i used to shine bright like gold

I'll fight

Я буду бороться,

To win back your love again

Чтобы вернуть твою любовь. Still loving you - Scorpions

***

Наконец он выныривает из воды, делая жадный глоток воздуха. Он совсем потерялся в этих воспоминаниях, что забывает о самой элементарной нужде — дышать. Голова всё ещё тяжёлая, а веки слипаются ещё сильнее, требуя полноценного отдыха, которого он давно лишён. Джонни тихо матерится, делая глоток всё ещё холодного пива, пытаясь прийти в рассудок хоть чуть-чуть. Он пытается расслабиться, откидывая голову на бортик ванной, но мысли всё время норовят вцепиться в него, как когти, заставляя сердце биться быстрее. Тупо пялится в плитку напротив. Плитка чистая, сверкает под лампой. Желудок неприятно скручивает от воспоминаний. Нет ничего хуже, чем пытка собственными мыслями: они безжалостны, они не отпустят, пока ты сам не сдался. И никто не придёт на помощь. Это бесконечный круговорот боли, который порой ранит ещё сильнее, чем физические увечья. Он готовится вновь нырнуть под воду, побыть в тишине ещё немного и чувствует что-то странное. Внутри подскакивает адреналин — ощущение чужого присутствия, хотя разум подсказывает, что он один. Волосы на руках встают дыбом. Единственная мысль — только бы не паническая атака. Ему не нужен откат назад: Ласвелл не пустит его на задания, если моральное состояние пошатнётся ещё сильнее после встречи с Камилем. Этот ублюдок всё ещё оставил свой след в его голове, как тень, которая не уходит. Неосознанно он тянется за спрятанным пистолетом, наскоро вытирая руку о полотенце, чтобы оружие лежало в руке максимально уверенно. Взгляд его устремляется в приоткрытую дверь ванной — там ужасно темно. Но он видит, как два маленьких блика белого света смотрят прямо на него, и сердце словно замерло, не веря собственным глазам. Требуется секунда, чтобы осознать, что всё-таки интуиция его не подвела — он действительно не один. — Чёрт, только не говори, что мне придётся менять замки на двери, — шёпот срывается с губ, смешиваясь с нервным дрожанием рук. Чувство опасности постепенно ослабевает, уступая место усталости. Джонни возвращает пистолет на место, вновь потягивая пиво. Тишина разбавляется только журчанием воды, когда Джонни начинает мыть голову. Старший так и не шевелится, оставаясь в тени, что вообще-то напрягает его. В какой-то момент ему даже кажется, что ему привиделось, что это даже не Гоуст, а он. Но быстрый взгляд в дверной проём и чужая медицинская маска его немного успокаивают. — Ласвелл попросила присмотреть, чтобы я не утонул в собственной ванне? — между делом спрашивает он, также невзначай поглядывая на фигуру, которая, конечно, ничего не отвечает. Джонни остаётся только вновь погрузиться под воду, чтобы смыть пену с волос. К счастью для него, больше никаких воспоминаний о нём и лейтенанте. Он быстро заканчивает со всеми процедурами и вылазит из ванны, не забывая забрать пиво. Его ничуть не смущает, что он стоит так открыто перед Гоустом — как в физическом плане, так и моральном. Лишь делает ещё один глоток пива, пытаясь получить ответы на все свои вопросы одним только взглядом на старшего. Раньше у него это хорошо получалось. Но не теперь. Обмотав бёдра полотенцем, почти не вытерев воду со всего тела, он приступает к самой неприятной для него части — обработке раны. Но если он хочет как можно скорее вернуться на работу, ему придётся позаботиться о себе. Хотя бы чтобы его бренное тело могло вынести пару тяжёлых тренировок и ещё больше пыток. Джонни непроизвольно морщится на эти мысли, но со стороны кажется, что морщится он от боли, пока срывает повязку. — Если ты пришёл просто постоять здесь, — он поворачивается в противоположную сторону от зеркала, кидая ещё один взгляд на своего гостя, чтобы достать аптечку из другого ящика, — то ты можешь быть свободен, пост сдан, лейтенант. — Мы сейчас не на службе. — Неожиданно выдаёт тот, что даже бинт выпадает из рук МакТавиша, из-за чего он тихо матерится — наклоняться было ужасно больно. — Да ну? Тогда какого чёрта незнакомый мне мужчина сейчас стоит здесь и жутко подглядывает за мной? Мне стоит вызвать полицию? Ответа не следует, но он слишком устал, чтобы сейчас выяснять, что здесь происходит. Он обязательно позже выскажет всё Ласвелл, но сейчас ему просто хотелось напиться до беспамятства и уснуть мёртвым сном, чтобы ни одна тварь во сне не могла его побеспокоить. Как раз к этому моменту он заканчивает перевязку раны, открывает слив в ванной, забирает бутылку с остатками пива и выходит из ванны. Гоуст смотрит на него сверху вниз, но даже не делает шаг в сторону. Джонни демонстративно допивает содержимое бутылки, пытаясь скрыть какую-то хищную улыбку. Возможно, алкоголь даёт в голову, а может, у него просто крыша едет, но он неожиданно чувствует прилив сил, странное ощущение, что это всё игра. Игра, в которую он сам себя загнал, когда решил сблизиться с этим человеком. Младший обходит его и следует на кухню за более крепким алкоголем. Он даже не осознаёт, какая тишина стоит во всей квартире, потому что в его черепной коробке не бывает тишины. Даже когда он работал с отрядом 141, его мысли были как навязчивый рой пчёл — они жалили, летали, причиняли ему боль. Наверное, это и было его проклятьем — иметь слишком чистое сердце, что любое слово он принимал слишком близко к сердцу, а потом снова и снова напоминал себе об этом в мыслях. — Ну всё, время продлёнки закончилось. Ты можешь быть свободен. — Он без намёка указывает ему на коридор, проходя мимо старшего с закрытой бутылкой виски в гостиную. — Джонни… — У него бегут мурашки по коже от этого обращения, но он старается не показывать того, как сильно это на него влияет. Парень резко разворачивается, поднимая руку вверх, тем самым прерывая всё, что хотел сказать Гоуст. — Не смей. — Ярость захлестнула его с головой, так что ему приходится говорить сквозь зубы. Желание выместить весь этот гнев на ком-то силен как никогда, но, опять же, он хочет поскорее вернуться на работу. Никаких откатов назад. — Не смей появляться в моей квартире спустя несколько лет, обращаться ко мне, словно ничего не произошло, и делать вид, что ты переживаешь. Мне не нужна ни твоя забота, ни твоя помощь, ни твоя жалость! Просто убирайся отсюда! Последние слова он уже кричит, не беспокоясь о позднем времени или о соседях, которые могут вызвать полицию из-за шума. Он так же резко разворачивается назад, делая глубокие вдохи, словно эта тупая гимнастика для дыхания способна ему помочь преодолеть всё это дерьмо. Бутылка в ту же секунду уже открыта, а бокал почти полностью полон янтарной жидкостью. В таком положении ему ничего не видно, но он прекрасно слышит шорох одежды и удаляющиеся шаги, а после — и звук входной двери. Джонни делает ещё один глубокий вдох, просто на всякий случай, и почти залпом выпивает содержимое бокала. Виски неприятно обжигает горло, а после идёт глубже, разжигая пламя в грудной клетке. Хотя, учитывая, что там теперь не его прекрасный внутренний мир, а ебаное выжженное поле, гореть там нечему. С тяжёлым сердцем он почти падает на диван, устремляя свой взгляд в чёрный экран телевизора. Вокруг почти кромешная тьма, если не считать тоненького лучика света с кухни. Джонни хочется рассмеяться до слёз из-за дурацкой метафоры света во тьме, которая сама собой появляется в его мыслях. Несмотря на все попытки убить прежнего Соупа, он сидит где-то там, глубоко внутри, шепчет подбадривания и надеется на лучшее. Словно золото почти незаметно сверкает в его тёмном цвете индиго. Ему не хочется шевелиться, как и жить, впрочем, но это полностью его вина. Поэтому он пытается дотянуться до какой-то непримечательной вазы, — предназначенной для конфет, — как будто любое лишнее приносило ему душевную боль. Следом он точно так же тянется за пачкой сигарет. Пальцы дрожат ужасно, что лишь затрудняет его попытки ухватить эту пачку такого желанного яда. Насколько он жалок в своём существовании? Он сам прекрасно знает ответ на свой вопрос, поэтому лучше, чтобы никто больше этого не видел. Не мог прочитать по глазам, заметить в секундных подёргиваниях, когда волна воспоминаний поглощает его. Им стоило бояться не того, что он утонет в собственной ванне, а того, что он может утонуть в этих смешанных чувствах ненависти и отвращения к себе. Поступил бы он так же, если бы ему дали возможность? Можно ли сказать, что жизнь его наказала за нарушения правил? Если бы он не признался тогда, сложилось бы всё по-другому? Может, ему бы и не пришлось собирать себя по кусочкам. Хотя кому он врёт — он и не пытается это сделать. Точнее, он двигается вперёд, да, притворяясь, что ничего не изменилось. Просто он чуть реже шутит, его глаза не сияют так же ярко, как раньше, он больше работает. А ещё страдает от кошмаров чаще, чем обычно, выпадает из реальности, чувствует фантомную боль в ноге и хромает из-за этого, курит вдвое больше и любую эмоцию глушит алкоголем. Так просто проще. В остальном у него всё хорошо. Возможно, в другой вселенной всё и правда сложилось по-другому. В другой вселенной капитан Аллан оказывается прав, и его признание Гоусту встречают таким же признанием: он не меняет команду, от него не отворачиваются близкие ему люди, и он просто наслаждается жизнью, несмотря на то что над головой всё ещё летают пули. По крайней мере, ему хочется в это верить, когда он делает глубокую затяжку, заставляя лёгкие гореть, и параллельно наливает новую порцию виски. Но он хотел в этой. В этой блядской вселенной, чтобы судьба хоть раз была к нему милосердна. Он даже не замечает, когда по его щекам начинают течь слёзы. Они кажутся чем-то нереальным, что ему даже приходится убедиться в том, что это слёзы. Да, он жалок. Но от этого осознания ему ничуть не легче. Джонни даже не может представить сценария в своей голове, что когда-то ему станет лучше и легче. Звучит как какая-то сказка, на что он лишь горько усмехается. После всего, что с ним случилось, он оттолкнул всех, кто ему был дорог, кто держал его на плаву. Так что он полностью заслуживает этого одиночества и саморазрушения. Поэтому, смакуя виски на языке и ненависть к себе в сердце, он сидит так почти всю ночь, не в силах оторвать взгляда от своего пустого отражения на экране телевизора. Капли воды давно высохли на его теле, оставив после себя лишь ощущение холода, рана начала неприятно пульсировать, напоминая, что физическая боль присутствует в его жалкой жизни так же, как и душевная, а ваза заполнилась пеплом ровно наполовину. А вот от бутылки виски не осталось ничего. Как и от него, в целом. Джонни, как эта бутылка, — пустой внутри, но с красивой этикеткой снаружи. Возможно, его голова такая же дорогая среди террористов. Как эта чёртова бутылка виски. Так он и засыпает — в неудобной позе, с тяжёлой головой и тихой мольбой о спасении. Первые лучи рассвета начинают озарять небо, машины начинают шуметь, а люди начинают жить свою жизнь. Даже после самой тёмной ночи наступит рассвет. И ему снова придётся притворяться живым.

***

Так проходят почти все оставшиеся дни. На самом деле Джонни даже не считает дни, его внутренние часы идут, но он даже не проверяет даты в телефоне. Ему дали слишком большой отпуск. В основном он ориентируется по своей ране: с каждым днём она выглядела всё лучше, что не могло не сеять маленькую надежду на скорое возвращение на работу. Семь дней в неделю днём он притворяется человеком, который может вполне нормально функционировать. Он старательно делает вид нормального человека с эмоциями, нуждами и потребностями. Поздно вечером же он позволяет себе напиваться до отключки, не оставляя после себя и намёка на человека. Отчаянное желание перестать чувствовать что-либо сильно как никогда в его жизни. Всё бы ничего, но одна конкретная надоедливая фигура постоянно мелькает на периферии, заставляя Джонни, как загнанного дикого зверя, скалить зубы. Присутствие Гоуста рядом каждый вечер заставляет его нервничать в собственной квартире — месте, где он может перестать притворяться хотя бы на несколько часов. МакТавиш всегда ходит с оружием, словно старший правда мог нанести ему физический вред — хотя в глубине души он знает, что старший — единственный, кто этого никогда не сделает ни в одной из вселенных. Моральный же вред лейтенант приносил просто фактом своего существования здесь. Это словно было постоянным напоминанием, что с Джонни что-то не так, что он сломан, что он уже не тот, что был раньше. Но всё, что он мог сделать, так это кинуть испепеляющий взгляд на лейтенанта и дальше притворяться, что он один в своей квартире и полноценно наслаждается своим отпуском. Как всё происходит на самом деле: Джонни просыпается каждый день с ужасной головной болью где-то в обед, иногда позднее, когда «нормальные» люди уже возвращаются домой. Пьёт горький кофе, чтобы хоть как-то привести себя в чувства, хотя вкус и эффект бодрости давно на него не действуют. Идёт в магазин за едой, выбирая продукты скорее механически, нежели для полезного потребления. Что-то готовит, почти что медитативно, едва ли что-то и правда потребляя. Он добавляет к этому периодичную выпечку, чтобы просто убить время. Потом ему, конечно, приходится сплавить большую часть еды либо соседям, либо Саймону, либо бездомным, которых он встречает по пути в магазин. Где-то часов в восемь вечера приходит он, ходит за ним по пятам, как живое напоминание о том, что они оба существуют в этой чёртовой жизни. Джонни выпивает недопустимое количество алкоголя, чтобы заглушить всё, что накопилось днём, и, конечно же, заглушить присутствие старшего, и засыпает. Возможно, в прошлом Джонни был безумно рад такой компании и благодарил всех богов за то, что Гоуст обратил внимание на него. Но сейчас это превращается в страшную паранойю и постоянное напряжение внутри. Подумаешь, он постоянно напивается, он же не пытается убить себя. Зачем ему такое наказание в виде постоянного надзора со стороны лейтенанта? И так каждый божий день. Этот цикл кажется бесконечным, как персональный ад, созданный специально для них двоих. Они даже не разговаривают; спустя три дня Джонни понял, что это провальная миссия — пытаться выбить хоть слово из этого каменного изваяния, пытаться разговорить старшего. Так что они просто существуют рядом — травмированные своим прошлым души, запертые в одном пространстве, где каждый тихий вдох — это невысказанные слова боли. Так проходил и этот день, совсем не отличающийся ничем от других таких же серых и банальных. Разве что его строгий надзиратель сегодня опаздывал уже на несколько часов. По идее он должен был радоваться «свободе», что никто, наконец-то, не следит за каждым его шагом, не ловит взглядом каждый его вдох. Но, к его огромному разочарованию, он не чувствовал ничего, кроме ещё большей паники. Хотя прошло не так много времени, и Джонни привык к чужому присутствию, но резкое изменение выбивало его из колеи. Его больной мозг не мог с этим справиться, поэтому вырисовывал ему самые ужасные сценарии, чтобы хоть как-то объяснить отсутствие старшего в его квартире сегодня вечером. Всё, что он мог сделать, — так это занять чем-то руки, поэтому в десять вечера он уже замешивал тесто для блядских кексов с шоколадной крошкой. Стоит ему на секунду отвернуться, как в дверном проёме появляется тёмная фигура, пугая Джонни настолько, что плитки шоколада выпадают из рук, а пистолет оказывается в ту же секунду направлен на старшего. До этого у него как-то укоренилась мысль, что Гоуст приходит каждый день, так что спустя дня три он перестал встречать его с пистолетом, направленным на чужую черепную коробку. Но сегодня его появление было совсем неожиданным, учитывая его время прибытия, да и такое резкое появление в поле зрения травмированного человека. — Какого чёрта, Саймон? — выкрикивает он, потому что адреналин неконтролируемо поступает по венам, прямо разжигая его готовность к бою. — Зачем так пугать? Руки неприятно подрагивают, что сильно заметно для старшего по трясущемуся дулу оружия. Он предусмотрительно поднял руки вверх, но даже не стал оправдываться за своё «эффектное» появление. Джонни требуется ещё несколько секунд, чтобы всмотреться в выразительные глаза старшего, принять мысль, что ему не угрожает опасность, и убрать оружие в безопасное для всех место. — Нам нужно поговорить, — неожиданно для Джонни выдаёт тот, заставляя его просто молча уставиться на старшего, чтобы понять, что ему это не послышалось. То есть спустя почти две недели непрерывного молчаливого нахождения в квартире Джонни он наконец-то хочет поговорить? Ещё не утихший адреналин поднимается с новой силой, подтягивая приступ злости. Ему даже приходится сжать руки в кулаки, чтобы ненароком не выхватить пистолет и не приложить рукояткой по чужой голове. Джонни бы не хотел отмывать чужие мозги со стен — ему слишком нравится эта квартира. — Нам не о чем говорить. Проваливай. — Это самое безобидное, на что он сейчас способен. МакТавишу уже давно плевать на попытки что-то обсудить. Наверное, ещё с момента своего возвращения с миссии со старой командой. Именно в тот момент он понял, что его слова ничего не значат. Что и он-то ничего ни для кого не значит. Даже свою старую команду он держал на расстоянии, когда стал их капитаном, из-за страха, что им он тоже не будет нужен как человек. Он с этим смирился. Он поднял упавшие плитки шоколада, возвращаясь к приготовлению кексов. Сейчас как никогда ему нужно было успокоить свои нервы. — Ты печёшь кексы почти в одиннадцать вечера с пистолетом за поясом, Джонни, — тихо начинает тот, медленно подходя ближе к младшему, словно животное, которое вот-вот прыгнет на свою добычу. Джонни устал быть чьей-то добычей. Он сильнее сжимает рукоятку ножа, пытаясь сдержаться. — Ты не в порядке. И я тоже не в порядке, мы оба это знаем. Мы оба можем и дальше продолжать, пока один из нас не упадёт замертво на этой кухне. В этот момент Джонни просто взрывается. — Я сказал — проваливай! — он срывается на крик, с силой вонзая чёртов нож в безобидную плитку шоколада на столе, так что та почти мгновенно разлетается в стороны. Он поднимает глаза на старшего — там пляшут демоны, готовые сжечь тут всё дотла, но не нужно винить Джонни в этом. — Ты опоздал со своим «поговорить» на несколько лет, Саймон. Он буквально выплёвывает его имя, будто просто произнося его, ему было больно. А ему было больно. — Где было твоё желание поговорить, когда мы стояли в том злополучном коридоре? Где ты был, когда я раз за разом приносил тебе своё сердце на блюдце? — Ему не особо хотелось поднимать тему своего похищения. Того, как он так отчаянно молил, чтобы старший пришёл и спас его. Видимо, он был не настолько ценным сотрудником, чтобы Ласвелл беспокоила команду. — Теперь ты вдруг хочешь обсудить чувства? Между ними повисает напряжённая тишина, каждый думает о своём. Джонни, например, — как сдержать многолетние чувства к старшему, перемешанные с горькой обидой на него, да и на себя — со своей наивностью. Саймон же стоит как ледяная глыба, как и тогда, хотя внутри сердце сжимается от происходящего. Вина за отвержение Джонни пожирала его годами, как и вина за то, что с ним произошло позже. Он также просидел не одну ночь, раздумывая, могло ли всё сложиться по-другому. Он пытается продумать стратегию своих слов и поведения. Вот только реальная жизнь — не поле боя, тут ты никогда не можешь предугадать ход событий, особенно если это касается человека с чувствами. Но Саймон достаточно молчал, чтобы сдаться сейчас. Он медленно обходит стол, осторожно приближаясь к нему, словно Джонни — бомба замедленного действия, которую придётся разминировать именно старшему. — Я был трусом, — коротко бросает он. — Я не знал, как смотреть на тебя и не бояться потерять тебя, как я терял всех, кто мне был дорог. Джонни истерично усмехается, но этот звук пропитан страхом вперемешку со злобой. На старшего, на себя, на всю эту блядскую судьбу. Он пытается отвлечься приготовлением шоколадной крошки, что очень помогает выпустить весь гнев, просто кромсая плитку. — Брось свои красивые слова, — тихо отвечает он. — Просто было удобно держать кого-то рядом, да? Того, кто бегал за тобой хвостиком, заглядывая в рот, ожидая хоть чего-то. Так вот, этот паренёк сдох у Камиля в подвале. — Его самого пробирает дрожь от одного упоминания его имени. Саймон старается как можно сильнее стиснуть зубы, чтобы подавить надвигающуюся злость к этому отродью. — Его больше нет, понимаешь? Он резко поворачивается к Гоусту, выставляя перед собой руку с ножом, словно щит. Глаза Джонни лихорадочно блестят от непролитых слёз и ярости. — Так что ты опоздал, — сквозь зубы шепчет младший, потому что отвращение к себе и злость к старшему словно пелена на его глазах. — Того, которого и можно было бы полюбить, уже нет. Теперь здесь только его внешняя оболочка, которая постоянно злится, которая дёргается от любого шороха, которая не может спать без оружия под подушкой. Джонни чувствует, как руки начинают неистово дрожать, но он ничего не может с собой поделать. Потому что все эти чёртовы годы он прожил именно в таком вихре противоречивых чувств — к себе, к Саймону. Который сейчас смотрит на него так нежно, как никогда в жизни не смотрел. Потому он не видит той ненависти и отвращения, которые видел так часто, когда смотрелся в зеркало. Глаза напротив никогда не показывали, что ему жалко Джонни, они никогда не поддерживали идею самого Джонни, что он сломан. Никто из них не двигается какое-то время, пока Саймон не делает ещё один опасный шаг, чтобы быть ближе к младшему. Он не боится ножа, не боится того, что может сделать Джонни в рамках самозащиты, он не боится того Джонни, который так отличается от прежнего. Он больше ничего не боится, кроме как снова потерять важного для себя человека. Хотя Саймон всё равно видит проблески того Джонни — в каких-то незначительных деталях, в поведении, в движениях. Это даёт ему в первую очередь надежду, что всё ещё можно исправить. — Тогда скажи мне, как тебе это удалось? — тихо спрашивает Саймон, оставаясь на том же месте, но просто потому, что это ещё одна болезненная тема. Но если ему удастся донести до младшего свою мысль, то не зря он причиняет себе такую моральную боль, вспоминая своё прошлое. — Что? Джонни замирает, словно оленёнок в свете фар. Его глаза по-прежнему блестят от непролитых слёз, но он выглядит таким потерянным, что Саймону лишь хочется его крепко обнять и пообещать, что больше подобного не повторится. — Как тебе удалось полюбить меня? — Он осторожно протягивает руку и накрывает дрожащую ладонь младшего, сжимающую нож до белых костяшек. — Как ты смог полюбить призрак человека, который был похоронен заживо? Как ты полюбил человека, который воздвиг вокруг себя нерушимые стены? Ты видел меня сломанным и разбитым, монстром, который лишь идеально выполняет свою работу. Ты полюбил мертвеца, Джонни. Последние слова звучат совсем тихо, но Джонни прекрасно их слышит. Саймон пользуется случаем и осторожно, но настойчиво забирает оружие из его руки. — Если ты смог найти живое сердце за толщей льда в мертвеце, почему ты думаешь, что я не могу найти это в тебе? Такой простой вопрос. Джонни открывает рот, чтобы возмутиться по этому поводу, но слова не складываются в предложения. Он как рыба, выброшенная на берег, открывает и закрывает рот. Он пристально смотрит на Саймона, словно пытаясь что-то найти. Одинокая слеза всё-таки срывается, оставляя после себя мокрую дорожку на левой щеке. — Насколько я помню, — шепчет Джонни, делая глубокий вдох между словами, чтобы хоть чуть-чуть привести себя в чувства. Продолжает он уже чуть громче и увереннее: — насколько я помню, тебе это было не нужно. — Потому что, как и ты, не верил, что заслуживаю этого. — И это правда: какой монстр заслуживает настолько чистой любви, как любовь Джонни? Саймон так и не отпускает его руки, белая мука пачкает его чёрные перчатки. Они оба переводят взгляд на сцепленные руки, молча рассматривая этот контраст, который кажется метафорой всей их чёртовой жизни. — Теперь моя очередь полюбить мертвеца. Ты можешь сколько угодно злиться, целиться мне в голову, но в этот раз я не отступлю. Тишина тянется слишком долго, но по сравнению с годами тишины — это ничего. Джонни первым отступает назад, отпуская руку старшего. — Закрой за собой дверь, когда будешь уходить, — наконец разрушает тишину он. Голос тихий, но в нём больше нет злости или ненависти, только сильная усталость. Джонни в последний раз поднимает на него взгляд, после чего возвращает своё внимание на приготовление. В ту ночь Джонни напивается сильнее обычного. Саймон остаётся в гостиной до рассвета, слушая приглушённую холодными стенами истерику младшего.

***

Телефон звонит на протяжении пяти минут с перерывами в минуту. Но для Джонни кажется, что это длится целый час, если не больше. Мелодия раздаётся настолько громко, что ему хочется оторвать себе голову. Он клянётся себе сменить этот звонок, иначе его будет тошнить каждый раз, когда он будет её слышать. С учётом выпитого прошлой ночью удивительно, что он вообще слышал эти звонки. Его сознание летает где угодно, но точно не в его голове. Кажется, у него впервые настолько сильное похмелье. Телефон снова замолкает, на что Джонни благодарно стонет и засыпает вновь. Через две минуты раздаётся новый звонок, машинально заставляя руку дёрнуться в сторону телефона. Из горла вырывается лишь тихое «алло» — голос пропал после ночных криков, которые он вряд ли вспомнит, но которые явно оставили свой след. — Доброе утро, Джонни. — По коже бегут мурашки от этого обращения. Даже спросонья и с ужасной головной болью он может понять, насколько Ласвелл недовольна. Недовольна? Им? Саймон рассказал всем, насколько разбитым он на самом деле является? Если и так, то он не слишком удивлён этому звонку. Но неприятный червячок предательства всё-таки начинает ползать по его затуманенной голове. Джонни несколько минут молчит, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. Он пытается проснуться хоть чуть-чуть, что ему слабо удаётся на самом деле: такой нужный сон каждую секунду тянет к нему свои руки, словно смерть. Убаюкивает, а там ты уже ничего не чувствуешь, в целом не существуешь. Так приятно. — Привет, чем обязан звонку в… — он с трудом отнимает телефон от уха, чтобы сфокусировать взгляд на экране. Цифры расплываются. — …в девять-то утра? Двухчасовой сон был лучше, чем ничего, но в данном состоянии Джонни просто хотелось умереть. Желудок протестует, пытаясь вернуть ему всё то, что он вчера в себя влил на голодный желудок; желчь обжигает горло. Голос был хриплым, но ему хотелось верить, что это просто последствия сна, хотя горло неприятно саднит, напоминая о выкуренных сигаретах и криках во время истерики. Комната всё ещё кружилась, когда он пытался принять позу поудобнее. Не самый его лучший отпуск. — У меня есть новости для тебя. — Джонни машинально скривился. После такой фразы в их работе всегда шли плохие новости. Но он решил не озвучивать это, больше, конечно, не доверяя своему голосу, поэтому просто издал невнятное мычание. На тумбочке рядом он заметил бутылку воды и пачку таблеток. Значит, ему не приснился их диалог в пьяном угаре. Он несколько раз почти прирезал Саймона, пока тот доказывал, что он не монстр. Забавно. Джонни не знал, радоваться ему или плакать от этого осознания, поэтому он просто выбрал чувствовать пустоту. Поставив звонок на громкую связь, он протянулся за водой и обезболивающим. — Даже не знаю, хорошая или плохая она будет для тебя, но ты лучше присядь, ладно? — Теперь Джонни уловил нотки волнения в её голосе. Ласвелл редко волновалась. Поэтому на секунду он замер, всё ещё пытаясь дотянуться до воды, кинув быстрый взгляд на телефон. Будто сама Ласвелл была здесь и могла видеть его эмоции и замешательство. — Ласвелл… — тихо выдохнул он, прикрыв глаза, но это не дало того облегчения, которого он хотел. Если мир снова летит к чертям, то он хотел бы знать это, а не играть в миллион вопросов. А если Ласвелл начинала беспокоиться о нём, то это только усиливало у него панику. Две таблетки легли на сухой язык, губы дотронулись до горлышка бутылки. Он почти простонал от удовольствия, когда первые капли воды наконец-то стали поступать в организм. — Камиль мёртв. — Быстро констатирует та после минуты тяжёлого молчания. От неожиданности Джонни подавился водой, заходясь в мучительном кашле. Холодная жидкость пролилась на футболку и его любимое одеяло, но ему было плевать. Сердце за секунду разогналось до бешеного ритма, переходя от неприятных ощущений в желудке в район горла. — Какого чёрта? Кейт что-то начала объяснять — протоколы, отчёты тюремных врачей, сухие факты… Но всё, что он уловил, — это «сломанные рёбра» и «внутреннее кровотечение». Он не знает, насколько выпал из реальности после такой новости, но её голос становился всё громче. Она кричала его имя, видимо, думая, что у него сердечный приступ. Она почти угадала. Джонни просто не мог обработать эту информацию. — Почему у него были сломаны рёбра? — резко перебил он её, глядя на телефон с такой ненавистью, будто это он виноват в смерти Камиля. Ласвелл долго молчала, заставляя его надумывать всё самостоятельно. — Знаешь, Джонни, разные ситуации происходят в тюрьме. Конфликты, несчастные случаи… Джонни хмурится на это ещё сильнее, впиваясь ногтями в ладонь, будто это могло привести его в чувства и заставить думать быстрее. Несмотря на своё физическое и моральное состояние, он пытается вспомнить все детали задержания Камиля и его поселения в камеру. Камиль был в одиночном блоке под особым надзором. Никаких «ситуаций» там быть не могло. Если только кто-то не пришёл к нему специально. Кто-то, кто знает, как убивать так, чтобы это выглядело как «инцидент», но причиняло максимум боли перед концом. «В этот раз не отступлю», — тихо шепчет голос Саймона, будто он присутствует прямо в комнате. Его начинает сильнее тошнить. — Завтра я вылетаю на базу, — информирует он её, поднимаясь с кровати на ватных ногах. Комната сильно кружится, остатки алкоголя бьют в голову с новой силой, и желудок окончательно скручивает спазмом. Он слышит, как Ласвелл начинает переубеждать его, говоря о необходимости восстановиться. Джонни морщится от отвращения на её слова. Ещё одно напоминание, что с ним что-то не так. И даже если он избавится от этого в своей голове, это не значит, что остальные также перестанут видеть его разбитую натуру. Проглотив ком в горле, он тихо шипит ей: — У нас был уговор, Кейт. Отпуск — только на время моего выздоровления. Рана затянулась. Сегодня я прибуду на базу в Лондоне, а завтра уже буду у тебя. Это не обсуждается. Больше он ничего не хочет слышать — ни её жалостливых слов, ни оправданий. Он кладёт трубку, даже не вслушиваясь в последние слова Кейт, и бежит в туалет. Через секунду виски, желчь и его остатки сил оказываются на дне унитаза. Он сидит рядом с туалетом, пока вода набирается в бачок, вытирая рот тыльной стороной ладони. Этот момент ему знаком как никогда. Холодный кафель вызывает неприятные мурашки по коже, а горло неприятно першит после рвоты. Камиль мёртв. Человек, который превратил его в монстра, больше не доберётся до него. Но он не знает, что чувствовать по этому поводу. Если это правда сделал Саймон ради него — не доказательство ли это его намерений по отношению к Джонни?

***

Он уже несколько часов не может вылететь из Лондона. После звонка Ласвелл и прочистки своего желудка он сразу же начал собирать вещи. В какой-то степени даже хорошо, что его разбудили так рано — он спокойно выкинул мусор, решил, что делать с продуктами, немного прибрался, несмотря на то, что его скоро должны полностью убрать. Монотонная работа немного успокоила его тревожную натуру, хотя теперь, сидя на базе в Лондоне, это не особо помогало. Ему снова пришлось потратить слишком много времени, чтобы доехать туда. Но в этот раз он хотя бы захватил стакан кофе с собой. Был уже вечер, когда он проходил контроль. И он ожидал, что ожидание самолёта займёт максимум часа два. Но вот часы уже показывали далеко за полночь, дежурный почти злился на Соупа за его постоянные вопросы о вылете. — Я же вам сказал, Капитан, как только мне дадут разрешение на взлёт, так я вам сообщу. Они кого-то ждут, так что я ничего не могу с этим сделать. — Соуп уже слышал это тысячу раз, что его начинает бесить, словно у кого-то заело пластинку и он повторяет слово в слово. Но в данной ситуации МакТавиш может только стиснуть зубы, сдержанно кивнуть и вернуться в зону ожидания. Отсутствие качественного сна сильно сказывается на нём. Как и сильное похмелье, которое всё не хотело выпускать его из своих противных лап. Тело было тяжёлым, словно на нём было несколько килограммов экипировки, горло неприятно сушило. Так что он решает взять новую порцию кофе в одном из этих аппаратов, чтобы просто не развалиться прямо на сиденьях в зале ожидания, по которому он точно не скучал, но только отвратительный кофе мог поддержать в нём небольшую энергию. Ему точно не хотелось бы сейчас видеть кошмары с участием Гоуста, жёстко расправляющимся с Камилем. Несмотря на поздний час, база так и кипит работой. Лампы под потолком неприятно жужжали — по этому он тоже не скучал. Он встретил много знакомых лиц: начиная от солдат, с которыми когда-то работал, до механиков, суетящихся вокруг самолётов. Джонни приветствовал всех с натянутой улыбкой, но всё же он просто был немного не в себе для искренности. Однако было приятно знать, что люди живут свою жизнь. Звук шагов, тихих разговоров не затихал ни на секунду. Кто-то обсуждал футбол, кто-то жаловался на начальника или невкусный обед. Ему должно было быть до жути обидно: все продолжают жить свою обычную жизнь, пока его собственная теперь была лишь руинами. Но Джонни был не таким человеком, он с радостью прислушивался к чужим разговорам, улыбаясь на забавных моментах. Что бы с ним ни происходило, в его сердце всегда будет жить свет, который будет рад, что кто-то не страдает так, как он. Гипнотизирование автомата с кофе не привело его к чему-то хорошему. Склизкая тревожность начинала закрадываться под кожу, шевеля все внутренности, чтобы самой устроиться поудобнее. Только он протягивает руку, чтобы нажать на кнопку, как раздаётся знакомый голос сзади: — Не бери американо, оно тут просто отвратительное. — Соуп медленно оборачивается, чтобы убедиться, что ему не послышалось. Нет, к его сожалению, не послышалось. — Лучше возьми горячий шоколад, больше толку будет. Гоуст стоит в паре метров от него. Медицинская маска уже заменена на чёрную балаклаву, так же как и привычный для Джонни за последние дни спортивный прикид — на более рабочую одежду. Стоит прямо, сложив руки на груди, будто ему нужно было защититься от капитана, но глаза выглядят расслабленными, даже скорее уставшими. Что ж, защищаться ему точно придётся, потому что в эту секунду он начинает злиться. — Ну, конечно, кого ещё так долго могли ждать… — Соуп копирует его позу, скрещивая руки на груди и сильно хмурясь. Просто в голове не укладывается, что ему правда не избавиться от него. Старший лишь пожимает плечами, словно ничего не произошло. Словно они не провели почти две недели вместе, словно вчерашнего разговора не было. Он оставляет его у аппарата, следуя к тому самому дежурному и пожимая руку в знак приветствия. Соупу это кажется странным, учитывая, что Гоуст никогда не любил прикосновения, а тем более сам их не инициировал. Но он лишь тихо матерится и возвращается к выбору напитка. И без какого-либо здравого смысла он берёт именно горячий шоколад. Происходит чудо — через пару минут их наконец загружают. Народу не так много, но Соуп всё равно чувствует себя не в своей тарелке. Он старается сесть как можно дальше от всех, решая занять место ближе к заднему отсеку. Напиток приятно согревает желудок, и он уже не чувствует себя таким напряжённым. Ему не хочется думать, что это из-за встречи с лейтенантом. По привычке он успевает задремать, пока идёт погрузка, но его будит тихое шуршание рядом. Точнее, напротив, потому что это оказывается Гоуст, который устраивается. Соуп кидает быстрый взгляд на остальные пустые места, поджимает губы, но ничего не говорит, вновь проваливаясь в сладкую дрему. Это не длится долго, по крайней мере по его ощущениям. Он резко просыпается, дезориентированный. Самолёт сильно трясёт, так что внутренняя готовность к бою включается автоматически. В ушах стоит гул, но он не может понять, это от двигателей самолёта или крови, стучащей в висках. Только проморгавшись, он замечает спокойные лица других пассажиров — всего лишь зона турбулентности. Хотя от этого осознания легче не становится. Желудок снова начинает неприятно скручивать. Всё-таки горячий шоколад был лишним. Но его начинает трясти всего, так что это не спазм желудка и не тошнота, а тревожность. Сон был размытый, поэтому ему не удаётся обвинить во всём кошмар. Джонни делает глубокие вдохи, стараясь тем самым успокоиться и отогнать эту пелену нервозности. Дурацкие вдохи никогда ему не помогают, но он всё равно их делает. Хотя бы его совесть перед Мисс Картер чиста. Он откидывает голову назад, касаясь затылком холодного металла, будто это могло привести в чувства, и снова прикрывает глаза. Ни одна мысль, как назло, не приходит в его голову, так что ему даже не удаётся за что-то ухватиться, чтобы отвлечься на что-то хорошее. Вся эта ситуация возвращает его в тот проклятый подвал. Когда кровь бурлит, седьмое чувство подсказывает, что нужно спасаться, но страх и боль во всём теле не дают ему пошевелиться. Ещё секунда — и его стошнит от навязчивых воспоминаний. Неожиданно он чувствует сильное тепло. Мозг подаёт сигналы, что давление приходится на район правой икры. Прежде чем разум успевает нарисовать очередную картину пыток, Джонни распахивает глаза. Его нога оказывается «в плену» ног Гоуста. Старший невозмутимо сидит напротив, вытянув свои длинные ноги и захватив голень Джонни между своими, будто они были на ринге. Как в прошлом. В таком положении его голень плотно прижимается к каркасу сидений. Сильный контраст с тёплыми прикосновениями от старшего приводит его в чувства. Джонни сильно хмурится, всматриваясь в лицо старшего, но он даже на него не смотрит. Выглядит таким невозмутимым, что Джонни ему даже завидует. Но его хватка на голени ощущается… ощущается как спасательный трос, за который Джонни держится над пропастью. К его удивлению, ему становится легче дышать, и нарастающая несколько секунд назад паника медленно выпускает его из своего кокона. Прикосновения словно заземляют его, не давая панике взять верх. Это как проснуться от кошмара и обнаружить, что всё на самом деле хорошо. Что Джонни больше не в том подвале, Камиль мёртв, а сейчас он летит вместе с Саймоном на работу. Как будто это всё был лишь страшный кошмар и ему не пришлось пройти через ад на земле, а потом как ни в чём не бывало вернуться к обычной жизни. Самолёт снова сильнее трясёт. И хватка на ноге усиливается, буквально сжимая его голень в тисках, не давая снова упасть в разрушительную ловушку своего разума. Джонни может только стиснуть зубы, принимая такую немую помощь. Даже через ткань брюк он чувствует жёсткость чужих берцев и жар, исходящий от старшего. — Сиди смирно, МакТавиш. Просто дыши, — глухо произносит он, медленно переводя на него взгляд. В полумраке кабины его глаза кажутся тёмными колодцами. Ему хотелось бы огрызнуться, сказать парочку «приятных» слов, но он лишь глубже дышит, сосредотачивая всё внимание на горящих участках кожи, где они касаются друг друга, даже не обращая внимания на слой одежды между ними. Джонни в этом не признаётся, но он благодарен за эту странную поддержку. Плечи медленно начинают расслабляться, наконец опускаясь. И как-то бессознательно он давит в ответ, будто мозг сам желал этого прикосновения, этого спасения. В этом полёте, наполненном преследующими тенями и кошмарами из прошлого, он находит своё спасение в жёстких берцах, тёмных потёртых камуфляжных штанах, в холодном взгляде старшего, поступки которого говорят громче слов.

***

База встретила их таким же гулом, палящим солнцем и неприятно сухим ветром. Но он был рад вернуться на своё место. Ласвелл уже ожидала их рядом со взлётной полосой, подкуривая сигарету. Он даже со своего места мог понять её пронзительный взгляд, который говорил, что она недовольна его присутствием здесь. Она не сказала ни слова, пока Соуп спрыгивал на бетон в своей привычной манере. Ноги плохо слушались после длительного полёта, а может, после всего пережитого в его жизни, но он старательно делал вид, что всё хорошо. По одному лишь её взгляду было понятно, что за одно неверное слово Соуп получит свой неутешительный приговор. — Ты выглядишь как покойник, которого забыли закопать, Джонни, — вместо приветствия бросает она, хмурясь ещё сильнее и сканируя его с ног до головы. Капитан морщится на эти слова. Ему хочется сказать, что он и чувствует себя внутри так же, но держит язык за зубами. — Я тоже рад тебя видеть, Ласвелл. У тебя всегда такое тёплое гостеприимство, — скалит он приветливую улыбку. Чем лучше он притворится сейчас, тем быстрее вернётся к полноценной работе. Она бросает взгляд за его плечо, где стоит один конкретный призрак, и вопросительно поднимает бровь. Ему приходится повернуться лицом к Гоусту, чтобы понять, что происходит. Но тот лишь невозмутимо пожимает плечами, как он делал у автомата с кофе, и уходит с площадки вглубь базы. Как бы это ни звучало, но его здесь не должно быть. Потому что именно для этого Соуп работал несколько лет — чтобы сменить место работы и не видеть старшего. Команда 141 расположена на базе в Лондоне, поэтому Гоуст не должен быть здесь. За все годы, что они работали порознь, они ни разу не встречались, потому никто из них сюда не приезжал — ведь не было необходимости. Но если Ласвелл выглядит удивлённой, это значит, что она была не в курсе их «совместного» отпуска. Тогда зачем Гоуст приходил к нему, если это был не приказ? Червячок сомнений закрадывается в его мысли. Можно ли тогда верить Саймону, что он правда хочет видеть Джонни рядом с собой? — Что происходит, Ласвелл? — Соуп возвращает всё внимание к женщине, немного нервно поправляя лямку рюкзака на своём плече. Ему хочется расспросить, узнать все детали загадочной смерти Камиля. Она долго молчит, разглядывая его, будто пытаясь решить — говорить ему или нет. Одно неверное слово или жест — и она отправит его обратно, он в этом уверен. — В мой кабинет, — резко бросает она, разворачиваясь на каблуках. Он тихо матерится, но следует её указаниям. Разговор был коротким: либо Соуп возвращается в отпуск, либо остаётся на базе, занимаясь работой здесь, и ходит на сессии к мисс Картер. Выбор был очевидным, но от этого ему не проще. Хотя хоть какая-то работа поможет ему отвлечься и влиться в ритм работы. Но ни слова о Камиле, несмотря на его попытки начать этот разговор. И вот он уже распаковывает вещи в своей комнате. Ничего, к счастью или к сожалению, не изменилось. Серые стены, жёсткая кровать и накрахмаленное постельное бельё. На столе всё тот же бардак, который он оставил в спешке. Маска после последней миссии одиноко смотрит на него с небольшого комода. Наверное, хорошо, что хоть что-то остаётся неизменным даже спустя время. Соуп проводит весь день за уборкой комнаты, после обеда посещает врачей, чтобы получить разрешение к работе, также быстро заглядывает к мисс Картер, отвечает на дежурные вопросы под её пристальным взглядом, от которого у него неприятные мурашки. Но это не её вина на самом деле — она очень милая женщина, искренне желающая ему помочь, но он во всём видит подвох. Вечером он неожиданно встречает Эндрю, проводя всё оставшееся время с ним и расспрашивая об отпуске. Он не видит Гоуста с момента приземления, хотя непроизвольно ищет глазами его тёмную фигуру в балаклаве.