Часть 8. Тишина в Сиэтле
30 августа 2025 г., 20:00
Ощущение собственной никчемности не покидало его, Джексон лежал, смотрел в потолок и пил, напевая песни времен старого Голливуда. Это походило на сцену в документалке про психбольных, которую крутили на телеке. Он не особо вслушивался в рассказ журналистки с писклявым голосом, но каждое ее слово било по голове противным звоном.
Его привезли в Сиэтл домой, ничего не сказали и просто бросили на произвол судьбы умирать. По крайней мере, так ему казалось со своей стороны. Он провел в пустой квартире всю ночь наедине с предупреждением «Ни в всем случае не вставать, Джексон», и теперь начинал терять рассудок под крики из телевизора. Если бы не дорогущая плазма, он бы давно его разбил, потому что пульт потерялся еще восемь часов назад.
Было скучно и тревожно одновременно.
– Могли бы хоть что-то сообщить, суки!
Ему хотелось орать в пустой потолок. Он так и не вызвал электрика, поэтому подсветка, которая могла бы скрасить унылые серые стены, которые он сам же и выбрал, больше не работала.
За тяжелым вздохом последовал напев очередной песни вдвое старше него. Джексон закрыл глаза, отсчитывая секунды вместе с тиканьем каких-то часов в квартире. Он даже не подозревал о том, что у него есть механические часы, пока час назад не услышал это гребаное «тик-так» с одинаковым интервалом в секунду.
Ход часов раздражал до чёртиков, осознание того, что он тупо не знает где они норовило стать причиной чьего-нибудь убийства, потому что услышав эту херню один раз, вы не расслышите её уже никогда.
Было очень плохо, пусто и душно, потому что никому не хватило ума хотя бы приоткрыть ему окно. Боль отдавала во все тело, действие обезбола заканчивалось. Джексон притянул валявшуюся рядом подушку и накрыл ей лицо, чтобы проораться. Потому что если он будет слишком громким, какой-нибудь мнительный тип за стеной вызовет копов, и тогда Джексону выломают дверь.
Докатились, теперь ему жалко дверь. Гребаный кусок дерева с металлическим каркасом, который будет противно протяжно скрипеть, пока копы будут ломать ебучую дверь.
Да, Джексон, ты псих.
– Ну хоть одна живая душа помнит про меня?!
Он жалел, что попросил Маккуина развлечься. И вообще было бы слишком эгоистично просить его бросить дела и лететь к... кому? Если уж начинать экзистенциальный кризис, то точно не с вопросов «а кто я Маккуину», потому что иначе он сойдет с ума прежде, чем солнце выползет из своей берлоги.
Джексон закрыл глаза, бездумно настукивая ритм You can win if you want, чтобы хоть как-то отвлечься.
***
– Ты уезжаешь из этого никому неизвестного города, Ты можешь выиграть, если захочешь – играла песня по радио. Джексон летел по ночным дорогам, фонари проносились единым пятном, он уже не мог различить полосы разметки на асфальте, ветер со свистом проносился мимо, а в зеркалах невозможно было различить ничего, кроме тьмы, прорезаемой красным светом сигнальных огней. Он слышал, как бьется о капот мелкая галька, подкидываемая потоками воздуха с обочины, но ему было плевать. Он кивал в такт песни, выкручиваться громкость на максимум. Ветви тяжелых деревьев под натиском урагана сгибались к земле, образуя живые фигуры. Даже в темноте это не казалось жутким, скорее наоборот – только раззадоривало повышать скорость, напевая: – Бесконечное шоссе все тянется вдаль, И ты все дальше и дальше от своего дома, Но ты по-прежнему не хочешь позвонить домой! Отметка спидометра перевалила за сто семьдесят пять миль в час, Джексону казалось, в этом и заключалась свобода – никто не мог ему помешать, никто не мог остановить, угнаться было невозможно, даже крикни ему кто-нибудь вслед, он бы не разобрал слов. Джексон уносился так быстро, что голоса не имели звуков, ровная дорога простиралась на многие мили вперёд, а значение имело только радио. – Ты можешь выиграть, если захочешь, Если ты сильно этого захочешь, ты выиграешь! Кончились фонари, тьма деревьев рассыпалась в единое марево ночи, сливаясь с медленно темнеющим, но все еще недостаточно синим небом. Кончился лес, обращаясь в поля подобно оборотню – внезапно и ощутимо. Все чувства обострились, там, вдалеке, вдруг зарделся закат – алый, как кровь, стекавшая по его разбитым вискам. Он не хотел останавливаться, не хотел возвращаться обратно, в холод и тьму его пустой квартиры в Сиэтле. Джексон мчался сквозь темноту, не обращая внимание на знаки и указатели, он знал, что дорога не свернёт. В голове – ни мысли, только лёгкие ритмы радио и удивительное спокойствие. Он вернется на трек так скоро, как только сможет и покажет Маккуину, кто настоящий победитель. Сейчас ему казалось, он живёт лучшую жизнь – скорость, дорогая тачка, проносящиеся силуэты редких деревьев на фоне ярко алеющего заката. – По пути ты увидишь, что жизнь — это больше, чем фантазия! Боль резко пронзила бедро, спокойствие дрогнуло, выключилось радио, погружая салон в тишину. Джексон хотел опустить педаль газа, но тело не слушалось. Он замер, не в силах кричать, не в силах пошевелиться. Пальцы, сжимавшие руль, стали ещё бледнее, словно белый лист заключения терапевта. Теперь он понял, что натворил, но было поздно – неизбежный поворот в конце прямой приближался со сверхъестественной скоростью.***
Реверхем сидел у его кровати, обеспокоенно вглядываясь в белый лист. Он заметил движение и посмотрел на Джексона, положив руку на лоб. – У тебя жар. Джексон не почувствовал его руки, он потянулся к своей голове и с удивлением обнаружил холодную мокрую марлю. – Пока не понятно связано это с травмой или ты просто простужен, Джек. Прошу тебя, не рвись никуда раньше времени, иначе сляжешь опять. – С таким подходом кубок не выиграешь, – тихо напомнил Джеймс, старший механик, которой тоже находился в квартире. Джексон не нашёл в себе силы узнать, кто ещё приехал к нему. Обеспокоенный взгляд серых глаз Рэя неотрывно следил за ним, Джексон уставился в потолок, стараясь выровнять дыхание. – Даже не будешь возмущаться, что ты не ребёнок? – Спросил Джеймс. Джексон отрицательно покачал головой. – Я понял, что не поеду на гонки. Я был неправ, до полного выздоровления обещаю остаться здесь и умирать от скуки. Рэй снова положил руку ему на лоб. – Джек... Шторм вспомнил, как ругался с ним в больнице, когда ему диагностировали повреждения мышц бедра. Больше ему ничего не сообщили, Рэй точно знал больше, но причина ссоры состояла в другом – зная, что Маккуин вернётся с новой командой, он не мог рисковать пропуском слишком большого количества уикендов. Теперь же он вполне себе представлял, чем грозит такое рвение на трек, пережив, пусть даже в кошмаре, стремительно приближающийся конец. Джексон живо представил, как на гонке он также теряет контроль над телом. Это казалось нереальным, но липкий пот стекал по спине, утверждая обратное. Он вздрогнул. – Со мной все в порядке, – безрадостно сообщил Джексон. – У меня была целая ночь, чтобы думать о своём здоровье. Рэй кивнул, будто бы понял о чем он, но беспокойство не исчезло из его глаз. Он отложил листок, который до сих пор держал в руках. – Я позову врача. Джексон не стал спорить и закрыл глаза, проваливаясь в темноту. В нем сражались две стороны: одна твердила, что он вернется, как только встанет на ноги, и плевать, что может произойти; другая – рациональная и запуганная, – что жизнь у него одна, но разве можно переубедить спортсмена, когда речь заходит о золотой медали? Джексон не знал ответ.***
– У нас есть два варианта названия, потому что у нас два инвестора – спортпит Эволюция и энергетик Сверх Нова, – сообщил дядя Уолтер. Молния не стал спрашивать, каким образом он собирается совмещать в названии двух титульных спонсоров, ему было все равно. Он изобразил заинтересованный вид, продолжая обновлять диалог с Джексоном. – Ага. Шторм пропал из его сообщений накануне вечером и теперь не заходил даже в сеть. – Значит, слоганы следующие: «Нова – заряд молнии для новых побед!» и «Эволюция спорта – с Молнией Маккуином!». Дядя выглядел излишне воодушевленным и заинтересованным, как будто ему подарили очень дорогую игрушку. Хотя так и было. – Угу, – согласился Молния. – Мы должны определиться с цветом ливреи и запустить мерч в печать до утра пятницы. – Да. – Патре Брюссо из владельца перекочует в должность директора. Глаза Маккуина стали вдвое больше. – Что? – А как ещё по-твоему я мог купить команду за неделю? – обиженно парировал дядя. Сейчас он выглядел как никогда обычно и даже сходил за нормального человека. – Да, давай превратимся в стратегов Феррари, чтоб с припиздинкой, адекватность нас же не интересует? – мрачно возразил Маккуин. – Давайте утвердим слоган и решим с названием, – взмолился Филиппе, помощник Уолтера и по совместительству его проводник в большой спорт, который торчал здесь уже час, омрачая офис своим гнетущим настроением, но до сих пор не встревал в разговор. Видимо, у его терпения был предел. Молния скривился в отвращении. Он сам был такой же тряпкой, но до появления Филиппе не осознавал, насколько, должно быть, жалко выглядел в глазах других. Филиппе кинул на гонщика боязливый взгляд, но решил продолжить. Маккуин почти зауважал его, потому что ему самому потребовалось переспать с противником, чтобы хоть что-то ему предъявить. Хотя если Филиппе решит перепихнуться с противоположным мнением, то будет сильно разочарован, потому что Маккуин не собирался снисходить до его постели. Это был бы совсем пиздец. Уйти от женщины к мужику, ещё и к двум? Мать твою, что с ним стало? – У Адреналина слоган «быстрее молнии». Мы кто тогда, «молния предвещает шторм»? – подрагивающим голосом поинтересовался Филиппе. – По-гейски, – отмахнулся Молния, обновляя экран, – и для чего нам вообще ещё и общий слоган? Чтобы что? – Чтобы максимально эффективно использовать ваши лобзания на фанатах с целью заработать деньги, Мистер Маккуин. – Филиппе изобразил пальцами, как перебирает купюры и громко сглотнул. – Бабло, если хотите. – Заткнись. – Молния закрыл глаза, надавив на веки. За что ему это. – И вообще с чего такие выводы про «лобзания»? Филиппе пожал плечами, будто это было очевидно, и отвел взгляд. Молния заметил, что у него крайне интересный профиль: римский нос как у Дамиано Давида и выступающий подбородок, только в отличие от музыканта у Филиппе были очень светлые, почти прозрачные глаза, и полностью отсутствовал итальянский шарм. Глядя на Маккуина, Филиппе не смог бы раздеть его глазами, зато Франческо Бернулли или любому другому известному выходцу из Рима это было вполне под силу. Они плавили взглядом любого, кто оказывался с ними в комнате. Молнию передернуло. Всего несколько лет назад он в очередной раз разнес Бернулли на треке, а теперь сидел и выбирал слоган для последней команды в пелетоне под руководством дядюшки. Чтобы бы сказал этот заносчивый итальянец, увидь он Маккуина теперь? А все остальные участники тех гран-при? В голове гонщика появился образ Шторма, который с выражением искреннего отвращения произнес: «А может плевать, что они сказали бы?» – Тяжело не согласиться, – вздохнул Маккуин, поднося к губам чашку с приторно-сладким чаем, чтобы скрыть свое замешательство. Этот жест не укрылся от дяди Уолтера, он промолчал с таким видом, будто точно знал о их развлечениях с Джексоном. Это заставило Молнию задуматься, сколько людей на самом деле как минимум догадываются. – В итоге мы называемся либо «Сверх Нова Эволюшн Спорт» либо «Сверх Нова Эволюция Рейсинг», – подытожил Филиппе. Молния успел забыть о том, что он здесь – так пуст и незаметен он был в этом кабинете. – И то, и то ужасно. – Мне нравится Эволюция Рейсинг, – сказал Уолтер, он сидел, закинув ноги на стоящий рядом стул с мягкой обивкой. Они находились в его офисе в Топике, штат Канзас. – Что насчет тренировочной базы? – Адреналин? – итальянец повернулся к Маккуину спиной с таким выражением, будто всю жизнь ждал этого момента. – Почти все энергетики тренируются у них. – Они очень далеко расположены, это неудобно, – проворчал Уолтер и тоже налил себе чай из антикварного фарфорового заварочника на дубовой подставке. – Зачем строить базу в пригороде Сиэтла? – Потому что дёшево? – вскинул брови Филиппе. Маккуин решил, что злополучный «итальянский шарм» в нем все же есть. – А мы, можно подумать, очень близко к Остину, куда нам вылетать в четверг! – взорвался он, когда в очередной раз обновил страницу телефона и не увидел новостей от Шторма. Дядя окинул его озадаченным взглядом и вернулся к обсуждению слоганов. Молния сдавленно извинился и быстрым шагом вышел из офиса. Они все когда-нибудь точно его доведут.***
Джексон лежал на кровати в обнимку со стационарным телефоном и курил, скидывая пепел на белоснежную простынь. Накануне днем он потратил ровно три секунды на поиск мобильника, естественно, не нашел, психанул и заказал новый. Может, хоть так ему перестанут звонить неизвестные люди? Он не знал, чем его накачал врач, но ему точно стало лучше. Несмотря на это, попытки принять более удобное положение Джексон бросил, потому что обезбол хреново выполнял свою работу, а он достаточно натерпелся вчера, и новые болезненные ощущения были ему ни к чему. Рэй Реверхем и главный механик Джеймс развлекали его почти сутки, прежде чем сжалились и оставили в тишине. Джексону была приятная такая забота, он был премного благодарен им обоим за все, но целый день в компании «охов» и «ахов» по поводу и без... Он правда был рад, что его не бросили в одиночестве, но в периоды травм социальная батарейка Джексона разряжалась слишком быстро. После перерыва на сон он проговорил со своим другом Майклом всего десять минут, но уже чувствовал себя вымотанным, хотя ждал этого звонка больше, чем от родного отца. Отец, кстати, тоже позвонил, хотя Джексон ожидал, что его мать, Сесилия, будет единственной из них двоих, кто любой ценой попытается с ним поговорить, даже когда поймёт, что трезвонить на мобильный бесполезно. Джексон был удивлен до глубины души, когда на том конце провода услышал голос Зейна Шторма. Вечно занятой отец едва ли не впервые в жизни нашёл время, чтобы позвонить сыну, который так и не стал адвокатом, как Зейн планировал. Видимо, он смирился со Штормом-гонщиком, потому что звучал на самом деле обеспокоенно. Джексон долго искал в этом подвох, пытаясь подловить отца на случайной фразе, но тот упрямо твердил, что Реверхем ему не звонил и он ничего не знает, но желает сыну скорейшего выздоровления. Как хороший сын Джексон поверил ему, но как настоящий параноик счел травму более серьёзной, чем она была. Это не помешало ему наплевать на запрет и со второй попытки подняться с кровати с кучей ругательств, стараясь не наступать на травмированную ногу. Джексон крайне осторожно дошел до панорамного окна, которое так и не открыли, толкнул дверь на балкон, замаскированную под такое же стекло, и тяжело завалился в кресло снаружи. Он жил не особо высоко, на седьмом этаже, так что ему открывался прекрасный обзор на двор дома. С другой стороны просторной квартиры был вид на бесконечное море офисов, ресторанов, музеев и небоскрёбов в самом сердце Сиэтла, а за ними через многие мили простирался огромный круизный порт – Джексон часто убивал время в разговорах по телефону, разглядывая его. Со двора же не было ничего интересного, кроме площадки для прогулок с деревьями и пешеходными дорожками, выложенными тротуарной плиткой, кафешки с крытой верандой на первом этаже и въезда на подземную парковку. Сейчас было поздно, поэтому заведение закрылось, а по тропинкам никто не гулял. Балкон, на котором находился Джексон, не имел стекол, глухая темная стенка перил обеспечивала конфиденциальность, крыша, подпираемая прямоугольными колоннами по периметру, защищала от дождя, но в остальном – возможность полной грудью вдохнуть свежий воздух. Район находился в относительной глуши, поэтому лишних звуков здесь не было. Джексон прислушивался к тишине снаружи, ища под креслом когда-то оставленную бутылку с водой. Когда он уже собирался поспать в окружении улицы и запахов свежести, знакомые голоса заставили его придвинуться вместе с креслом поближе к ограждению. Джексон ухватился за край перил рукой и притянулся свое место отдыха так, чтобы иметь возможность наблюдать за драмой, которая развернулась внизу, благо звуки до него прекрасно доносились. Шторм ухмыльнулся, отпивая воду из бутылки и вытягивая правую ногу в поисках безболезненного положения. В самом центре двора он различил светлую макушку Маккуина и рыжий хвост своей бывшей Мередит. Оба застыли друг напротив друга с немым вопросом на бледных лицах.
