"Шов на сердце"

Ночь пахла железом и скорой смертью. Воздух на заброшенном складе вибрировал от напряжения — десятки фигур в чёрном застыли статуями, пальцы на спусковых крючках, фары машин на холостом ходу выгрызают пятна света из темноты.Чонгук стоял в центре. Неподвижно. Только желваки ходили на скулах — хищник, который замер перед прыжком и считает секунды до того, как вцепиться в глотку. Под тонкой тканью рубашки угадывался дракон — тот самый, от плеч до поясницы. Безжалостный. Как и его хозяин. — Уверен, что он придёт? — голос Юнги прозвучал тихо, но в этой тишине каждый слог резал, как лезвие. Пальцы Юнги сжимали рукоять пистолета так, что побелели костяшки. Чонгук не обернулся. — Он уже здесь. Шорох гравия. Шаги. Из темноты проступила фигура. Чон Ханыль. Бывший союзник. Брат по оружию двадцать лет назад. Сейчас — чужая усмешка на знакомом лице и чужие люди за спиной. Предательство пахнет потом и дорогим одеколоном, которым пытаются заглушить страх. Чонгук шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Голос — низкий, почти ласковый — от такого тона у нормальных людей стынет кровь: — Двадцать лет, Ханыль. Мы вместе жрали с одной миски. Прикрывали спины. А ты продал нас за чемодан? Ханыль усмехнулся. Дёрнулся уголок рта. — Не все живут прошлым, Гук. Твои призраки тебя сожрут. Этот город больше не твой. Первый выстрел — глухой, с глушителя — разодрал ночь. И начался ад.Пули выщёлкивали куски бетона из стен, визжало железо, кто-то захлёбывался криком, падая. Всё смешалось: тени, кровь, хрипы. Чонгук стрелял расчётливо, экономно — без пощады, но без истерики. Одно движение — минус цель. Ещё — минус.Контроль. Он почти поверил, что ситуация под контролем.И тогда выстрел. Огонь разлился под кожей, выжег дыхание. Чонгук развернулся — и успел увидеть глаза того, кто стрелял.Свой. Пацан, которого он лично принял в команду полгода назад. Молодой, наглый. Сейчас — с перекошенным ртом и пистолетом в руке, который всё ещё смотрит в него. — Сука, — выдохнул Чонгук. Выстрел Юнги был точным. Пацан рухнул, не успев ничего понять. — Уходим! — Юнги уже подхватил его под здоровую руку, тащил, рычал сквозь зубы. — Сейчас же, Гук, твою мать, шевелись!     Кровь хлюпала под рубашкой, пропитывала ткань, стекала по ребрам. Каждый шаг отдавался вспышкой перед глазами. Машина ждала в переулке, урчала двигателем — живая, тёплая, спасение.Чонгук рухнул на заднее сиденье, зажимая плечо ладонью. Пальцы мгновенно стали липкими и горячими. — В больницу нельзя, — выдохнул он. — Ты же знаешь. Юнги уже листал телефон, экран высвечивал резкие тени на его лице. — Есть одна. Частная. Здесь рядом. Чонгук закрыл глаза. Машина рванула с места. —    Пахло хлоркой,  кофе и усталостью, которая оседает на зубах скрипом.Чимин потёр глаза, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. На часах половина первого. Кофе давно остыл, отчёты дописаны, домой идти — смысла нет, потому что завтра снова в семь утра.Он уже мысленно раскладывал диван в ординаторской, когда дверь с грохотом влетела в стену. — НАЗАД!   Чимин вскочил, сердце ухнуло в пятки, но тело среагировало раньше мозга — руки уже вскинуты, взгляд метнулся к двери.На пороге стоял парень с пистолетом. Невысокий, бледный, но глаза — бешеные, бегают. Рука с оружием дрожит мелкой дрожью. — Сидеть! Не двигаться!    За его спиной Чимин увидел второго. Этот шатался, зажимая плечо, и даже в полумраке было видно — кровища хлещет так, что рубашка прилипла к телу.Но самое странное — взгляд. Тот, второй, не выглядел испуганным. Или злым. Он просто смотрел на Чимина в упор — тяжело, спокойно, изучающе, будто прикидывал: свой? чужой? опасен? полезен? — Врач нужен, — выдохнул тот, что с пистолетом. Голос срывался. — Сейчас. Без вопросов. Чимин медленно опустил руки. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя дышать ровно. Он видел рану. Огнестрел. Плохой. Очень. — Вы в частной клинике. У меня нет полномочий на неотложку, и вообще — вы с оружием, так что ….. Прозвучал щелчок затвора. — Юнги. Голос раненого был глухим, но в нём чувствовалась сталь. Он сделал шаг вперёд, отстраняя напарника локтем. — Убери. Мы не на войне. — Ещё как на войне, — прошипел Юнги, но пистолет опустил. Чимин смотрел на раненого. Тот смотрел на Чимина. Несколько секунд — вечность.Потом Чимин шагнул к шкафу, рванул дверцу, выкинул на стол стерильные перчатки. — На стол. Живо. Раненый подошёл. Сел на край смотровой кушетки. Даже не застонал, когда сел. Только прикрыл глаза на мгновение, будто всё происходящее его утомляло больше, чем боль.Чимин натянул перчатки, склонился над раной. Глубоко. Пуля внутри. Края рваные. Работал кто-то непрофессиональный — может, сами вытаскивали, может, зацепило рикошетом. Плохо. Чимин почувствовал, как адреналин в кровь добавляет холода в пальцы. Руки не дрожали. Никогда не дрожали в такие моменты. — Имя? — спросил он, не поднимая головы, доставая инструменты. Молчание. — Мне нужно знать, кому выписывать рецепт. Если хочешь, чтобы я тебя зашил, а не отправил в морг. Пауза. Тягучая, как кровь, которая всё ещё сочилась сквозь пальцы Чимина. — Чонгук. — Голос низкий, чуть хриплый. — Чон Чонгук. Чимин замер. На секунду. Всего на секунду. Он слышал это имя. Кто в Сеуле не слышал? Полумифическая фигура. Глава клана. «Дракон». Человек, которого боятся даже те, кто его никогда не видел.Чимин поднял глаза. Встретился взглядом с темнотой. — Отлично, Чонгук. Постарайся не дёргаться. Иначе сделаю больнее, чем нужно. — Угрожаешь? — Предупреждаю.    Пальцы Чимина уже работали — уверенно, жёстко, без лишних движений. Йод, зажим, пинцет. Пуля сидела глубоко, но он её видел, чувствовал кончиками пальцев сквозь перчатки. — Ты шевельнёшься — игла пойдёт не туда, — бросил он, не глядя. — Тогда будешь искать другого врача. С другой лицензией. — А ты умеешь говорить без дрожи! — вдруг сказал Чонгук. В голосе — не издевка. Скорее — интерес. Живой, настоящий интерес, будто он забыл, что у него плечо разворочено, и рассматривает Чимина как редкий экспонат.Чимин резко поднял голову и посмотрел прямо в эти глаза. В упор. В самую глубину, где обычно люди ломались и отводили взгляд. — Ты хочешь умереть от инфекции, или дашь мне закончить? — Грозишься убить больного? — Предупреждаю, — отчеканил Чимин. — В третий раз. Чонгук молчал несколько секунд. А потом — одними уголками губ, едва заметно — усмехнулся. — Работай. Чимин работал.В комнате повисла тишина, звенящая, как натянутая струна. Только звон инструментов и дыхание — чужое, ровное, слишком ровное для человека с пулей в плече.Чимин чувствовал взгляд Чонгука на себе. Тот не отводил глаз. Изучал. Сканировал. Чимин не поднимал головы, но кожей ощущал это — чужое внимание, тяжёлое, как пресс. — У тебя руки не дрожат, — тихо сказал Чонгук. — А у тебя язык не отсох от кровопотери. Всё бывает. Из угла донёсся смех. Юнги, кажется, чуть расслабился, опустил пистолет стволом в пол. — Тебе не страшно? — снова Чонгук. Чимин наложил шов. Дёрнул нитку. Затянул. — Нет. А должно? Чонгук молчал долго. Так долго, что Чимин уже закончил, обработал рану, наложил повязку — и только тогда поднял глаза.Чонгук смотрел на него в упор. Во взгляде больше не было холода. Там было что-то другое. Что-то, отчего у Чимина внутри кольнуло. — Ты запомнишь меня, — тихо сказал Чонгук, поднимаясь. Он сделал шаг. Ближе. Ещё ближе. Теперь между ними — сантиметры. Чимин чувствовал запах крови и ещё чего-то — терпкого, тяжёлого. Чонгук смотрел сверху вниз, но Чимин не отводил взгляда. — Не потому, что я дракон, — продолжил Чонгук, и голос его сел на полтона. — А потому, что ты — первый, кто не дрожал рядом со мной. Чимин стоял не двигаясь. Только сжал челюсть. — А ты — первый, кто сказал мне это после пули в плече. Чонгук усмехнулся. Впервые — по-настоящему. Коротко. Почти беззвучно. Но в глазах мелькнуло что-то живое.Юнги качнул головой, пряча пистолет.    Ночной воздух ударил в лицо влагой и холодом. После духоты  — почти стерильно. Чимин стоял в проёме, скрестив руки на груди, и смотрел, как Чонгук застёгивает куртку поверх свежей повязки. Движения медленные, осторожные — но ни намёка на слабость. — Не надорвись, — буркнул Чимин. Чонгук поднял голову. — Заботишься? — Нет. Просто не хочу, чтоб ты рухнул здесь. Ты мне не пациент. Ты — инцидент. На лице Чонгука — тень. Почти улыбка. Он шагнул вперёд. Остановился впритык.Слишком близко.Чимин чувствовал его дыхание на своих губах. И почему-то не мог отстраниться. — Спасибо, доктор. — Голос низкий, глухой. — Надеюсь, мы больше не встретимся. Чимин сглотнул. Слова вырвались раньше, чем мозг успел их остановить: — А я — наоборот. Чонгук замер. В глазах — тень удивления. Потом — понимания. Тяжёлого, опасного понимания. — У тебя сильные руки, — тихо сказал он. — И дерзкий язык. Это плохо для тебя. — Но чертовски хорошо... для мира. Он развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь.Юнги задержался на секунду. Взглянул на Чимина — коротко, цепко, будто сканируя и запоминая. Потом скользнул на водительское сиденье.Дверь хлопнула. Мотор взревел. Фары выхватили из темноты мокрый асфальт — и машина исчезла.Чимин остался стоять. В груди колотилось что-то чужое. Он поднял руку — на ладони запеклась кровь. Чужая. Его пальцы чуть дрожали. — Чон Чонгук, — прошептал он в пустоту. — Вот ты какой…   Дворники скребли по стеклу, размазывая ночную влагу. В салоне пахло кровью, железом и чем-то новым — тем, что Юнги не мог определить, но что заставляло его нервно сжимать руль. Чонгук сидел на заднем сиденье, откинув голову, прикрыв глаза. Юнги бросил взгляд в зеркало заднего вида. — Ты слишком долго на него смотрел. Чонгук молчал. Потом открыл глаза. — А он — на меня. Юнги сжал челюсть. — И? Чонгук провёл ладонью по лицу, задержал пальцы на губах. — Он не отвёл глаз. Не дрогнул. Даже когда я стоял перед ним — с пулей в плече, с кровью на руках. Он смотрел прямо. — Он не знает, кто ты. — Знает. Я видел. Чонгук помолчал. В салоне тишина давила на уши. — Ты когда-нибудь встречал человека, который смотрит не на тебя, а в тебя? — спросил он вдруг. — Будто не боится увидеть, что там внутри? Юнги хмыкнул. — Люди не выдерживают. Никто не хочет знать, что под кожей у дракона. — А он выдержал. Пауза. Длинная, как ночь. — И это… бесит, — тихо сказал Чонгук. — И притягивает. Одновременно. Юнги посмотрел на него в зеркало. В полутьме лицо Чонгука казалось вырезанным из камня. Но что-то в нём дрогнуло. — Осторожно, Гук. Любопытство к огню плохо кончается. Чонгук усмехнулся. Едва заметно. — Я не знал, что в этом мире ещё есть, что может меня удивить. Он повернул голову к окну. В стекле отражались неоновые огни ночного города. — А он удивил. Утро текло медленно, как мёд из опрокинутой банки. Солнце пробивалось сквозь тонкие занавески, золотило пыль в воздухе. Пахло тостами, кофе и чем-то неуловимо домашним. Чимин стоял у раковины в одной футболке и старых спортивных штанах. Волосы торчали в разные стороны, под глазами — синева от бессонной ночи. На губах — привычная полуулыбка. А в голове — он. Не рана. Не кровь. А глаза. Чёрные. Бездонные. Глаза человека, который привык, что от него отворачиваются. И который удивился, когда кто-то не отвёл взгляда. — Ты опять завис, как в дораме. Голос Хосока выдернул из транса. Старший брат стоял в дверях кухни. На нём была дурацкая рубашка с жирафами и огромные полосатые носки. — Я не завис, я… думаю, — буркнул Чимин, отворачиваясь к плите. — Ага. Думаешь, почему посреди ночи к тебе ворвался псих с простреленным плечом. Хотя… наверное, симпатичный был? Чимин фыркнул, наливая кофе. — Молчаливый. Слишком уверенный в себе. Из тех, кто может убить взглядом. Или просто так, по привычке. Хосок сел напротив, уставился на брата в упор. — И? Зацепило? Чимин молчал долго. Потом провёл пальцем по краю чашки. Капля кофе упала на стол. — Он был… не такой. — Не такой — это какой? С дыркой в плече и с пистолетом? — Не такой, как все. Понимаешь?.. Он смотрел на меня так, будто знал — я не испугаюсь. Будто ждал этого. — А ты испугался? — Нет. Хосок усмехнулся. — Вот и ответ. Тот, кто не боится — всегда цепляет тех, кто привык пугать. Чимин отвёл взгляд. Встал. Подошёл к окну. — Он вернётся? — тихо спросил Хосок. — Надеюсь, что нет. Пауза. — А ты хочешь? Чимин смотрел на утренний город. Солнце слепило глаза. Где-то там, за этими крышами, сейчас ехал по своим делам человек с драконом на спине. Человек, которому он зашивал плечо. Человек, который смотрел на него так, будто видел насквозь. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Вот честно — не знаю.