дернулся, но не проснулся. Тогда луч стал методичнее - поднялся выше, к колену, потом к бедру, где тонкая ткань пижамных штанов не могла защитить от его настойчивости. Цвен заворчал во сне, перевернулся на бок, подставив спину. Но солнце не сдавалось. Теперь оно било в затылок, нагревая кожу почти до болезненности, играя на коротко стриженных волосах, превращая их в подобие светящегося ореола. Когда и это не помогло, луч сменил тактику. Он нашел щель между подушкой и щекой и - о, коварство! - ударил прямо в глаз, даже сквозь закрытое веко заставив Круспе увидеть кроваво-красный свет. Он застонал, отвернулся, сунул лицо в подушку. Но солнце уже добивалось своего - теперь оно лизало его ухо, горячее дыхание утра проникало в слуховой проход, будто шепча: «просыпайся, просыпайся, ты проспал самое важное утро в своей жизни». За окном, несмотря на зимнее время, разворачивалась необычайно мягкая для декабря погода. Снег, выпавший ночью, теперь таял на крышах, и капли, падая с карнизов, звонко стучали по подоконнику. Воздух за стеклом дрожал от редкого зимнего солнца, которое, казалось, специально выбрало этот день, чтобы ярче светить. Где-то вдали слышался смех детей, радующихся неожиданной оттепели, и крики чаек, решивших, что настала весна. Рихард, всё ещё находящийся во власти сна, упирался в пробуждение. Его тело, измождённое месяцами бессонницы в Нью-Йорке, наконец-то получило хоть какой-то отдых. Не тот поверхностный, прерывистый сон, когда просыпаешься каждые два часа в холодном поту, а глубокий, почти беспробудный, когда сознание полностью отключается. Возможно, помогли успокоительные, проглоченные наспех перед сном. Или же сказалась смена часовых поясов - его внутренние часы, сбитые постоянными переживаниями, наконец-то совпали с берлинским временем. Как бы то ни было, голова не болела, и это было маленькое чудо. Он потянулся, наслаждаясь редким ощущением относительного покоя, когда вдруг его пальцы наткнулись на холодный корпус телефона, лежащего на тумбочке. Круспе приоткрыл один глаз, щурясь от света, и цифры на экране ударили по сознанию, как обухом. Десять тридцать утра. Он должен был быть в студии полчаса назад. «Десять тридцать... Утра?»  Мозг медленно переваривал эту информацию, как будто отказывался понимать очевидное.  «Так, я в Берлине. Я вернулся. Ночью был ужин с Тиллем...»  Потом вдруг резкий толчок в груди, как удар током.  «СТУДИЯ. ДЕСЯТЬ УТРА!»  В следующее мгновение лид-гитарист уже сидел на кровати, сердце бешено колотилось, а в ушах стоял звон. Руки дрожали, когда он брал телефон, проверяя - да, три пропущенных звонка от Тилля. Последний - десять минут назад. Ни одного сообщения. Это было хуже всего - Линдеманн не стал писать, не стал ругать, он просто перестал звонить. «Как... Почему я...» Спальня, в которой он очнулся, была одновременно знакомой и чужой. Большая кровать, на которой теперь лежал только он один. Шкаф с полупустыми вешалками - большую часть вещей он забрал с собой в Америку. Пыльный трюмо, на котором всё ещё стояли флаконы духов, но запах давно выветрился. На стене бледные прямоугольники там, где раньше висели фотографии их с детьми. «Опаздываю. Я опаздываю. На студию. На встречу. На то, ради чего вообще вернулся.»  Мысль наконец пронзила сознание, и в тот же момент все тело охватила дрожь - сначала легкая, потом все сильнее, пока он не схватился за край кровати, чтобы не упасть.  Он представил их, стоящих в студии, переглядывающихся. Тилль, скрестивший руки, с тем выражением, которое Рихард знал слишком хорошо, а-ля «я так и знал».  Круспе вскочил, и тут же комната завертелась вокруг него, но он не мог позволить себе слабость. Гитарист замер перед шкафом, охваченный внезапной паникой. Его пальцы нервно перебирали вешалки, но каждая одежда казалась неподходящей: либо слишком старой, либо слишком новой, либо слишком «нью-йоркской», либо, наоборот, нарочито берлинской.  «Что надеть?»  Перед ним висела черная кожаная куртка, в которой он когда-то выходил на сцену, но сейчас она выглядела как костюм для карнавала, напоминание о том, кем он был, а не о том, кем стал. Рядом болталась просторная рубашка в клетку, купленная в Америке - слишком небрежная, слишком «я не старался».  Он рванул дверцу шкафа дальше, и перед ним предстали темные джинсы, несколько футболок, свитер… Ничего подходящего. Ничего, что сказало бы: «Я все еще свой. Я все еще часть этого».  Тилль наверняка в своем обычном черном. Пауль в чем-то небрежном, но стильном. А он…  Он сгреб с полки стопку футболок и стал перебирать их, отбрасывая одну за другой:  ‒ С логотипом американского турне. ‒ «Выставляешь напоказ, где был?»  ‒ С портретом Ницше. ‒ «Выглядишь как претенциозный подросток».  ‒ Просто черная, без принтов. ‒ «Слишком стараешься быть незаметным». В конце концов он схватил ту самую рубашку, в которой когда-то давал интервью - темно-серую, слегка потертую на локтях, но ту, которую они все видели на нем раньше. «Пусть думают, что я не менялся. Пусть думают, что все как прежде».    Джинсы - черные, те самые, в которых он играл на последнем концерте. Куртка… Нет, не кожаная. Простая черная ветровка, без позерства.  Он одевался, как собирался в бой - каждое движение было выверенным, каждую деталь он проверял в зеркале, поправляя то воротник, то манжету.  «Как я выгляжу?»  Зеркало показывало ему человека, которого он почти не узнавал - похудевшего, с тенью под глазами, но все еще «их» Рихарда. Того, которого они ждали. Или нет?  Он провел рукой по волосам, взъерошил их, потом снова пригладил - слишком ухоженно выглядело, неестественно. Пусть лучше будет немного небрежно. Пусть будет так, будто он не старался.  Хотя он старался. Как никогда.  Все это время в голове крутилась одна мысль: «Тилль уже думает, что я снова сбежал. Что я не держу слово. Что я не смог даже на простую встречу прийти вовремя». Руки дрожали, когда он завязывал шнурки - пальцы не слушались, будто чужие. Он бросил последний взгляд на комнату - неухоженную, пыльную, но всё же свою. Ту, в которой он наконец-то смог по-настоящему выспаться. Но теперь не было времени размышлять об этом. Телефон, ключи, кошелёк - Круспе схватил всё это на бегу, уже выскакивая в коридор. Дверь квартиры захлопнулась за ним с глухим стуком, и Рихард, не удостоив ее даже взглядом, рванул к лифту, на ходу запихивая телефон в карман джинсов. Панель вызова мигнула желтым светом - лифт, старый и капризный, как всегда, заставлял себя ждать. Он заерзал на месте, нервно постукивая носком ботинка по потрескавшемуся кафелю, мысленно уже представляя, как Линдеманн, скрестив руки, смотрит на часы, а Ландерс, отвернувшись к окну, демонстративно игнорирует его отсутствие.  Лифт, наконец, прибыл, издав скрип, будто недовольный тем, что его побеспокоили. Дверь разъехалась, обнажив тесную, пропахшую старым металлом и чьим-то давним табаком кабину. Цвен впрыгнул внутрь, тыкнул кнопку первого этажа и, прислонившись к стене, закрыл глаза, чувствуя, как кабина с лязгом трогается вниз.  Подъезд встретил его затхлостью, но, когда он выскочил на улицу, декабрьский воздух ударил в лицо - свежий, резкий, с примесью тающего снега и далекого дыма из труб. Он глотнул полной грудью, и холод проник в легкие, прочищая сознание, выжигая остатки сна. На мгновение он замер, наблюдая, как его дыхание превращается в пар, растворяясь в утреннем свете.  А потом увидел ее.  «Porsche 911 Carrera» 2000 года, бутылочно-зеленого цвета, который искрился под слоем свежего снега, словно драгоценный камень, забытый временем. Его пальцы дрожали, когда он проводил ладонью по капоту, смахивая снежное покрывало, обнажая знакомые до боли линии кузова. Здесь, под тонким слоем зимнего утра, ждал не просто автомобиль - ждал кусочек его прошлого, сохранившийся вопреки всему.  Дверь открылась с характерным скрипом (правый замок всегда заедало в мороз), и его окутал тот самый запах - смесь старой кожи, бензина и чего-то неуловимого, что он называл «ароматом свободы». Кресло мягко прогнулось под ним, принимая знакомую форму, а руки сами легли на руль, пальцы автоматически нашли свои места на потертой кожаной оплетке.  Поворот ключа - и приборная панель ожила, как спящий зверь. Стрелки дернулись, лампочки замигали, а бортовой компьютер 90-х выдал свое привычное «Hallo Richard» на крошечном экране. Двигатель закашлял на холодную, затем перешел на ровное, мощное рычание, от которого задрожали стекла и что-то глубоко внутри него.  Он провел пальцами по магнитоле «Blaupunkt» - кассета с их первыми демо все еще была внутри, застыв на середине «Feuer frei!». В зеркале заднего вида мелькнула потертость на потолке (память о пьяных выходках Пауля) и царапина на дверной ручке (след от ключей Тилля).  Когда «Porsche» тронулся, Круспе почувствовал всем телом знакомую вибрацию руля, легкий люфт педали газа, тот самый вой на третьей передаче, который они так и не смогли устранить. Улицы поплыли за окном, но он видел не просто асфальт - перед ним разворачивались воспоминания: поворот, где они с ритм-гитаристом впервые спели вместе; светофор, где родился текст «Du Hast»; мост, под которым праздновали первый успех.  Ветер завывал в приоткрытом окне той самой мелодией из их первого альбома. Машина вела себя как живая - мягко подруливая на знакомых поворотах, рыча на прямых. Когда стрелка спидометра перешагнула за сто, Цвен впервые за долгие годы почувствовал - он дома.  Сейчас, в этом мгновении между прошлым и будущим, под рев оппозитной шестерки и запах старой кожи, он был просто Рихардом за рулем своего «Porsche» - тем самым Рихардом, каким его запомнила эта машина. И этого пока было достаточно. Осталось всего несколько километров до студии, до них, до того, что ждало за поворотом. Но сейчас, на этой дороге, под декабрьским солнцем, он наконец-то снова дышал полной грудью. Круспе сжимал руль машины так сильно, что его костяшки побелели, а в суставах заныла тупая боль. Берлин просыпался за тонированными стеклами, но он видел город словно сквозь мутное стекло - расплывчатые силуэты, размытые цвета, как будто его сознание отказывалось воспринимать реальность полностью, защищаясь от предстоящей встречи. Сердце колотилось с такой силой, что он буквально слышал его стук в ушах - глухой, неровный, как барабанная дробь перед казнью. Снег, выпавший ночью, теперь таял под колесами, превращаясь в серую кашу. Бортовые компьютеры новых машин на светофорах показывали температуру: +1°C. Зима сдавала позиции, но воздух все еще был резким. На перекрестке у Бранденбургских ворот стояла группа туристов - японцы в одинаковых темно-серых пуховиках, с фотоаппаратами на шеях. Они фотографировали все подряд: снег на тротуарах, голые деревья, даже мусорные баки, украшенные граффити. Одна девушка, заметив его «Porsche», подняла камеру, и мужчина автоматически отвернулся, хотя знал, что в этой стране его уже не так легко узнают.  Светофор переключился на зеленый, и он тронулся, оставив туристов позади. В районе Митте он вдруг осознал, что не помнит последние несколько минут пути. Здесь улицы были уже другими, а дома - старее. Кафе только открывались, и запах свежего кофе смешивался с ароматом горячих булочек из пекарни на углу. Через открытую дверь одного из заведений он увидел бармена - мужчину лет пятидесяти с седыми висками, лениво протирающего бокалы. Тот поднял взгляд, их глаза встретились на секунду, и Рихард почувствовал что-то вроде зависти к этой простой, размеренной жизни. Автопилот страха вел его сквозь город, пока сознание цеплялось за навязчивые образы: вот Линдеманн смотрит на часы с тем выражением лица, которое Круспе видел лишь однажды - когда они хоронили их первого менеджера; вот Пауль отворачивается к окну, его плечи напряжены под тонкой тканью рубашки; вот Флаке демонстративно закрывает ноутбук с их новыми аранжировками... Район бунтарей, художников и тех, кто не вписывался в обычные рамки. Здесь на стенах домов были размашистые граффити, а на углу улицы сидел уличный музыкант с аккордеоном. Он играл что-то меланхоличное, и Цвен на секунду прислушался. Мелодия была до боли знакомой - «Ohne dich».  Ирония ситуации заставила его сжаться. Он резко нажал на газ, и машина рванул вперед, оставив музыканта позади. На одном из поворотов «Porsche» слегка занесло, и лид-гитарист с ужасом осознал, что его ладони настолько вспотели, что скользят по кожаному рулю. Он резко включил кондиционер, ледяной воздух ударил в лицо, но это не помогло - внутри все равно было душно, как в сауне. Горло сжал спазм, и он сглотнул с трудом, ощущая, как по спине ползет липкий, холодный пот. Чем ближе он подъезжал к студии, тем сильнее сжималось что-то в груди. Но вместе с тревогой пришло и странное облегчение.  «Я еду домой… Нужно принять это». ‒ Подумал он.  Не в квартиру, где его никто не ждал. Не в Нью-Йорк, где он был чужим. А туда, где его, возможно, все еще помнили. Рихард сидел в машине, и его пальцы впивались в руль так, что кожа на костяках натянулась, обнажая белые пятна. Двигатель уже замолчал, но в ушах продолжал стоять фантомный гул - пульсирующий, навязчивый, как сердцебиение самого города. Перед глазами плыли круги - то ли от напряжения, то ли от того, что он забывал дышать, задерживая воздух в легких до болезненного жжения. Он уставился на здание студии, и оно вдруг показалось ему чужеродным, враждебным. Окна отражали низкое зимнее солнце, превращаясь в слепые зеркальные поверхности, за которыми могло быть что угодно. Его горло сжалось - сухо, больно, будто обтянуто наждачной бумагой. Язык прилип к нёбу, и когда он попытался сглотнуть, получилось только болезненное, пустое движение. ‒ Я не могу… ‒ Прошептал он, но звук потерялся в тишине салона. Губы онемели, как после укола стоматолога. В голове проносились обрывки мыслей, быстрые и острые, как осколки разбитого стекла: «Ты опоздал уже на час. Они точно злятся. Они собрались без тебя. Они уже решили, что ты снова сбежал. Ты им больше не нужен». Круспе закрыл глаза, но картинки не исчезли - он видел их лица, те самые выражения, которые знал наизусть. Тилль с поджатыми губами, его особенный взгляд, когда он разочарован. Пауль, смотрел в сторону, чтобы скрыть обиду. Остальные - Флаке, Шнайдер, Оливер - сидящие в молчании, потому что что можно сказать, когда тебя предают снова и снова? Его ладони снова вспотели так сильно, что соскользнули все-таки с руля. Он посмотрел на них - они дрожали, как у алкоголика перед первой рюмкой. Внезапная волна тошноты подкатила к горлу, кислая и горячая. Цвен судорожно открыл дверь, свежий воздух ударил в лицо, но не помог - мир вокруг закачался, поплыл, как в дурном сне. «Ты должен выйти. Ты должен сделать этот шаг». ‒ Бормотал он себе под нос, но тело не слушалось. Ноги стали ватными, тяжелыми, будто налитыми свинцом. Казалось, что если он попытается встать, то просто рухнет на асфальт, беспомощный, как новорожденный олененок. Где-то в глубине души теплилась крошечная искра - воспоминание о том, каково это было: стоять на сцене, чувствовать вибрацию гитары, сливаться в едином ритме с теми пятью людьми, которые знали его лучше, чем он сам себя. Эта искра жгла, как уголек в ладони, но он не мог ее отпустить. С диким усилием гитарист оторвал себя от сиденья. Первый шаг - нога дрогнула, но выдержала. Второй - уже тверже. Третий - и вот он стоит, опираясь на крышу машины, вдыхая морозный воздух полной грудью. Он посмотрел на вход в студию. Тридцать шагов. Всего тридцать шагов отделяли его от... Чего? Прощения? Отторжения? Возможно, от самого важного выбора в жизни. Его сердце колотилось так сильно, что отдавалось болью в висках. Но он сделал первый шаг. Потом второй. Каждый следующий давался легче, хотя колени все еще дрожали, а в груди что-то сжималось, как кулак. Когда он поднял руку, чтобы нажать кнопку вызова лифта, пальцы все еще дрожали. Но теперь это была дрожь не только страха, но и чего-то другого - предвкушения? Надежды? Возможно, просто усталости от бесконечного бегства. Лифт прибыл с звонком. Двери разъехались, обнажая пустую кабину. Рихард замер на пороге, последний миг сомнений. Затем глубоко вдохнул и шагнул внутрь. Дверь лифта закрылась с мягким шипением, отрезав последний путь к отступлению. Круспе нажал на кнопку четвертого этажа. Отходя чуть назад, он стоял, вцепившись в поручень, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. Кабина плавно тронулась вверх, и его живот сжало от внезапного ускорения - или от страха, он уже не мог отличить.  В зеркале на стене лифта отражалось его лицо - бледное, с каплями пота на лбу, с тенью недельной щетины. Глаза казались слишком большими, зрачки расширенными, как у загнанного зверя. Мужчина отвернулся, не вынося собственного отражения.  «Что я скажу? Как объясню это опоздание?»  Мысли путались, накладываясь одна на другую. Он представлял десятки вариантов, но все они разбивались о простую истину - никакие слова не изменят того, что произошло. Никакие извинения не сотрут года молчания.  Лифт замедлился, и Цвен почувствовал, как его колени подкашиваются. Он схватился за поручень обеими руками, вдруг осознав, что забыл дышать. Глубокий вдох - в легкие ворвался спертый воздух, пахнущий металлом и чьим-то дешевым одеколоном.  Дзиньк. Четвертый этаж.  Двери разъехались с болезненной медлительностью, открывая знакомый коридор - выцветшие обои, потертый линолеум, трещина в углу, которая была здесь еще десять лет назад.  И дверь. Та самая дверь.  Рихард замер на пороге лифта, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди. Его ноги словно приросли к полу.  «Я не могу. Я не готов».  Но лифт, словно подгоняя его, вдруг резко дернулся, напоминая, что здесь нельзя оставаться.  Шаг. Еще шаг.  Казалось, расстояние до двери растягивается, как в кошмарном сне. С каждым шагом в голове звучали голоса:  «Ты предатель!» «Ты сбежал!» «Ты бросил их!»  Он остановился перед дверью, поднял дрожащую руку.  И в этот момент из-за двери донесся смех - громкий, раскатистый, знакомый до боли. Смех Пауля. И что-то в Рихарде дрогнуло, сломалось, перевернулось.  Он постучал. Три быстрых удара, как в старые времена.  Наступила тишина.  Потом шаги и дверь открылась.  И вот он стоит перед Тиллем - огромным, как гора, с неизменной невозмутимостью во взгляде.  ‒ Ты опоздал. ‒ Говорит он.  Круспе открывает рот, но слова застревают в горле. И тогда Линдеманн улыбается - по-настоящему, до глаз.  ‒Но мы оставили тебе пива.    За его спиной раздается знакомый голос:  ‒ Черт возьми, наконец-то! И Рихард делает шаг вперед.  Дверь закрывается за ним. И в этот момент он понимает - он дома.

***

Студия погрузилась в тяжёлую, густую тишину, когда лид-гитарист закончил свой рассказ. Его голос, сначала дрожащий и неуверенный, к концу стал ровнее, но в нём всё ещё слышалась та горечь, что копилась годами - как старая рана, которая никогда не заживёт до конца. Он сидел, сжимая в руках почти пустую бутылку берлинского пива, пальцы нервно постукивали по стеклу, оставляя мокрые следы на потрёпанной этикетке. Каждая капля конденсата, стекающая по бутылке, казалась слезой, которую он так и не смог пролить все эти годы.  Вокруг него расположились те, кого он когда-то называл семьёй. Тилль, откинувшись на спинку кресла, скрестил массивные руки на груди - его серо-зеленные глаза, обычно пронзительные как ледяные клинки, сейчас казались задумчивыми, почти мягкими. Флаке, сидевший рядом с Шнайдером, механически перебирал клавиши ноутбука, но не печатал - просто касался их кончиками пальцев, будто ища опору в привычных движениях, в этом знакомом ритуале, который не менялся годами. Риедель, закинув ногу на ногу, смотрел в окно, где за стеклом кружили снежинки, смотрел на Берлин - город, который помнил их всех молодыми, дерзкими, полными надежд.  И Пауль.  Он сидел чуть поодаль, как будто невольно создавая между ними невидимый барьер, завернувшись в свой серый шарф - тот самый, выцветший на сгибах, с распустившимися петлями, который он носил ещё во время их первых концертов в 2000-х. Чёрная облегающая кофта подчёркивала его худощавое телосложение, джинсы - не слишком узкие, не мешковатые - выглядели так же, как двадцать лет назад, будто время не имело над ним власти. Шапка, слегка сдвинутая набок, прикрывала его взгляд, но Цвен всё равно видел. Видел, как тот напрягся, когда в рассказе прозвучали слова о Нью-Йорке, о годах одиночества, о том, как гитарист сбежал, потому что больше не мог терпеть эту невысказанную боль между ними.  ‒ Ну вот... Как-то так... ‒ Рихард опустил глаза, не в силах больше держать взгляд ни на ком, особенно на ритм-гитаристе. Его голос сорвался на последнем слове, став тише, почти шёпотом, как будто он боялся, что если скажет громче, то не сможет сдержать дрожь.  Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и неловкая, длилась дольше, чем должно было. В ней слышалось только тиканье старых часов на стене и лёгкий гул оборудования.  ‒И ты, ‒ внезапно заговорил Дум, резко нарушая молчание, ‒ нашёл деньги, чтобы ходить к психологу в Нью-Йорке, но не мог просто прилететь в Берлин и всё объяснить? - Его голос звучал резко, с призвуком обиды, которая не исчезла за все эти годы. ‒ Да мы бы наорали на тебя, отпиздили бы, чёрт возьми, но простили бы!  Слова повисли в воздухе, острые, как нож, вонзившийся между рёбер.  Круспе сжал бутылку сильнее, так что стекло затрещало под его пальцами.  ‒Ну а что я мог поделать? ‒ Его голос звучал тише, чем хотелось бы, сдавленно, будто кто-то сжимал ему горло. ‒ Я был вынужден это сделать.  Он не повернулся в сторону Хайко, не посмотрел на него, но все в комнате поняли, о ком речь. В воздухе повисло невысказанное обвинение, тяжёлое и неоспоримое.  Тот не шевельнулся. Он сидел, чуть сгорбившись, но старался держаться - улыбался, когда Кристоф начал подкалывать лид-гитариста, смеялся, когда тот в ответ что-то буркнул. Но его смех был слишком громким, слишком натянутым, неестественным, как маска, за которой пряталось что-то большее.  ‒Ты не переживай, ‒ барабанщик хлопнул Рихарда по плечу, и в его голосе появились нотки старого доброго подтрунивания, ‒ у нас и правда был план изначально, когда Тилль сказал, что ты приедешь.  ‒ Да, ‒ Пауль наконец поднял глаза, и в них мелькнул огонёк старой дерзости, той самой, что сводила Круспе с ума двадцать лет назад, ‒ я уже хотел стоять с гитарой у двери, чтобы, как только ты зайдешь, треснуть тебе хорошенько.  Все рассмеялись, даже Цвен. Но его смех был коротким, прерывистым, больше похожим на нервный выдох. Он украдкой взглянул на Ландерса, и в тот же момент их глаза встретились - и всё внутри сжалось в комок ледяной боли.  Он знал.  Знал, что Хайко чувствует то же самое. Знал, что тот ненавидел себя за это. Знал, что между ними всё было потеряно ещё тогда, в 2003-м, после той злополучной репетиции, после того удара, после всех тех слов, которые нельзя было взять назад.  Но знать - не значило перестать чувствовать.  Каждый раз, когда Пауль смеялся, Рихард смотрел на него - на его губы, на морщинки у глаз, которые стали заметнее за эти годы, на то, как его шарф слегка сползал, обнажая шею, на знакомое движение бровей, когда тот шутил.  И каждый раз сердце ныло, замирало, кричало внутри от бессилия, от невозможности ничего изменить.  Он любил его. Любил так, что это было почти невыносимо.  И Ландерс знал.  Но они оба делали вид, что ничего нет.  Потому что иначе - снова боль. Снова бегство. Снова годы молчания.  Круспе отхлебнул пиво, но вкус казался пресным, как пепел. Он сидел среди них, среди тех, кого когда-то называл семьёй. И всё же чувствовал себя чужим. Особенно рядом с ритм-гитаристом. Особенно сейчас, когда тот смеялся, стараясь казаться веселым, но его глаза оставались пустыми.  Как и его собственные.  Где-то в глубине души мужчина понимал, что эта встреча - последний шанс. Последняя возможность что-то исправить. Но слова застревали в горле, а пальцы сами сжимались в кулаки при одном только воспоминании о том, как он ударил Ландерса тогда, в 2003-м.  И самое страшное было то, что даже сейчас, спустя столько лет, он не был уверен, сможет ли сдержаться, если Хайко снова посмотрит на него так, как тогда - с этой смесью вызова и чего-то ещё, чего Цвен так и не смог забыть.  Поэтому он просто сидел, пил своё пиво и делал вид, что всё в порядке.  Как и все они. Как и Пауль, чей смех звучал всё громче, всё неестественнее, пока не превратился в какой-то почти истерический хохот, от которого у Рихарда сжалось сердце. Но никто не подал виду. Никто никогда не подавал.  Так было проще. Так было безопаснее. Так они и жили все эти годы. За окнами студии уже сгущались ранние зимние сумерки. Солнце, едва пробивавшееся сквозь облака весь день, окончательно скрылось за плотной пеленой пасмурного неба, оставив после себя лишь холодный, рассеянный свет, который едва ли мог называться дневным. В студии пришлось включить все лампы, и их желтоватый свет смешивался с синевой угасающего дня, создавая странную, почти мистическую атмосферу.  Через некоторое время группа решила заняться написанием нового альбома. Студия наполнилась энергией творческого процесса. Тилль, сидя в углу с блокнотом, покрывал страницы плотными строчками текста, затем яростно зачёркивал их, оставляя лишь отдельные удачные фразы. Его губы шевелились, когда он пробовал ритмику стихов, иногда он резко вскидывал голову и произносил вслух особенно удачную строку, ожидая реакции остальных. ‒ Слушайте... ‒ Начинал он, и все замолкали, поворачиваясь к нему, ‒ это должно звучать так... И слова, рождённые в муках творчества, обретали жизнь в пространстве студии. Флаке, погружённый в мир синтезаторов, создавал сложные звуковые полотна. Его пальцы порхали над клавишами, выискивая тот единственный аккорд, который станет эмоциональным центром композиции. Он пробовал разные варианты: то мрачные и давящие, то неожиданно лиричные, иногда резко останавливался, делал пометки в ноутбуке, затем снова погружался в звуковую палитру. ‒ Попробуем вот так... ‒ Говорил он, и студия наполнялась новыми, необычными тембрами. Шнайдер, устроившись за барабанной установкой, отрабатывал ритмические рисунки. Его палочки выстукивали сложные полиритмии, затем внезапно сбрасывали темп до простого, но мощного бита. Он экспериментировал с тембром, регулируя натяжение пластиков, добиваясь именно того звука, который виделся ему внутренним слухом. Иногда он вступал в немой диалог с Оливером - их взгляды пересекались, и следующий такт уже звучал по-новому, как будто они читали мысли друг друга. Ларс, примостившись на стуле с бас-гитарой, создавал плотную ритмическую основу. Его пальцы легко скользили по грифу, находя неожиданные ходы, которые преображали всю композицию. Он то подходил к Лоренцу, чтобы обсудить какой-то звуковой нюанс, то перебрасывался репликами с Линдеманном о структуре песни. Ландерс, устроившись на диване с гитарой, был полностью погружён в поиск идеального звучания. Его пальцы, покрытые тонкими шрамами от струн, перебирали аккорды, находили неожиданные гармонические ходы. Иногда он начинал играть что-то лиричное и проникновенное, чтобы через мгновение резко перейти на жёсткие пауэр-аккорды. Его лицо отражало всю гамму эмоций - от сосредоточенного напряжения до мгновений творческого озарения, когда находился особенно удачный ход. Рихард, сидя напротив него, ловил каждое движение его рук. Когда тот находил особенно удачную последовательность, их взгляды встречались - и лид-гитарист тут же подхватывал мелодию, развивая её на своей электрогитаре. Они играли, не сговариваясь, как будто годы разлуки ничего не значили, как будто между ними не было той болезненной ссоры. Их гитары то вели тихий диалог, то вступали в страстный спор, то сливались в идеальной гармонии. В какой-то момент Хайко начал играть что-то неуловимо знакомое - отголосок старой, никогда не записанной песни, которую они сочиняли вместе в далёком 1999 году. Цвен замер на мгновение, узнав эти аккорды, затем осторожно вплелся в мелодию. Их инструменты зазвучали в унисон, и на лице Пауля появилась едва заметная, но искренняя улыбка. В этот момент казалось, что время повернуло вспять. Тилль, наблюдавший за этой немой сценой, вдруг начал напевать новые строки, которые идеально ложились на рождающуюся музыку. Кристиан тут же подхватил мелодию, добавив к ней синтезаторную партию, которая придала звучанию космический оттенок. Дум и Оливер почти одновременно вступили, создавая мощную ритмическую основу. Когда все элементы сошлись, группа устроила первый полный прогон. Звук заполнил студию - мощный, живой, наполненный эмоциями. Даже технический персонал замер, прислушиваясь к рождающейся музыке. В этом моменте было что-то магическое - казалось, сама вселенная на мгновение задержала дыхание. Во время одного из таких прогонов, Рихард поднял глаза и увидел, как Пауль смотрит на него - не просто бросает взгляд, а смотрит так, как в лучшие времена их творческого союза. В его глазах читалось восхищение, профессиональная гордость и что-то ещё... Что-то глубоко личное, что заставило сердце Круспе бешено колотиться. Этот взгляд стал одновременно и радостью, и болью, напомнив обо всём, что было между ними, и обо всём, что могло бы быть. Не выдержав внутреннего напряжения, Цвен резко встал: ‒ Я на балкон. Перекур. ‒ Бросил он и вышел из студии, оставив за спиной недоумённые взгляды. Мужчина резко распахнул дверь на балкон, и ледяной воздух ударил ему в лицо, словно оплеуха, пробираясь под одежду, цепляясь за кожу колючими пальцами зимы. Он судорожно достал пачку сигарет, пальцы дрожали так сильно, что несколько штук выскользнули и рассыпались по бетонному полу, одна даже закатилась под перила, будто последний шанс ускользнул в темноту. Наконец зажав одну между губами, он чиркнул зажигалкой - пламя прыгало в такт его неровному дыханию, отказываясь подчиняться, будто сама вселенная не желала дать ему даже этой маленькой передышки. Первая затяжка обожгла легкие, но он втянул дым глубже, будто пытался заполнить им пустоту, разрывающую грудь изнутри, эту черную дыру, которая образовалась в тот момент, когда в воспоминаниях его кулак встретился с лицом Ландерса. Металлические перила были ледяными, но он впился в них пальцами, чувствуя, как холод прожигает кожу, оставляя на ней следы, которые, возможно, никогда не исчезнут - как и следы сегодняшнего дня. Это была хоть какая-то реальность, хоть что-то, что удерживало его здесь на этом балконе, в этом мире, где он больше не понимал, как существовать, где каждое движение давалось с трудом, будто он плыл против течения, захлебываясь в собственных мыслях. «Ты мразь. Ничтожество. Ты ударил его. Ты сбежал!» Мысли кружились в голове, как снежинки в предзимнем воздухе - хаотично, без смысла, только белый шум боли, от которого не было спасения. Он снова затянулся, но сигарета не помогала, ничто не могло заглушить этого… Этого ужасающего осознания, что он все еще любит его, любит так, что готов разорваться на части, что даже сейчас, после всего, он бы отдал все, чтобы вернуться на несколько лет назад и все исправить. Губы дрожали, глаза предательски жгло, он резко запрокинул голову, глядя в пасмурное небо - серое, тяжелое, бесконечное, как его вина. «Не плачь. Не смей плакать. Ты не имеешь права.» Но слезы уже подступали, горячие и ненавистные, он сжал веки, чувствуя, как по щекам скатывается предательская влага, как она смешивается с холодным ветром, оставляя на коже ледяные дорожки. «Я не могу. Я не могу так больше.» Его колени подкосились, и он всей тяжестью обрушился на перила, судорожно сжимая их, словно боясь, что, если отпустит - развалится на куски прямо здесь, на этом проклятом балконе, где даже воздух казался чужим. Где-то внутри рвалась наружу давно похороненная правда - он хотел вернуться туда, в студию, схватить Пауля за лицо и... И что? Попросить прощения? Признаться? Признаться в том, что все это время боялся собственных чувств, что эта злость была лишь маской, за которой скрывалось нечто большее, нечто такое, от чего у него перехватывало дыхание? Он сдавленно засмеялся, и этот звук больше походил на стон, на крик загнанного в угол зверя, который не понимает, как выбраться из ловушки, которую создал себе сам. Сигарета догорала, пепел осыпался на пальцы, но он не чувствовал боли - внутри горело куда сильнее, это был пожар, который он не мог потушить, пламя, пожирающее его изнутри. Из приоткрытой двери донеслись обрывки музыки - их музыки, той самой, которую они писали вместе, сидя плечом к плечу, смеясь над неудачными аккордами, споря о ритме, но всегда находя компромисс. И смех. Смех Хайко. Тот самый, который когда-то заставлял его сердце биться чаще, а теперь резал, как нож. Цвен сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя на коже полумесяцы, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось у него внутри. «Ненавижу. Ненавижу себя за это. За то, что не могу забыть. За то, что все еще...» Он сделал последнюю затяжку, затем швырнул окурок вниз, наблюдая и доставая очередную сигарету, как тот исчезает в серой дымке берлинского вечера, будто и не было его вовсе. Остаться здесь? Или вернуться? Выбора не было… Дверь балкона скрипнула, и холодный воздух рванулся внутрь, смешиваясь с дымом от новой сигареты Рихарда. Он не обернулся - знал эти шаги, этот звук дыхания, прерывистого, будто Пауль бежал сюда, хотя шел медленно.  ‒ Место занято? ‒ Голос Ландерса был глух, словно присыпан пеплом.  Круспе молча отодвинулся, давая место у перил. Ритм-гитарист прислонился к ограждению, доставая пачку, и в этот момент рукав его черного пальто зацепился за шарф. Тот самый.  Молчание длилось дольше, чем нужно. Только угли сигарет пульсировали в такт невысказанным мыслям.  ‒Я… ‒ Хайко замер, затягиваясь так глубоко, что глаза его сузились от напряжения. ‒ Я не хотел, чтобы ты так понял мой взгляд. Извини.  Цвен ощутил, как что-то горячее подкатывает к горлу. «Так понял? Как еще можно было понять эти глаза, смотревшие на него в студии, будто сквозь годы, сквозь всю эту ложь, прямо в ту ночь в 97-м, когда они…»  ‒ Ничего страшного, ‒ он выдохнул дым, наблюдая, как тот растворяется между ними. ‒ Я понимаю.  Тишина снова сомкнулась, тяжелая, как снеговая туча. Где-то внизу проехал трамвай, звеня рельсами, будто напоминая: город живет, пока они застыли здесь, в этом кривом зеркале прошлого.  ‒ И извини меня за тогда. В 1998-м. ‒ Ритм-гитарист говорил, глядя в темноту, будто слова адресовал не лид-гитаристу, а призраку их молодости. ‒ Я был не прав и все испортил.  Сигарета выпала из пальцев Рихарда. Он даже не услышал, как та ударилась о бетон.  ‒ Что?.. ‒ Голос его сорвался, став чужим. «Это Пауль извиняется? Пауль, который тогда оттолкнул его со словами «это пиздец, Круспе, мы же не педики»?  ‒ Ты же не помнишь, что тогда было? ‒ Ландерс наконец повернулся к нему, и в его глазах стояло что-то невыносимое - рана, которая никогда не затянулась.  Рихард сглотнул. Помнил. Каждый крик, удар по лицу, каждый вздох, каждое язвительное слово, и как страх все перечеркнул.  ‒ Помню… ‒ Прошептал он.

Воспоминание, 1998 год

Концерт в Берлине был адом - не метафорическим, не поэтическим преувеличением, а настоящим, физически ощутимым пеклом, где пламя, вырывающееся из пиротехнических установок, лизало спины музыкантов, оставляя на их коже липкие следы пота, смешанного с копотью и тревогой. Зал «Wuhlheide», заполненный до отказа, гудел, как раненый зверь, тысячи голосов сливались в единый первобытный рёв, оглушающий, давящий, заставляющий кровь быстрее бежать по венам, но лид-гитарист, стоявший на сцене, залитой слепящим светом прожекторов, слышал лишь одно - сбившееся, учащённое дыхание Пауля, доносящееся справа от него, такое близкое, такое знакомое, что казалось, будто оно звучит у него внутри, сливаясь с бешеным стуком собственного сердца.  Они вышли на сцену под грохочущие первые аккорды «Spiel mit mir», и с первых же нот воздух вокруг стал густым, тяжёлым, словно наполненным расплавленным металлом, которым было трудно дышать, но одновременно невозможно надышаться. Гитара в руках Рихарда, раскалённая от света софитов и напряжения, жгла ладони, струны впивались в кончики пальцев, оставляя на них красные отметины, но эта боль была приятной, желанной даже - хоть что-то настоящее, хоть что-то, что он мог контролировать, в этом безумном мире, где всё выходило из-под контроля, особенно когда рядом был Ландерс, особенно когда его глаза, голубовато-зеленые и пронзительные, встречались с его взглядом, заставляя что-то сжиматься в груди.  А потом началось «Asche zu Asche» - и мир взорвался.  Пламя, вырвавшееся из микрофонов, осветило сцену на мгновение, превратив её в адское подобие, где тени музыкантов, искажённые и преувеличенные, метались по стенам, а тепло, исходящее от огня, обжигало лица, заставляя щуриться. Хайко, стоявший слишком близко к своему микрофону, резко дёрнулся назад, но было поздно - языки пламени лизнули его пальцы, сжимающие гриф гитары, оставив на коже болезненное покраснение, проступающее сквозь слой пота и сценического грима. Он не вскрикнул, не застонал, лишь губы его сжались в тонкую белую ниточку, а глаза, обычно такие выразительные, стали пустыми, стеклянными, будто он ушёл куда-то глубоко внутрь себя, туда, где боль не могла до него добраться.  Цвен видел это.  Видел, как старший замер на мгновение, как его веки дрогнули, как пальцы, обожжённые и покрасневшие, слегка дрожали, прежде чем снова сжали гриф, играя яростнее, агрессивнее, будто пытаясь выжечь эту боль музыкой, превратить её во что-то осязаемое, во что-то, что можно контролировать. И в груди у лид-гитариста что-то сжалось, заставив сердце биться чаще, а пальцы сами собой ослабили хватку на грифе, будто тело, не слушаясь разума, хотело броситься вперёд, проверить, помочь, убедиться, что всё в порядке – но разум, холодный и расчётливый, тут же набросился на эту мысль, язвительно шепча: «Нахуй?! Почему тебе не плевать? Он же мужик, сам справится!» Но тело не слушалось.  Глаза снова и снова возвращались к Паулю, к его рукам, к тому, как он теперь избегал касаться микрофона, как его движения стали резче, угловатее, будто каждое касание струн отдавалось новой волной боли, которую он отчаянно пытался скрыть, подавить, превратить в энергию, выплеснуть в музыку.  Зал ревел, сотрясаемый мощью звука, тысячи рук тянулись к сцене, лица, искажённые экстазом, сливались в единое море, но Рихард больше не видел их - всё его внимание было приковано к тому, что происходило справа от него, к тому, как Ландерс, стиснув зубы, продолжал играть, будто ничего не случилось, будто его пальцы не пылали, будто внутри него не клокотала та же ярость, что и у Круспе, только направленная не наружу, а внутрь, на самого себя.  «Подойди. Проверь. Скажи что-нибудь». ‒ Шептал какой-то настырный внутренний голос, но ноги не двигались, будто вросли в сцену, будто страх… Нет, не страх. Стыд. Это зараза сковала их намертво. Потому что, если он подойдёт - все увидят. Потому что, если он дотронется - это будет значить слишком много. Потому что где-то глубоко, под слоями отрицания и гнева, он боялся не реакции Хайко, не косых взглядов со стороны, а того, что сам почувствует, коснувшись его кожи, ощутив тепло его тела, услышав его дыхание так близко.  Играя яростнее, рванув струны так, что пальцы заныли от напряжения, Рихард пытался заглушить этот внутренний диалог, превратить его в музыку, в звук, в нечто, что можно контролировать. Но гитара выла, толпа ревела, а в голове крутился только один проклятый вопрос: «Почему он не остановился? Почему не ушёл? Почему терпит?» ‒ И ответ, который он ненавидел больше всего: «Потому что он сильнее тебя. Потому что он не боится боли. Потому что ты - трус».  Последний аккорд прокатился по стадиону подобно раскату грома, и в тот же миг все прожекторы разом погасли. Густая, почти физически ощутимая тишина накрыла переполненный стадион, где за секунду до этого бушевало море криков и аплодисментов. Тысячи зрителей замерли в недоумении, их дыхание стало слышно даже на сцене - этот коллективный вздох удивления напоминал шум прибоя в темноте. В кромешной тьме сцены лид-гитарист стоял неподвижно, его пальцы все еще судорожно сжимали гриф гитары. Где-то рядом слышался сдавленный стон Пауля - тот старался не показывать боль, но обожженные пальцы, должно быть, пылали адским огнем. Рихард чувствовал, как его собственное сердце колотится так сильно, что, кажется, его стук слышен на весь стадион. ‒ Твою мать… ‒ Прошептал кто-то из техников в темноте. Свет внезапно вспыхнул - один-единственный прожектор выхватил из темноты массивную фигуру Тилля. Его лицо, обычно такое экспрессивное на сцене, сейчас было странно неподвижным. Он сделал несколько тяжелых шагов к краю сцены, и когда заговорил, его бас-баритон, обычно такой мощный, звучал необычно мягко: ‒ Дамы и господа... Тысячи лиц в зале повернулись к нему, отражая тревогу и недоумение. ‒ Мы вынуждены прервать концерт на короткое время, ‒ Тилль говорил медленно, тщательно подбирая слова. ‒ Во время последнего номера наш гитарист получил небольшую травму. Нам нужно время, чтобы обработать ожоги и проверить оборудование. В толпе пронесся встревоженный гул. Кто-то с первых рядов крикнул: «все в порядке!» и этот возглас подхватили сотни голосов. Волна поддержки покатилась по трибунам, люди начали скандировать: «Ra-mm-stein! Ra-mm-stein!» Тилль кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то теплое. ‒ Danke schön. Мы вернемся через двадцать минут. ‒ Пообещал он, прежде чем свет снова погас. На сцене началась лихорадочная деятельность. Техники с фонариками метались между аппаратурой, проверяя провода. А группа после объявления молча покинула сцену, пробираясь в полутьме за кулисы. Их шаги гулко отдавались в пустом коридоре, ведущем к гримерке. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав последние звуки уходящей толпы и грохот разбираемой аппаратуры. Воздух внутри был спёртым и тяжёлым, пропитанным запахом пота, пороховой гарью от пиротехники и едким ароматом алкоголя. Жёлтый свет тусклых ламп, мерцающих как умирающие звёзды, отбрасывал неровные тени на стены, окрашенные в выцветший зелёный цвет. Эти пятнистые тени ползали по лицам музыкантов, подчёркивая морщины усталости и следы сценического грима, превращая знакомые черты в незнакомые, почти чужие маски. На липком, от пролитых напитков стола, валялись смятые банки пива, окурки с обкусанными фильтрами и стаканы с мутными остатками алкоголя. В углу тикали старые настенные часы - их металлический звук, похожий на удары крошечного молоточка по наковальне, резал тишину, смешиваясь с тяжёлым дыханием уставших людей. В комнате стояла та особая, давящая тишина, которая бывает только после слишком эмоциональных выступлений, когда адреналин ещё пульсирует в венах, но тело уже требует отдыха. Пауль сидел на потрёпанном кожаном диване, вцепившись здоровой рукой в подлокотник до побеления костяшек. Его другая рука лежала на колене, пальцы красные и опухшие, с облезшей кожей, похожие на варёных раков. Флаке, склонившись над ним с профессиональной сосредоточенностью, аккуратно прикладывал холодный компресс. Марля шипела, соприкасаясь с воспалённой кожей, и Ландерс непроизвольно дёргался, но тут же сжимал челюсти, не издавая ни звука. Капли пота медленно скатывались по его вискам, оставляя блестящие следы на запылённой коже. Линдеманн, опёршись локтями о стол, наливал себе воду в стакан дрожащими руками. Лёд в стакане звенел, как разбитое стекло. ‒ Блядь, Пауль, ну как ты так? ‒ Его голос звучал хрипло, осипшим от концертного крика, но в глубине уставших глаз читалось неподдельное беспокойство. ‒ Да это ерунда. ‒ После этих слов, ритм-гитарист сделал большой глоток воды из бутылки, морщась, и провёл рукой по лицу, стирая пот и остатки грима.</i> Кристоф, развалившись в кресле как мешок с костями, наблюдал за происходящим с характерной для него язвительной ухмылкой. ‒ Ну да, конечно, ерунда, ‒ проворчал он, закуривая очередную сигарету. ‒ А потом удивляешься, почему к концу тура у тебя вместо рук - сплошные шрамы. Дым клубился вокруг его головы, создавая призрачный ореол. Оливер, обычно молчаливый, на этот раз не выдержал. ‒ Надо бы пиротехников предупредить, чтобы аккуратнее были, ‒ пробормотал он, отхлебывая пиво из банки. ‒ Или ты, Пауль, наконец научишься держаться подальше от огня. Его голос звучал устало, но в нём слышались нотки искреннего беспокойства. И только Рихард не двигался. Он сидел в самом углу комнаты, спиной к стене, с недопитой бутылкой воды в онемевших пальцах. Его взгляд, остекленевший и пустой, был прикован к ритм-гитаристу, но мысли, казалось, витали где-то далеко за пределами этой душной гримёрки. Губы его были плотно сжаты, а в глазах читалась странная смесь вины, растерянности и чего-то ещё, чего он сам не мог определить. Казалось, он застрял в каком-то промежуточном состоянии между желанием подойти и страхом сделать этот шаг. А Тот... Хайко молча смотрел на него в ответ. Его глаза, обычно такие выразительные, сейчас были пустыми и уставшими, но в их глубине таился немой вопрос: «и что? Ты и сейчас ничего не скажешь?» Этот взгляд жёг лид-гитариста сильнее любого концертного огня, проникая прямо в душу, в самое сердце той бури, что бушевала внутри него уже который месяц. Тишина между ними гудела, как обесточенный усилитель после мощного аккорда - громче любых слов, глубже любой боли. Она заполнила всю комнату, несмотря на редкие реплики остальных, несмотря на скрип дивана и звон стекла. Это была живая, осязаемая тишина, тяжёлая, как свинец, и такая же ядовитая. ‒ Ладно, ‒ не выдержав, Тилль стукнул по столу ладонями, что в допитом стакане зазвенели кубики льда. ‒ Я пойду все-таки предупрежу пиротехников, а остальные принесут еще аптечные средства. ‒ Добавил он, подходя к выходу и зазывая всех коллег за собой. Тяжелая дверь вновь захлопнулась за уходящими участниками группы, оставив в помещении гулкую тишину, нарушаемую только прерывистым дыханием Пауля и навязчивым тиканьем часов. Рихард сидел в углу, сжав кулаки до побеления, чувствуя, как каждая клетка его тела напряжена до предела. Воздух между ними стал густым, насыщенным невысказанными словами и годами накопленной болью. ‒ Все еще больно? ‒ Голос лид-гитариста прозвучал неестественно хрипло, будто прошел через тернии сомнений, прежде чем сорваться с губ. Его пальцы нервно постукивали по бутылке с водой, оставляя мокрые следы. Ландерс сидел, сгорбившись, его обожженная рука лежала на колене, пальцы слегка подрагивали. Он медленно поднял взгляд, и в его глазах Круспе увидел бурю - гнев, разочарование, боль, которые копились годами. Но Хайко молчал. Это молчание резало хуже любых слов. ‒ Может, ты что-нибудь ответишь? Я тут переживаю за тебя! ‒ Цвен, ставя бутылку на тумбочку, резко встал с места и шагнул вперед, его голос сорвался на крик. В груди что-то болезненно сжалось - он ненавидел эту слабость, эту потребность знать, что с этим ненормальным все в порядке. ‒ На какой черт ты это делаешь? ‒ Наконец прозвучало в ответ. Голос старшего был холодным, как сталь, но в нем дрожали подавленные эмоции. Он поднялся с дивана, лицо исказила гримаса боли - физической и душевной. ‒ В смысле на какой черт?! Может, потому что я боюсь за твое здоровье?! ‒ Рихард чувствовал, как теряет контроль, как годы сдерживаемых чувств рвутся наружу. Его руки дрожали, в висках стучало, а в глазах стоял туман ярости. ‒ Слушай, не обманывай себя и меня в первую очередь. Тебе неинтересно знать, как я, и мы давно это выяснили. ‒ Ритм-гитарист говорил медленно, подчеркивая каждое слово, его глаза сверкали ледяным блеском. Он сделал шаг вперед, и Круспе почувствовал запах его духов, смешанный с потом и гарью - такой знакомый, такой родной и такой ненавистный сейчас. ‒ Ты придурок, Ландерс?! ‒ Вырвалось у Цвена прежде, чем он успел подумать. Его голос звучал чужим, полным яда и боли. ‒ Это ты придурок! Самым конченным оказался! ‒ Хайко резко двинулся вперед, его дыхание стало частым, неровным. ‒ Ты никогда не заботился обо мне, а использовал. Все эти годы... Ты просто использовал меня! Младший ощутил, как почва уходит из-под ног. Его сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон, а перед глазами мелькали обрывки воспоминаний - их поцелуи, их стон, их... Тот вечер в 97-м. Он чувствовал, как злость поднимается по телу, горячая, всепоглощающая, готовая вырваться наружу. ‒ Вот скажи мне, было классно использовать тогда в туалете в 97 году? Что тебе мало баб, и ты решил и на мне отыграться!? ‒ Слова Пауля вонзились, как нож. Лид-гитарист увидел в его глазах ту самую боль, которую сам когда-то причинил. ‒ Да пошел ты! Ты не знаешь, что я чувствую по отношению к тебе! ‒ крикнул Рихард, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Он ненавидел эту слабость, эту уязвимость, которую мог вызвать только Ландерс. ‒ Да!? Неужели!? ‒ Ритм-гитарист истерически засмеялся, и этот звук резанул по нервам. ‒ Бедного Рихарда никто не понимает, какой ужас. Ты гребаный эгоист, который жалеет только себя, но не других. Ты носишься только со своими внутренними отрицаниями, наплевав на то, что я чувствую! Тот стоял, словно парализованный. Каждое слово било по больному, задевая самые потаенные страхи. Он чувствовал, как его загоняют в угол, как все защитные механизмы рушатся под напором этой правды. Злость кипела в крови, требуя выхода. ‒ Так что знаешь что, Круспе? Это пиздец, мы с тобой не педики, поэтому... Удар пришелся неожиданно даже для самого лид-гитариста. Его кулак со всей силы врезался в челюсть Хайко, послышался глухой звук удара по плоти. Прежде чем осознать происходящее, он уже вцепился в сценический костюм Пауля, тряся его, чувствуя, как жар от обожженных пальцев, которые легли на его запястье, проникают сквозь кожу. ‒ Заткнись... Заткнись, иначе я убью тебя прямо здесь. Ты такая тварь, которая орет на всю гримерку какую-то херь. ‒ Прошипел Цвен, чувствуя, как его голос дрожит от нахлынувших эмоций. В глазах стоял туман, а в груди горел огонь. ‒ Херь? Ну да... Знаешь что? Ты трус. Гребаный трус. ‒ Пауль вытер кровь с уголка рта, его глаза сверкали яростью и... Чем-то еще. Болью? Разочарованием? В этот момент дверь распахнулась, и в гримерку ворвались остальные участники группы. Ландерс резко оттолкнул Круспе и, не сказав ни слова, выбежал наружу, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Рихард остался стоять посреди гримерки, его кулаки все еще были сжаты, дыхание прерывисто. Он поднял глаза на вошедших - Тилля с коробкой медикаментов, Флаке с холодным компрессом в руках, Шнайдера и Риеделя, застывших в дверях. Их лица отражали шок, недоумение, вопросы, которые они боялись задать. ‒ Что... Что здесь произошло? ‒ Осторожно спросил Линдеманн, его голос звучал неестественно тихо для такого крупного человека. Цвен не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как ярость сменяется опустошением, как реальность медленно возвращается. Где-то в глубине души он понимал - что-то сломалось между ними навсегда. И самое страшное было то, что часть его не жалела об этом. Только когда он разжал кулаки, то увидел на своих пальцах следы чужой крови. Крови Пауля. И в этот момент что-то внутри него разорвалось на части.

Наши дни

Воспоминание испарилось с последними словами, оставив после себя лишь горький привкус на языке. Теперь они снова стояли здесь, на этом прокуренном балконе, где когда-то столько раз курили вместе - до всего, до той ночи, после которой ничего уже не могло быть по-прежнему. Берлинское небо нависало над ними тяжелым свинцовым покрывалом, затянутое плотной пеленой зимних облаков. Холодный ветер, пробираясь сквозь одежду, заставлял Рихарда сутулиться, пряча подбородок в воротник черной куртки, но он знал - этот холод был ничто по сравнению с тем ледяным оцепенением, что сковало его душу все эти годы.  Мужчина сделал глубокую затяжку, чувствуя, как дым заполняет легкие, обжигает, но не согревает. Глаза его, уставшие и покрасневшие от бессонных ночей, неотрывно следили за движением пепла на кончике сигареты - как будто в этом тлеющем огоньке была заключена вся их история.  ‒ Я не хотел, чтобы так произошло... Это ты меня извини... ‒ Голос прозвучал неестественно хрипло, слова, будто продираясь сквозь годы молчания, падали в ледяную тишину между ними.  Пауль, стоявший в полуметре, прислонившись к перилам, медленно повернул голову. Его лицо, освещенное бледным светом, казалось высеченным из камня - резкие скулы, глубокие морщины у глаз, которые раньше смеялись так часто, а теперь хранили лишь усталость. Он выпустил дым через нос, прежде чем ответить:  ‒ А я не хотел тебе такое говорить... ‒ Я знаю. Тишина повисла между ними, густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь далекими звуками просыпающегося города. Где-то внизу заскрипели тормоза трамвая, кто-то громко засмеялся, жизнь шла своим чередом, не обращая внимания на двух мужчин, застрявших в прошлом.  Круспе сжал перила, чувствуя, как металл холодит пальцы сквозь тонкие кожаные перчатки. ‒ Но я был подонком, который заслужил такое… Ландерс резко повернулся, его глаза, обычно такие спокойные, вспыхнули. ‒ Нет, давай не будем об этом. ‒ Хорошо. Еще одна затяжка. Еще один вздох, превращающийся в пар на холодном воздухе. Цвен почувствовал, как в груди что-то сжимается - все эти годы он носил в себе этот груз, и теперь, когда наконец попытался заговорить, слова казались такими беспомощными, такими... Ненужными. ‒ Как там Ариэлла? Как сын? По Инстаграму у Эмиля вроде все хорошо. Уголок рта Пауля дрогнул в подобии улыбки. ‒ О, это да. Жизнь у него бурлит как никогда. Ему это нравится... Он заговорил быстро, с той особой теплотой, которая появлялась только когда речь заходила о сыне. Руки сами собой рисовали в воздухе аккорды, голос становился громче, живее.  Лид-гитарист слушал, кивал, и ему становилось чуть легче. Это был их старый трюк - когда напряжение между ними достигало предела, один из них всегда находил способ перевести разговор на Эмиля. Парень был их общей невинной темой, якорем, за который можно было ухватиться, когда все остальное уже тонуло. Но вдруг старший замолчал, прежде чем добавить тише: ‒ А с Ариэллой я расстался. Цвен почувствовал, как что-то ёкнуло внутри. ‒ С чего вдруг? ‒ Спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. ‒ И давно? ‒ Год назад где-то. ‒ Пауль отвернулся, затягиваясь так глубоко, что сигарета осыпалась пеплом. ‒ Там запутанная история, не хотелось бы вспоминать. ‒ Ладно. Они стояли так еще несколько минут, курили, смотрели, как город засыпает под ними - машины, люди, жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. Потом, без слов, потушили сигареты и вернулись в студию - к гитарам, к музыке, к тому, что пока еще могло их связывать. 

***

Берлинская ночь окутала город ледяным покрывалом. За окнами профессиональной студии звукозаписи в районе Кройцберг, где «Rammstein» работали над новым материалом, мороз рисовал причудливые узоры на стеклах. Температура опустилась до -10°C - необычно холодно для начала зимы. Уличные фонари отражались в покрытых инеем тротуарах, создавая ощущение, будто весь город погрузился в серебристую дымку. В студии, напротив, царила напряженная творческая атмосфера. Часы показывали семнадцать минут двенадцатого, когда последние аккорды новой композиции, предназначенной стать открывающим треком будущего альбома, затихли в воздухе. Это была их первая полноценная совместная работа за последние годы - первая, где все шесть участников снова собрались вместе после долгого перерыва. Тилль, сидевший напротив вокальной кабине, откинулся на спинку кожаного кресла, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Его мощная грудная клетка еще вздымалась от недавнего напряжения - он только что записал финальный дубль вокальной партии. На мониторе перед ним замерли звуковые волны - резкие, агрессивные, идеально ложившиеся на ритмическую основу. ‒ Черт… ‒ Прошептал он, изучая график. Его низкий баритон, слегка охрипший от напряжения, звучал почти с благоговением. ‒ Это... Это именно то, что нам нужно. Именно так должен начинаться альбом. Дум, сидевший за ударной установкой в дальнем углу студии, выпустил барабанные палочки из потных ладоней. Его мощные плечи заметно опустились - за последние три часа он выложился по-настоящему, оттачивая сложный ритмический рисунок, который они с Паулем придумали на прошлой неделе. Футболка музыканта прилипла к спине, обрисовывая рельеф мышц. ‒ Боже… ‒ Пробормотал он, вытирая лицо полотенцем. ‒ Не помню, когда мы в последний раз работали так интенсивно. Это... Это как в старые добрые времена. Оливер, отложивший свою бас-гитару на специальную стойку, потянулся к бутылке минеральной воды. Его длинные пальцы, покрытые тонкими шрамами от многолетней игры, дрожали от усталости. Он сделал несколько жадных глотков, после чего его взгляд невольно переместился к Рихарду, стоявшему у запотевшего окна. ‒ Особенно учитывая... ‒ Ларс намеренно сделал паузу, ‒ ...что мы наконец-то собрались в полном составе. Как раньше. Круспе не ответил. Он стоял, прислонившись плечом к холодному стеклу, и курил, наблюдая, как морозные узоры расползаются по поверхности. В студии было душно - пять взрослых мужчин, работающее оборудование, накаленные эмоции, но он все равно чувствовал внутренний холод. Тот самый, что поселился в его груди после того разговора на балконе несколько минут назад. Его гитара лежала на кожаном диване, все еще подключенная к усилителю. За последние три часа он буквально выжал из инструмента все, на что тот был способен. Пальцы горели, на подушечках уже начали появляться волдыри, но это была приятная боль. Боль творчества. На противоположной стороне студии Пауль склонился над своей гитарой. Его пальцы - уже почти зажившие после тех злополучных ожогов, но все еще сохранявшие легкую розоватость - механически проверяли строй. Он избегал смотреть в сторону Цвена, но каждое его движение, каждый вздох казались намеренно сдержанными, будто он боялся нарушить хрупкое перемирие, установившееся между ними. ‒ Рих? ‒ Линдеманн повернулся к нему, откидывая светлые пряди влажных волос со лба. ‒ Твое мнение? Мы двигаемся в правильном направлении? Лид-гитарист сделал последнюю затяжку, прежде чем раздавить окурок в переполненной пепельнице. Дым вырвался из его легких медленной струйкой, растворяясь в желтом свете студийных ламп. ‒ Мы работаем дальше. ‒ Его голос прозвучал твердо, но без привычной резкости. В нем чувствовалась усталость, но и решимость тоже. Хайко поднял голову, его пальцы замерли на грифе. ‒ Уже почти полночь. ‒ Заметил он. ‒ Может, хватит на сегодня? Младший повернулся к нему. ‒ Тебе слабо? ‒ Спросил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучали знакомые нотки старого вызова. Тишина в студии стала почти осязаемой. Даже Лоренц, обычно полностью погруженный в свои синтезаторы, отвлекся от экрана с параметрами звука. Хайко медленно улыбнулся - впервые за весь вечер. ‒ Нет. ‒ Ответил он просто. Их взгляды встретились, и в воздухе студии снова запахло порохом. Но на этот раз - не войной, а тем самым старым творческим азартом, той самой энергией, которая когда-то заставляла их создавать музыку, от которой содрогаются стадионы по всему миру. Кристоф фыркнул, разрывая напряжение: ‒ Ну вот, начинается. Оливер, уже начавший упаковывать палочки Шнайдера, поднял бровь: ‒ Что начинается? ‒ Они опять меряются... Чем там они обычно меряются. ‒ Пояснил Дум, делая многозначительный жест руками. Кристиан, не отрываясь от экрана с волнами только что записанного синтезаторного трека, неожиданно улыбнулся: ‒ Боже, как же я по этому скучал. Тилль громко рассмеялся, хлопнув ладонью по столешнице пульта: ‒ Тогда поехали! Еще один раз, и, возможно, мы закончим на сегодня Рихард направился к своему месту. Проходя мимо Ландерса, он на мгновение остановился. ‒ Ты уверен, что в порядке? ‒ Спросил он тихо, указывая взглядом на его заживающие пальцы. Тот кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, что-то давно забытое: ‒ Да. Спасибо. Два простых слова. Но для Круспе в тот момент они значили больше, чем все композиции, которые они написали за этот долгий творческий вечер. За окном ночной Берлин замерзал все сильнее. Улицы пустели, покрываясь слоем инея, редкие прохожие кутались в пуховики, торопясь домой. А в студии, залитой теплым желтым светом, снова рождалась музыка. Их музыка. Та самая, которую они создавали вместе - все шесть, как в лучшие времена. ‒ Эй, Рихард, ‒ неожиданно сказал Риедель, пробуя новый рифф, ‒ а помнишь, как мы в 98-м эту часть переписывали три ночи подряд? Цвен, уже взявший гитару, усмехнулся: ‒ Помню. Ты тогда чуть микрофон в Тилля не швырнул. ‒ А ты чуть мне в рыло не дал! ‒ Парировал бас-гитарист. ‒ Дал бы - не стоял бы сейчас тут, ‒ ответил гитарист, и студия наполнилась смехом. Настоящим, искренним. Таким, каким он не звучал здесь уже много лет. Пауль, настраивающий свою гитару, вдруг сказал так тихо, что слышно было только Рихарду: ‒ Знаешь... Я правда рад, что ты вернулся. Круспе замер, его пальцы сжали гриф. ‒ Я тоже.  ‒ Ответил он после паузы. Больше ничего не нужно было говорить - все остальное могла сказать музыка. В этот момент он поймал себя на мысли, которая одновременно пугала и согревала его: Хайко снова свободен. Больше нет той женщины, которая стояла между ними все эти годы. Это знание приносило странное облегчение - и тут же пугало, потому что открывало двери, которые Цвен давно запер на замок. Но сейчас, в этой студии, под звуки рождающейся музыки, он позволил себе просто быть. Быть частью этого снова - частью их общего творчества, их общего безумия, их общей истории. А за окном, между тем, начал падать снег - крупные хлопья медленно кружились в свете уличных фонарей, обещая к утру превратить Берлин в зимнюю сказку. После того как группа поработала еще чуть-чуть, они приняли решение все-таки расходиться по домам. В студии воцарилась привычная суматоха: кто-то выключал оборудование, кто-то собирал ноты, кто-то допивал остывший кофе. Лид-гитарист уже застегивал черную куртку, когда из кармана ритм-гитариста раздался звонок. Тот замер, вытащив телефон, и на его лице промелькнуло что-то неуловимое - напряжение, нерешительность, может быть, даже страх. Экран светился именем: Ариэлла.  Ландерс сжал аппарат в руке, не отвечая, словно метался внутри - взять трубку или нет.  Рихард увидел это. И внутри у него что-то екнуло - болезненно, резко, как удар под дых.  ‒ Это Ариэлла? ‒ Спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.  Старший медленно кивнул, все еще глядя на экран.  ‒ Да. Звонит иногда… ‒ Он сделал паузу. ‒ Поговорить о том, правда ли между нами все кончено.  В этот момент у Круспе все внутри упало. Он почувствовал, как по спине разливается ледяная волна, а в груди закипает что-то темное и едкое. Ревность. Глупая, бесполезная, но такая сильная, что пальцы сами собой сжались в кулаки.  Но он не подал виду.  ‒ Чего трубку тогда не берешь?  Хайко наконец сунул телефон в карман.  ‒ Я ей наберу, как в машину сяду.  Внутри Цвена разразилась невыносимая боль. Сердце ныло, как будто кто-то сжимал его в кулаке. В голове зазвучали голоса, знакомые до боли:  «Ты снова проебался». И слава богу, что он ей позвонит. Ты не нужен ему. Потому что ты мерзкий». Он лишь кивнул, стиснув зубы.  ‒ Ладно.  Больше говорить было не о чем.  На улице холод ударил по лицу, заставляя судорожно втянуть воздух. Они стояли перед зданием студии - шестеро, как раньше. ‒ Значит, завтра в два? ‒ Уточнил вокалист, закутываясь в шарф.  ‒ Если никто не проспит. ‒ Фыркнул Шнайдер, заводивший машину. Оливер и Флаке уже садились в такси, махая на прощание.  Пауль стоял чуть в стороне, держа телефон в руке. Он посмотрел на Рихарда - всего на секунду, и в его глазах было что-то сложное, что-то, что младший не смог расшифровать. ‒ До завтра. ‒ Бросил старший, разворачиваясь к своей машине.  Рихард не ответил. Он просто смотрел, как Ландерс уходит, зная, что сейчас тот наберет ее.  А потом повернулся и пошел в противоположную сторону. Он хлопнул дверью своего «Porsche», услышав характерный звук алюминиевой двери - звук, который обычно доставлял ему удовольствие. Но сейчас он даже не обратил на это внимания. Кожаное сиденье «Scheel-Mann», обычно такое удобное, сейчас казалось ледяным и чужим. Круспе впился пальцами в руль «Momo», чувствуя подушечками швы обмотки, и резко повернул ключ зажигания. Шестицилиндровый оппозитник заурчал низким, недовольным рычанием - машина явно не одобряла такой холодный запуск. Но Рихард уже вдавил педаль газа в пол, заставляя триста лошадиных сил рвануть вперед. Шины «Pirelli P Zero» взвыли по мокрому асфальту, оставляя черные полосы на брусчатке. Стрелка тахометра на классической приборной панели с зеленой подсветкой резко дернулась к красной зоне, но он лишь сильнее вцепился в руль, чувствуя, как кожаная оплетка впивается в ладони. ‒ Блядь. ‒ Прошипел Цвен сквозь зубы, резко переключая передачу коротким движением рычага «Getrag G50». Характерный металлический звук коробки передач, новый рывок вперед. Берлин мелькал за тонированными стеклами как размытая акварель - неоновые вывески магазинов, желтые фары редких ночных такси, отражения фонарей в лужах. Все это казалось чужим, ненужным, как декорации к плохому спектаклю. Его пальцы нервно выстукивали ритм на руле. В голове, как заевшая пластинка, крутилось одно: «Он ей позвонит. Она возьмет трубку. Он вернется к ней. Как всегда». Резкий поворот, задняя ось начала уходить в занос. Инстинктивно добавил газу, ловя машину контррулением. «Porsche» послушно выровнялся, продемонстрировав идеальную развесовку - 38:62. «Хотя бы ты меня не подводишь». ‒ Мрачно подумал гитарист, гладя рукой рычаг переключения передач. Через двадцать минут бешеной езды он резко затормозил у «Wilhelm Hoeck 1892» - старейшего пивного бара в Шёнеберге, того самого, где они с Линдеманном отмечали первый контракт с «Motor Music» в 94-м. Фары выхватили из темноты старинную вывеску с готическим шрифтом. Дверь с витражным стеклом и латунной ручкой со скрипом открылась, впуская его внутрь. Теплый воздух, пропитанный ароматами столетия - дубовых бочек, жареных колбасок «Currywurst», тмина от свежего черного хлеба и того особого запаха старых деревянных полов, которые впитали в себя десятилетия табачного дыма, пива и человеческих историй. ‒ Боже мой… ‒ Пробормотал Рихард, снимая куртку. Его глаза медленно привыкали к тусклому свету - лампы под абажурами из цветного стекла бросали теплые пятна на темные дубовые панели стен. За стойкой из полированного за три поколения дерева стоял седой бармен с усами, как у кайзера Вильгельма, и глазами, видевшими все - от падения стены до сегодняшнего дня. ‒ А, Герр Круспе. ‒ Кивнул тот, узнавая его. ‒ Как обычно? Лид-гитарист лишь мрачно кивнул, плюхаясь на стул у стойки. Его пальцы нервно подрагивали на полированной поверхности, оставляя следы на отполированном временем дереве. Бармен без лишних слов поставил перед ним массивную кружку «Bergmann Bock» - темное, почти черное пиво с густой шапкой пены - и стопку шнапса «Doornkaat». Ледяной конденсат сразу же выступил на стекле. Первый глоток пива - горький, с нотами жженого солода и шоколада. Второй - уже легче. Шнапс обжег горло, но он даже не поморщился, чувствуя, как тепло разливается по животу. ‒ Ну и рожа у тебя сегодня. ‒ Пробормотал сам себе Рихард, поймав свое отражение в старинном зеркале за стойкой. Темные круги под глазами, глубокие морщины вокруг рта, которые стали заметнее в последние месяцы. Волосы стали более неухоженными и беспорядочными. «Стареющий металлист. Жалко». Он резко отвернулся, хватая стопку. ‒ Еще один раунд. ‒ Бросил Круспе бармену, стуча пустой стопкой по стойке. Бармен, не задавая вопросов, снова наполнил стеклянку. Его глаза скользнули к часам - час ночи. ‒ Может вам вызвать такси? ‒ Осторожно спросил он. ‒ Нет Я еще не закончил. ‒ Резко ответил Цвен, чувствуя, как алкоголь начинает делать свое дело. Голоса в голове стали громче: «Она ему позвонит. Она всегда звонит. А ты? Ты просто ошибка. Временное безумие». Третий шнапс. Четвертый. Пальцы стали непослушными, но боль внутри не утихала. Внезапно перед глазами всплыло лицо Ландерса - таким, каким он видел его сегодня в студии: усталые глаза, обветренные губы, пальцы, перебирающие струны... ‒ К черту все это! ‒ Мужчина с силой ударил кулаком по стойке, заставив звенеть стеклянки. Несколько полуночников обернулись, но сразу же отвернулись, почуяв опасность. Бармен поднял седые брови: ‒ Все в порядке? ‒ Нет! Налей еще! ‒ Голос лид-гитариста, хриплый от шнапса, прозвучал как выстрел. Кельнер, видевший на своём веку всякое, нахмурил брови. ‒ Герр Круспе, может хватит? Я вызову такси... Рихард вскочил так резко, что стул с грохотом упал назад. ‒ Я сказал - ЕЩЁ! ‒ Его кулак со всей силы ударил по стойке, опрокидывая пивные кружки. Пенный напиток разлился по полированному дереву, стекая на пол. В углу бара двое завсегдатаев поспешно ретировались. Бармен вздохнул и медленно налил ещё одну порцию шнапса, но не ставил её перед буйным клиентом. Тогда Круспе схватил бутылку со стойки сам. Его руки дрожали так сильно, что он едва мог налить. Алкоголь разлился по стойке, но он всё равно поднёс почти пустой стакан ко рту. ‒ Всё! Хватит! ‒ Кельнер наконец вышел из-за стойки, но Цвен уже отшвырнул стакан в стену. Осколки брызнули во все стороны. ‒ Они все... Все твари! ‒ Он рычал, шатаясь. ‒ Особенно он! Особенно этот чертов придурок! Знает, как играть на мне! Знает! Бармен попытался взять его за плечо, но лид-гитарист резко дёрнулся. ‒ Не трожь меня! Я не какой-то пьяница! Я - Рихард Круспе! Я создаю музыку, от которой у людей мурашки по коже! А он... он... Его голос сорвался. Внезапно мужчина схватился за голову и рухнул на колени посреди бара. ‒ Он снова её выбрал... Снова... ‒ Герр Круспе, давайте я вызову кого-то... ‒ Осторожно приближаясь, проговорил Кельнер. Гитарист резко поднял голову. Его глаза были красными, но в них горел странный огонь. ‒ Нет. Я сам... я сам всё решу. Он встал, шатаясь, швырнул пачку купюр на стойку и направился к выходу. Дверь с витражным стеклом хлопнула так, что задрожали бутылки на полках. На улице снег валил ещё сильнее. Рихард шагнул в белую пелену, не замечая, как снежинки тают на его раскалённой коже. Его машина стояла в метре, уже наполовину засыпанный снегом. ‒ Всё кончено, ‒ прошептал он, падая за руль. ‒ Я покончу с этим. Сегодня же. Двигатель зарычал, снег слетал с крыши машины. Рихард не видел дороги - перед глазами стояло только одно: лицо Пауля, его улыбка, его предательство... «Porsche» рванул в ночь, оставляя за собой вихрь снежной пыли. Куда? Он и сам не знал. Знало только его разбитое сердце и бутылка шнапса, валяющаяся на пассажирском сиденье.

Через какое-то время

Лид-гитарист стоял под окнами высотки, под снегом, который валил ему прямо в лицо, но ему было плевать. Он пристально глядел на окно, в котором светил тусклый свет. Пауль не спал.  Снежинки таяли на его горячей коже, оставляя мокрые дорожки, смешиваясь со слезами, которые он даже не замечал. Его пальцы, сведенные холодом и нервным напряжением, судорожно сжимались и разжимались. В груди бушевал ураган - ярость, отчаяние, страх, все смешалось в один клубок, который душил его изнутри.  Он не стал звонить в домофон, дождавшись, когда кто-нибудь зайдет в подъезд. Не хотел предупреждать. Хотел появиться неожиданно, как призрак из прошлого, как кошмар, ворвавшийся в спокойную жизнь. Хотел выяснить все здесь и сейчас, глядя в глаза, без возможности отвертеться, без лживых слов и оправданий. Рихард стоял, прислонившись к стене лифта, чувствуя, как металл холодит его спину сквозь мокрую ткань куртки. В груди бушевала буря - ярость, замешанная на отчаянии, ревность, переплетенная со стыдом. Его пальцы нервно барабанили по бедру, оставляя красные следы на коже. «Что я здесь делаю?» ‒ Этот вопрос крутился в его воспаленном сознании, но ответа не было. Только всепоглощающая потребность увидеть Ландерса, вцепиться в него, заставить понять, заставить почувствовать эту боль, которая разрывала грудь на части. Лифт остановился. Дверь открылась с тихим шорохом. Круспе замер на пороге, вдруг осознав весь абсурд своего поступка. Он был здесь, пьяный, изможденный, с красными глазами, полными слез, которые отказывались проливаться. Его ноги словно вросли в пол, отказываясь сделать последние шаги к заветной двери. «Беги», ‒ шептал внутренний голос. ‒ «Пока не поздно. Сохрани хоть каплю достоинства». Но другое, более сильное чувство гнало его вперед. Рука сама поднялась, постучала - сначала робко, потом сильнее, с отчаянной решимостью. Когда дверь открылась, и он увидел Хайко, мир вокруг перестал существовать. В его глазах читалось столько эмоций - удивление, тревога, что-то еще, чего Цвен не мог или не хотел распознать. В горле стоял ком, мешающий дышать, мешающий говорить. Он вошел, оставляя за собой мокрые следы, словно улики своего безумия. Квартира старшего пахла кофе и чем-то домашним, уютным - таким чуждым его нынешнему состоянию. Этот запах резанул по сердцу, напоминая о том, что он здесь чужой, незваный гость, пришедший со своей истерикой в чужую размеренную жизнь. ‒ Ты ей звонил? ‒ Его собственный голос прозвучал хрипло, будто принадлежал кому-то другому. Каждое слово обжигало губы, но остановиться он уже не мог. Вопросы, обвинения, боль - все вырывалось наружу, как лава из вулкана, сметая на своем пути последние остатки разума. ‒ Ты весь промок… Давай я… Когда Пауль приблизился, Рихард инстинктивно отпрянул. Каждая молекула его существа кричала об опасности, но не физической - той, что грозила разрушить все барьеры, все защиты, которые он так тщательно выстраивал годами. Его руки дрожали, ноги подкашивались, сердце бешено колотилось, словно пыталось вырваться из клетки грудной клетки. ‒ Ответь мне на вопрос, ‒ садясь на неприметное кресло около зашторенного окна и скидывая с себя куртку. ‒ Ты перезвонил Ариэлле? Он хотел, как можно мягче и спокойнее повторить сомнение, но голос предательски дрогнул, заставляя накручивать ненужные мысли. Они без остановки лезли голову и преследовали его на протяжении всей поездки до сюда. ‒ Да. Ответ прозвучал решительно и четко, словно надрезая накаляющийся воздух между ними. ‒ И? ‒ Младший бросил куртку около кресла. ‒ Это действительно на данный момент так важно? Хайко стоял по середине кухни-зала и смотрел прямо на взволнованного гитариста. Его тусклые глаза полные изнеможенности почти не отражались в свете тусклой лампы около темно-синего кресла. Ему хотелось принести полотенце, но он боялся, что, если сейчас покинет помещение, все станет только хуже. ‒ Это очень, черт подери, важно! ‒ Резко приподнимаясь с места, Круспе думал пойти на старшего, но осекся. Что-то внутри его останавливало. Было неимоверно страшно совершать какие-то необдуманные действия. Мерзкий страх сковывал его в этот момент, не давая выбора. ‒ Я… Не бери в голову. Мужчина вновь сел на кресло, закрыв глаза. Было мерзко, обидно и злостно от самого себя. Невыносимые мысли, внутренний голос только и делали, что накаляли ситуацию: «Ахахаха… Да какой-же ты никчемный!». ‒ Что такое? Может тебе налить воды или еще что-нибудь. ‒ Ландерс так и не мог понять, что происходит с лид-гитаристом. Прошло очень много времени, с их моментов, когда они прекрасно понимали друг друга без слов. Но сейчас все изменилось, было просто невозможно прочитать на лице младшего что-то. И от этого было ужасно тяжело. ‒ Нет… Просто забудь. Цвен сидел неподвижно, будто боясь все испортить. Его пальцы судорожно впивались в подлокотники, оставляя на коже белые следы от напряжения. Голова была тяжелой, мысли - мутными и рваными, как будто кто-то разорвал их на клочки и бросил обратно в черепную коробку. Он не поднимал глаз, не решался, боясь увидеть в них то, что разрушит последние остатки его хрупкого самообладания. Тишина. Она повисла между ними, густая, давящая, как тяжёлый свинцовый колокол. Каждая секунда молчания вгрызалась в мужчину глубже, затягивая его в воронку собственного безумия. Он чувствовал, как эта тишина съедает его изнутри, как ржавчина - разъедает металл, оставляя после себя только пустоту и боль. Перед ним стоял Пауль - недвижимый, тихий, но его молчание давило сильнее любых слов. Воздух между ними гудел от невысказанного, от этого нестерпимого напряжения, которое с каждой секундой становилось все плотнее, все невыносимее.  И тогда ритм-гитарист сделал шаг.  Осторожный, едва заметный, но для лид-гитариста он прозвучал как гром. Тело напряглось, сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук слышен по всей комнате. Он хотел отодвинуться, вжаться в кресло, исчезнуть - но не мог. Ноги не слушались, руки дрожали, а в груди разливалось что-то теплое и колючее одновременно, парализуя волю. Ландерс приближался медленно, будто давая ему время передумать, сбежать, но Рихард знал - бежать уже некуда. ‒ Знаешь… ‒ Вдруг неожиданно начал Круспе. ‒ Для меня все это казалось странным. Я ничего не понимал… Ты, я и все что происходило со мной. Но теперь понимаю, что я просто схожу с ума… Он нервно запустил руки в черные, словно уголь, волосы, постепенно съезжавшись на кресле. Это едва можно было заметить под светом тусклого подсвечника, который светил рядом с ним. Лид-гитарист жмурился, будто пытался преодолеть жгучую боль внутри. Она саднила где-то на уровни груди и разъедала его изнутри, просясь наружу. Голова не слушалось и сердце тоже… Хотелось сбежать из этой чертовой квартиры и забыть про это, как про страшный сон, что снился вчера ночью. Но он не мог… Он не мог покинуть эту квартиру и оставить жильца вместе с ней. Цвен и правда старался пересилить себя и кинуться к тому лифту, на котором приехал, но тело не слушалось. Оно стало полностью ватным и от этого было еще сложнее мыслить. – Что ты такое говоришь? С чего ты взял, что сходишь с ума? – Ритм-гитарист аккуратно присел рядом с ним. Нежная ладонь накрыла колено Рихарда и мягко начала поглаживать его, успокаивая. На секунду отвлекаясь от своих навязчивых мыслей, съедающих мозг, Цвен невольно посмотрел на руку Хайко. Странное тепло излучало это прикосновение и разливалось по всему внутреннему миру. Оно разливалось по всей ноге, вверх в макушку через позвоночник, в кисти сжимающихся рук, к кончику носа, глаз, ушей… Ко всему чему можно было притронуться. Обволакивая стенки бушующего разума, поглощало своей яркой теплотой и искренностью. Оно расплескивалось по всему организму, щекоча словно электрическим током то самое колено, к которому прикоснулась ладонь Пауля. – Нет, это все неправильно! Так не должно быть… Понимаешь? – Цвен резко встал с кресла, будто ошпаренный, направляясь не понятно куда по комнате. – Я не такой, это странно! – Почему это должно быть вдруг странно? – Ландерс тут же встал, направляясь в сторону лид-гитариста, который отходил к барной стойке. – Да потому что! Это неправильно! Я схожу с ума… Мы сходим с тобой с ума! – Глаза хаотично ходили по комнате и Паулю в неизвестном направлении. Мозг начинал сдавать сбой и казалось что-то вот-вот у Круспе начнется самая что ни на есть истерика. Он судорожно поправлял волосы, а легкие словно забывали ритм. – Ну почему ты думаешь, что мы сходим с…? Рихард вдруг остановился. Путь куда пятился лид-гитарист был перекрыт баром. Бежать было некуда, спасаться было невозможно. Пауль припер его к ужасной барной стойке, которая никогда не нравилась ему самому. Дыхание на миг перехватило. Круспе будто забыл, как дышать, а может и не хотел вспоминать как это делать. Он не моргал, не двигался, а просто глядел взволнованными голубыми глазами на своего коллегу, приятеля ну и в конце концов друга как никак… Но друга ли вообще? За это время многое, что изменилось в его понимании «друг». Теперь оно для него означало совсем другое и назвать Ландерса другом было крайне сложно, даже спустя такой долгий промежуток времени. То как всегда он на него смотрел на репетициях, его прикосновения и тот дурацкий поцелуй клубе. Нет, другом Цвен его никак не назовет. – Потому что это не может быть реальностью. – Шепча, лид-гитарист чуть облокотился на барную стойку, словно делая попытки увеличить хоть сколько-то расстояния между ними и все продолжал смотреть не понимающими глазами. Осторожные руки потянулись к воротнику помятой темно-серой рубашки, бережно поправляя его. После они легли на вздымающиеся грудь. – Но ты же сейчас смотришь на меня, Рих. А я смотрю на тебя. Значит это реальность. Голубовато-зеленные глаза глядели на Цвена в ответ спокойно, даже загадочно. Они не хотели действовать, а просто ждали решения, итога, который предпримет Рихард. Они были готовы к любому исходу, принимая любой ответ в действительность. – Ландерс… – Почти хриплым голосом шепнул Круспе. Накрывая чуть влажными ладонями маленькие руки ритм-гитариста, он вновь зажмурился, как бы пытаясь себя разбудить. Пытаясь вернуть себя в настоящую реальность, в ту, в которой они друг на друга кричали из-за мелодии и партий, подкалывали друг друга за мельчайшие проебы… В ту реальность, в которой любые прикосновения, взгляды и поцелуи не превращались в самый настоящий кошмар. Во мрак мерзкого угнетения и сожалений. Сжимая ладонями руки Пауля, он на миг успокоился, но не на долго. Он расслабил глаза и приоткрыл их, чтобы снова убедиться в том, что не спит. «Как? Почему же я не могу проснуться? Может это просто конец, и я сошел с ума настолько, что умер во сне? Ну почему именно ты, Пауль? Почему именно из-за тебя я поменял все свои взгляды на отношения и жизнь? Что такого особенного ты во мне нашел? Ты, наверное, и правда безголовый мужчина, которым нравятся эгоисты… Хочу, чтобы это был сон, самый настоящий сон. И в этом сне я бы остался с тобой… Навсегда…» Жалостливо выдыхая воздух, будто сожалея о чем-то, Рихард мягко убрал руки Ландерса. – Я не хочу, чтобы это было сном. – Грустно и о чем-то умоляя взглядом, Цвен смотрел на Хайко не отрывая глаз. – Это и не будет сном. – Прошептал Пауль, взволнованно скользя глазами по щеке, шее и груди коллеги. В тот же миг в голове что-то щелкнуло и на все вопросы, который задавал сам себе Круспе - нашелся ответ. Все это время гитарист искал его и никак не мог его найти, но сейчас он пришел ему прямо в руки, сам. Аккуратно обнимая руками впалые щеки Хайко, Рихард боялся, что вот-вот его ударит током и от неожиданности он проснется. Но они все также стояли в большой комнате около барной кухонной стойки, Ландерс все также глядел на него и ждал ответа. И все же получил его. Лид-гитарист осторожно приблизился к сухим губам Хайко и подождав секунду, словно отступая, нежно прикоснулся к ним губами. Время словно остановилось. Губы мягко, почти невесомо касались губ ритм-гитариста. Вдруг все смешалось, страх, запреты и какая-то внезапная теплота в груди вылилась в желание чувствовать старшего. Чувствовать его дыхание, прикосновения и поцелуи. Рихард обнял Ландерса за талию, притягивая его к себе ближе и прижимаясь к нему всем телом. Прикосновение было робким, почти невесомым, словно Круспе боялся разбить хрупкую реальность этого мгновения. Но когда Пауль ответил ему -медленно, уверенно, - что-то в груди гитариста разомкнулось, выпуская наружу волну долго сдерживаемой нежности. Его пальцы дрожали, скользя по спине Хайко, ощущая под тонкой тканью каждый изгиб мышц, каждый вздох, каждое биение сердца, совпадающее с его собственным.  Он чувствовал все: теплый вкус кофе на губах Пауля, легкий запах его одеколона, смешанный с ароматом кожи, едва уловимый стон, сорвавшийся у того из груди, когда Цвен чуть сильнее прижал его к себе. Их дыхание сплелось в единый ритм, горячее и прерывистое, а пальцы Ландерса запутались в его темных волосах, осторожно, но настойчиво удерживая его близко, словно боясь, что этот миг может рассыпаться, как дым.  Рихард не помнил, когда в последний раз чувствовал что-то подобное - эту всепоглощающую, почти болезненную нежность, разливающуюся под кожей, заставляющую сердце биться так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь шум крови в ушах. Каждое движение губ старшего против его собственных, каждый легкий вздох, каждый стон, который он сам невольно издавал, когда язык Ландерса осторожно касался его - все это сводило с ума, заставляя забыть, где заканчивается он и начинается сам ритм-гитарист.  Он притянул его еще ближе, чувствуя, как их тела сливаются воедино, как жар кожи прожигает ткань одежды, как пальцы Хайко впиваются в его плечи, оставляя на коже следы, которые завтра будут напоминать об этом - о том, что это не сон, не бред, не игра воспаленного сознания. Это - реальность. И когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, Рихард не отпустил его. Лоб Пауля прижался к его, глаза были закрыты, губы - слегка приоткрыты, влажные от поцелуя.  – Ты... – Голос Ландерса звучал хрипло, почти неузнаваемо.  Круспе не дал ему договорить. Он снова поймал его губы своими, уже без тени сомнения, без страха, без оглядки на прошлое. Они медленно продвигались к спальне, их тела сливались в едином танце, где каждый шаг был наполнен трепетной нежностью. Губы не расставались ни на мгновение, а пальцы дрожали, расстегивая пуговицы кофты старшего и освобождая кожу от стягивающей ткани. Каждое движение было исполнено священного трепета, будто они прикасались не просто к телу, а к чему-то хрупкому и бесконечно драгоценному. Цвен ощущал, как горяча кожа Хайко под его ладонями. Он скользил кончиками пальцев по напряженным мышцам спины, вдоль позвоночника, заставляя того вздрагивать от каждого прикосновения. Их дыхание смешалось в единый прерывистый ритм, горячее и влажное между губами. Чувствуя, как пуговицы его рубашки поддаются под дрожащими пальцами Пауля. Каждая очередная пуговица выскальзывала из петли, отзывалось в его животе горячей волной. Ткань соскользнула с его плеч, обнажая кожу, покрытую мурашками - не от холода, а от этого пронзительного, почти болезненного ожидания. Ритм-гитарист, в свою очередь, замер на мгновение, его пальцы застыли на пряжке ремня Круспе. В его глазах читалось что-то неуловимое - благоговение, страх, бесконечная нежность. Он медленно расстегнул ремень, и кожаный пояс соскользнул на пол с глухим стуком, который в тишине комнаты прозвучал невероятно громко. Их руки теперь исследовали друг друга с новой свободой. Цвен ощущал под пальцами каждый шрам, каждую родинку на теле Ландерса - этот крошечный шрам под левой лопаткой от детской травмы, едва заметную впадинку над ключицей, где, казалось, могла уместиться капля дождя. Его губы следовали за пальцами, оставляя влажный след на нагретой коже, смакуя ее солоноватый вкус, впитывая каждый запах - дорогого мыла, легкого пота, чего-то неуловимого, что было чисто ним. Когда они наконец оказались на кровати, лид-гитарист почувствовал под спиной прохладу шелковых простыней, но это ощущение тут же растворилось в жаре, исходящем от тела старшего, опустившегося сверху. Он начал покрывать его губами - сначала легкие, почти невесомые поцелуи вдоль ключицы, затем более уверенные на груди. Язык обрисовал контур соска, заставив младшего выгнуться навстречу с тихим стоном. Пауль чувствовал, как под его губами учащенно бьется сердце, как дрожат полные бедра при каждом его прикосновении. Его ладони скользили вниз, обхватывая талию, ощущая каждый изгиб, каждый мускул. Рихард в ответ запустил пальцы в его волосы, мягко направляя, но не торопя. Его собственные прикосновения были полны благоговения - он целовал веки Ландерса, смахивая несуществующие слезы, шептал что-то нежное на родном языке, от чего в груди гитариста что-то сладко сжималось. Соединяя их руки в замок около головы младшего, движения Хайко стали еще медленнее, еще осознаннее. Каждое прикосновение было клятвой, каждый поцелуй - признанием. Ритм-гитарист покрывал его тело поцелуями, как карту сокровищ, находя новые чувствительные места - внутреннюю сторону локтя, изгиб за ухом, дрожащее бедро. Цвен отвечал ему взаимностью, его губы оставляли горячие следы на животе Хайко, заставляя того терять остатки самообладания. Рихард перевернул Пауля с внезапной силой, прижав его спиной к прохладным шелковым простыням. Их тела на мгновение замерли в новом балансе - теперь Круспе доминировал, его колени сжали бедра Ландерса, а ладони пригвоздили запястья к постели. В его глазах горел новый огонь - смесь нежности и животной потребности. – Ты уверен? – Прошептал младший, его голос звучал хрипло от напряжения. Ритм-гитарист в ответ лишь выгнул шею, подставляя горло для поцелуев - немое приглашение, более красноречивое, чем любые слова. Лид-гитарист начал медленно, мучительно медленно опускаться вдоль его тела. Его губы оставляли влажные следы на груди Хайко, язык вырисовывал сложные узоры вокруг сосков, заставляя того выгибаться и хватать простыни зубами, чтобы заглушить стоны. Особое внимание он уделил чувствительной точке под ребрами - тому месту, которое заставляло старшего вздрагивать всем телом. Когда он добрался до линии бедер, его пальцы впились в мясистые части, оставляя бледные следы, которые тут же розовели. Рихард наслаждался каждой реакцией: как дергается живот Пауля, как напрягаются мышцы пресса, как бешено пульсирует вена на шее. Он заставил его ждать, дразня легкими прикосновениями губ там, где Ландерс больше всего нуждался в контакте. – Рих, пожалуйста… – Это был не приказ, а мольба, сорвавшаяся с пересохших губ. И только тогда Круспе уступил, но не сразу - сначала проведя языком снизу-вверх по торсу, смакуя каждый сантиметр, приближался к возбужденному органу, чувствуя, как тело под ним содрогается в предвкушении. Достигнув желанного места, Цвен один раз провел по вставшему члену, останавливаясь на середине и аккуратно засасывая головку - не слишком сильно. Пальцы Хайко запутались в черных волосах младшего, оттягивая их на его голове. Не выдерживая таких ласк, он громко застонал, наполняя спальню эротическим звуком. Лид-гитарист, услышав это, останавливался, дабы вновь услышать уже тихие стоны, и после продолжал всасывать ствол: сначала у его головки, потом по середине, а в конце - максимально глубоко. Ритм-гитарист, не капли не стесняясь, начал помогать руками, держась за его голову. Но младший почему-то остановился. – Риш… Но Рихард ему ничего не ответил. Только влажно поцеловал в худое бедро с внутренней стороны. Вновь даря нежные поцелуи в хаотичном порядке, Круспе приступил к самому главному. Он просунул два пальца в колечко мышц Ландерса, растянув его и подождав, когда у гитариста уйдет боль. Услышав тихие стоны, он их вынул и достал из тумбочки лубрикант, который старший всегда хранил его именно там. Цвен медленно начал смазывать свой член гелем, чтобы не доставить боль Хайко. Осторожно входя в него и слыша, как старший начал снова громко постанывать. Находя нужный угол и насаживаясь на член младшего, обхватил худыми ногами талию Рихарда, тем самым дав понять, что ему это приятно. Круспе стал медленно двигаться, и Пауль закинул голову назад, его пальцы впились в простыни, собирая их в складки. Он чувствовал каждое движение, каждое микроскопическое изменение угла, каждый нерв в его теле казался оголенным, сверхчувствительным. Вдруг Цвен остановился, заставив старшего открыть глаза. В полумраке комнаты его лицо казалось высеченным из мрамора - резкие тени подчеркивали скулы, блеск глаз, влажные губы. Он наклонился и слил их губы в новом поцелуе, одновременно изменив угол движения, от чего у старшего перехватило дыхание. – Я люб… – Начал он, но слова застряли в горле, когда Ландерс провел языком по его нижней губе, одновременно ускорив ритм, задевая простату. Комната наполнилась звуками - их прерывистое дыхание, скрип кровати, тихие стоны, которые они больше не пытались сдерживать. Где-то за окном проехала машина, и на мгновение свет фар скользнул по стене, осветив их сплетенные тела - блестящие от пота, напряженные, прекрасные в своей уязвимости. Их лбы соприкасались, дыхание смешивалось, зрачки расширились до предела, поглощая весь свет. Цвен ловил каждую эмоцию на лице Хайко - как подрагивают губы, когда он попадает в особенно чувствительное место, как морщатся брови в момент почти болезненного удовольствия, как капельки пота скатываются по вискам и исчезают в темных прядях волос. Когда волна оргазма достигла пика, время словно замедлилось до мучительного, сладостного предела. Рихард почувствовал, как тело Пауля под ним внезапно застыло в идеальном напряжении - каждый мускул, каждое сухожилие натянулось, как струна перед разрывом. Его собственное тело ответило мгновенной реакцией - мурашки пробежали от основания позвоночника до затылка, оставив за собой след из огня. Ритм-гитарист внезапно вскинул голову, его шея выгнулась в изящной арке, рот открылся в беззвучном крике. Вены на висках и шее выступили рельефно, кожа покрылась алым румянцем, распространяющимся от щек вниз, к груди. Его пальцы, до этого вцепившиеся в простыни, теперь судорожно сжали плечи младшего, ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы, которые завтра посинеют. Круспе видел, как зрачки старшего расширились до предела, поглотив радужку, превратив глаза в два черных бездонных озера. Его собственное дыхание превратилось в прерывистые хриплые вздохи, каждый из которых обжигал губы Ландерса. В этот момент между ними пробежала почти болезненная искра - их тела одновременно содрогнулись в первом спазме, словно пораженные электрическим током. Он почувствовал, как Хайко сжимается вокруг него, горячий и влажный, пульсирующий в такт их общему ритму. Его собственное тело ответило волной наслаждения, которая начала растекаться от самого копчика, поднимаясь вверх по позвоночнику, разливаясь жаром по всему телу. Казалось, даже воздух вокруг них зарядился электричеством - каждый волосок на коже встал дыбом, каждая пора открылась, выпуская пот, смешанный с дрожью экстаза. Пауль закинул голову назад, его горло напряглось, и наконец из груди вырвался хриплый, сдавленный стон - звук, который Цвен никогда раньше не слышал и который теперь навсегда врезался в его память. В этот момент его собственное зрение помутнело, в ушах зазвенело, а внизу живота сжалось так сильно, что он непроизвольно вскрикнул, прижимая Ландерса к себе с почти болезненной силой. Их кульминация длилась вечность - волна за волной, каждая сильнее предыдущей, пока они не начали терять ощущение, где заканчивается одно тело и начинается другое. В последний момент Рихард почувствовал, как Хайко кусает его за плечо и кончает ему на живот, заглушая свой собственный крик и обхватывая ногами сильнее. Это стало последней каплей Цвена - его сознание на мгновение померкло, тело обмякло, и он кончил прямо в него, чувствуя, как их сердца бьются в унисон - бешено, неистово, но теперь уже медленно успокаиваясь. Через несколько секунд Круспе тихо опустился рядом с Паулем, его изможденное тело тонуло в мягких складках простыни, еще теплой от их страсти. Он натянул одеяло, укутывая их обоих в шерстяной кокон, и в этот момент заметил за окном все тот же бесконечный снегопад. Но теперь снежинки, падающие в темноте, казались ему не ледяными иглами, а пушистыми перьями, мягко укрывающими мир белым покрывалом. Мужчина повернулся на бок, наблюдая, как грудь Ландерса медленно поднимается и опускается в ритме спокойного дыхания. Ресницы ритм-гитариста, обычно такие выразительные, теперь лежали темными полумесяцами на бледных щеках, а губы, еще покрасневшие от поцелуев, слегка приоткрылись в детской беззащитности. Цвен не удержался и провел пальцем по его скуле, ощущая подушечкой едва уловимую дрожь - последний отголосок пережитых ощущений. Тепло их тел под одеялом создавало особую атмосферу - не жаркую, а именно уютную, как чашка чая в холодный вечер. Лид-гитарист придвинулся ближе, чувствуя, как спина любовника прижимается к его груди, как их ноги непроизвольно переплетаются под одеялом, находя самое комфортное положение. Он опустил нос в шелковистые волосы у основания шеи старшего, вдыхая его запах - теперь уже не возбуждающий, а успокаивающий, знакомый до боли. За окном снег продолжал кружить свой бесконечный танец, но теперь его белизна не казалась стерильной и холодной. Она напоминала Цвену о детстве - о тех редких моментах, когда мир за окном становился тихим и чистым, а в доме пахло горячим шоколадом. Только теперь вместо шоколада в воздухе витал смешанный аромат их тел, пота и чего-то неуловимо личного, что нельзя было описать словами. Рихард прикрыл глаза, чувствуя, как Хайко во сне инстинктивно прижимается к нему сильнее. В этот момент он понял, что снег за окном больше не был символом одиночества. Он стал частью этого момента - таким же мягким, таким же чистым, таким же безмятежным, как дыхание спящего рядом человека. И когда лид-гитарист наконец начал проваливаться в сон, последнее, что он ощутил - это легкое движение губ Пауля у своего запястья, словно тот, даже во сне, искал контакта, подтверждения, что это не сон.