One last kiss | Протокол «Зеркало»

Воздух в личной лаборатории Джона был густым от запаха озона и паяльной кислоты. Ло стоял у одного из столов, держа в руках сложный модуль для сенсорного интерфейса Араэля. Его пальцы, чуткие и точные, проверяли соединения, находили слабину в пайке, подтягивали контакты. Он полностью погрузился в работу, его лицо было спокойным и сосредоточенным. Джон наблюдал за ним с другого конца стола, опершись о столешницу костяшками пальцев. Он должен был проверять данные Дилана, но его взгляд раз за разом возвращался к Ло. К тому, как тот склонился над прибором, откинув со лба непослушную прядь волос. К тому, как его брови слегка сдвинулись, когда он обнаружил недочёт. И снова, как это бывало всё чаще, перед ним всплыл другой образ. Саша, вся перепачканная машинным маслом, с таким же сосредоточенным хмурым взглядом, ковыряющаяся в сердцевине старого генератора. Не мешай, Джонни, я почти нашла... – Здесь люфт, – тихо сказал Ло, его голос вернул Джона в реальность. – Контактная группа в разъёме. Нужно перепаять. – Сделай, – ответил Джон, и его собственный голос прозвучал чуть приглушённо. Он смотрел, как Ло берёт паяльник, как его рука совершает точные, выверенные движения. Изящные. Эффективные. Совершенно иные, чем у Саши. Та работала с яростью и азартом, всё вокруг неё летело к чёрту, главное — добиться результата. Ло работал с тихой, почти медитативной аккуратностью. Это было... не так. Раздражение, маленькое и едкое, как искра, щёлкнуло где-то в глубине. Оно было нелогичным, несправедливым, но от этого не менее реальным. Ло закончил, отложил паяльник и поднял взгляд. И увидел выражение на лице Джона. Не холодное любопытство, не одобрение, а нечто сложное — смесь восхищения и... досады? – Что-то не так? – спросил Ло, его собственное спокойствие начало таять под этим тяжёлым взглядом. – Всё правильно, – отрезал Джон, отводя глаза к экрану. – Просто... она бы сделала это быстрее. Залила бы всё припоем, но сделала бы за полминуты. Воздух в лаборатории застыл. Слова повисли между ними, тяжёлые и неуместные. Ло медленно опустил модуль на стол. Тепло, что наполняло его всего минуту назад, уходило, сменяясь знакомым холодком. – Я не она, Джон, – очень тихо произнёс он. – Я знаю, – резко парировал учёный, всё ещё глядя в монитор, как будто там были ответы на все вопросы. – Просто констатация факта. Её методы были неэффективны с точки зрения долговечности, но эффективны по времени. Но это была не констатация. Это было сравнение. И они оба это понимали. Ло почувствовал, как сжимается что-то внутри. Он сделал шаг назад от стола. – Мне... мне нужно проверить Араэля, – сказал он, ища предлог уйти. Ему нужно было пространство, чтобы перевести дух, чтобы стряхнуть с себя этот невидимый пепел чужой памяти. Джон наконец повернулся к нему. Его оранжевый глаз сузился. – Беги, – произнёс он, и в его голосе снова зазвучали старые, ядовитые нотки. – Как всегда. Ло замер на полпути к двери. Это было ударом ниже пояса. Низко и точно. – Я не бегу, – ответил он, заставляя свой голос оставаться ровным. – Я делаю то, что считаю нужным. Для своего сына и себя. – Конечно, – усмехнулся Джон беззвучно. – Всегда есть оправдание и причина спрятаться. Они стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими метрами лаборатории, но пропасть между ними внезапно стала шириной в целую вселенную. Джон видел в Ло того, кто был почти как она, но в решающий момент всегда оказывался другим. Более осторожным. Более тихим. Более... сломленным. Другой же видел человека, который цеплялся за призрака так отчаянно, что был готов разбить о него всё, что имел рядом. – Я вернусь позже, – окончательно выдохнул Ло и вышел, оставив дверь открытой. Джон не стал его останавливать. Он сжал кулаки, чувствуя, как по ним бегут мурашки. Он хотел не этого, а чтобы та искра, тот огонь, который он видел в Ло, когда тот стоял против Эбардо, горел всегда. Но этот огонь был другим. Он горел ровно и преданно, как светильник, а не яростно и ослепительно, как факел. Он повернулся к голографическому изображению Саши, застывшему в углу экрана. Она улыбалась своей дерзкой, бесшабашной улыбкой. Почему он не может быть как ты? – мысль, от которой он так тщательно отмахивался, снова подкралась к нему, на этот раз громче и настойчивее. – Почему он не ломает всё вокруг, чтобы добиться своего? Почему он просто... терпит? Он не понимал, что именно эта способность терпеть, эта тихая сила и была тем, что спасло его самого от окончательного падения. Но понять это он был не готов. Ещё нет. А Ло, выйдя в холодный коридор, прислонился к стене и закрыл глаза. В ушах у него стояло эхо тех слов: ...она бы сделала быстрее. Он снова был не собой. Снова был лишь бледной тенью, живым напоминанием о той, кого не вернуть. Лололошка стоял в одном из безликих служебных коридоров, прислонившись лбом к прохладной поверхности вентиляционной решётки. Гул механизмов отдавался в костях, сливаясь с внутренним гулом тревоги. После той сцены в лаборатории он чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку, а потом бросили, не зная, что с этим делать. – Почему? – шёпотом спросил он у тишины, не надеясь на ответ. – Почему он так себя ведёт? То он... рядом. Почти свой. А то... будто смотрит сквозь меня. Ищет кого-то другого. Он зажмурился, пытаясь стряхнуть с себя призрачное ощущение, что за его спиной стоит незримая тень девочки. Он не ревновал. Ему было... страшно, что тот хрупкий мост, что они построили, ведёт не к нему. И однажды Джон поймёт это окончательно и просто развернётся и уйдёт. – Потому что вы не сходитесь по параметрам, – раздался резкий, звонкий голос сзади. Ло вздрогнул и резко обернулся. Из тени ниши, где располагался сервисный терминал, вышла Дженна. Её пальцы быстро перебирали скроллер планшета, а на лице застыло выражение лёгкого раздражения, как у студентки, которую отвлекли от важного расчёта. – Дженна... – растерянно произнёс Ло. – Я не знал, что ты здесь. – Очевидно, – она щёлкнула языком, подходя ближе. Её взгляд, умный и пронзительный, скользнул по нему, словно считывая данные. – Вы тут бормочете, а акустика в этом коридоре, между прочим, способствует распространению звуковых волн. Неэффективно с точки зрения конфиденциальности. Ло почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не был готов к этому разговору. Тем более с ней. – Что... что ты имеешь в виду под "параметрами"? – тихо спросил он, уже зная, что не хочет слышать ответ. Дженна вздохнула, как бы сожалея о необходимости тратить время на объяснения. – Процессор Джона работает с шаблонами. Он ищет логику даже там, где её нет. В частности — в эмоциональных связях. – Она отложила планшет и посмотрела на него прямо. – Вы стали для него новым набором данных. Интересным, сложным. Но при анализе он постоянно проводит параллели с предыдущим... эталонным набором. И вы не совпадаете. В деталях. Она сделала паузу, изучая его побледневшее лицо, и её собственное выражение смягчилось на один градус. В нём появилось что-то похожее на научное любопытство, смешанное с лёгким сожалением. — Вы задаёте правильный вопрос, Лололошка. Просто ответ на него лежит не в сфере психологии, а в архитектуре. Его архитектуре. И тогда она протянула ему планшет. На экране не было схем или кодов. Там отображался чертёж. Изящный, почти художественный. Контуры девушки. Плавные линии, тщательно прорисованные детали лица. И в углу — карандашная пометка, сделанная твёрдой, уверенной рукой, которую Ло узнал бы из тысяч:

Саша.

Ло дёрнулся, будто от удара током. Воздух перехватило. – Что... что это? – выдохнул он. – Неудавшийся апгрейд, – безжалостно честно ответила Дженна. – Четвёртый модуль. Джон начал его, когда боль была ещё свежа. Он пытался не просто создать помощника. Он пытался... собрать её заново из проводов и памяти. – Она посмотрела на чертёж, и в её глазах мелькнуло что-то сложное. – Но он не смог. Не хватило данных. Или... смелости. Он забросил проект, зашифровал и спрятал, но шаблон остался. Идеальный, незавершённый шаблон... Ло смотрел на экран, и куски пазла с страшной, неумолимой ясностью складывались в единую картину. Внезапная ласка, сменяющаяся холодностью. Взгляд, который ищет в нём другого. Сравнения, всегда не в его пользу. Это была не просто тоска по сестре. Это была попытка вписать его, живого человека, в прокрустово ложе незавершённого чертежа. И он не подходил. Он был неправильным пазлом, который никак не хотел вставать на место, предназначенное для другого. – Он... он видит её во мне, – не спросил, а констатировал Ло, и голос его был пустым. – Он видит потенциал, – уточнила Дженна, забирая планшет. Её резкость вернулась. – Возможность заполнить пустоту. Но вы — не она, а отклонение от ожиданий, и это создаёт когнитивный диссонанс. Отсюда и его... "странное" поведение. Он пытается заставить реальность соответствовать чертежу, а та не слушается. Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась. – Не принимайте это на свой счёт. Это его системная ошибка. Не ваша вина, что вы — живой человек, а не идеальный автоматон. И она ушла, оставив Ло одного в гудящем коридоре с леденящей душу истиной, вбитой в самое сердце, как гвоздь. Он медленно сполз по стене на пол, не в силах удержаться на ногах. Он смотрел в пустоту, но видел только тот чертёж. Изящные линии. Имя. "Саша". Так вот кем он был для Джона. Не спасением. Не любовью. Неравноценной заменой. Ошибкой. "Отклонением от ожиданий". Живым напоминанием о том, кого нельзя было воскресить. Трещина, проходившая через их хрупкий мир, превратилась в пропасть. Лололошка стоял на краю, понимая, что единственный человек, который дарил ему свет в этой тьме, любил в нём лишь тень другого. Кристалл-накопитель лежал на коленях у Ло, холодный и безмолвный, словно обвинение, тот самый, что ему вручил Саймон. После разговора с Дженной, после чертежа с именем Саши, Лололошка уже почти не сомневался в том, что он услышит. Но откладывать было бессмысленно. Правда, какой бы уродливой она ни была, всегда была лучше сладкой лжи. Он дождался, когда Араэль крепко уснёт под уставшее, но довольное ворчание Реми. Укрыв сына краем пледа, он вышел в пустой коридор и, найдя укромный уголок у сервисного терминала, вставил кристалл в свой простенький планшет. Экран оставался тёмным, но из динамика послышалось шипение, а затем — его голос. Но не того, холодного и уверенного учёного, которого он знал. Этот голос был моложе. Надтреснутым. В нём слышалась усталость, граничащая с изнеможением, и та самая, знакомая Ло до костей, горечь.

...стабильность на 0,7% выше расчётной. Но это не то. Совсем не то.

Послышался звук, словно кто-то с силой провёл рукой по столу, сметая что-то.

Он... он смотрит на меня иногда. И в эти секунды... боже, в эти секунды я почти верю. Почти. А потом он опускает глаза. Отводит взгляд. И я вижу — нет. Не она. Она бы никогда не опустила глаза. Она бы смотрела прямо в душу, пока я не сдамся.

Ло замер, вцепившись в планшет. Он слышал не просто слова. Он слышал боль. Ту самую, о которой говорил Саймон. Боль мальчика, оставшегося один на один с пустотой.

Он пытается. Чёрт возьми, он пытается быть сильным. Я видел это, когда он встал против Эбардо. Это был... её огонь. Но это лесной пожар. Яростный, разрушительный, отчаянный. А её огонь... он был как звезда. Постоянный. Неугасимый. Он согревал, а не испепелял.

Голос сорвался, послышался сдавленный, усталый смешок.

Я пытаюсь его "достроить". Найти в нём те черты, что были в ней. Терпение? Нет, у неё его не было. Она была нетерпеливой, как торнадо. А он... он как тихая заводь. Иногда в ней тоже есть глубина, но... это не движение или жизнь.

Ло закрыл глаза. Каждое слово било точно в цель, в ту самую трещину, что образовалась сегодня. Он был "тихой заводью", "лесным пожаром". Неудачной копией, лишённой главного — неугасимого света.

Сегодня он чинил сенсорный модуль. Делал всё правильно. Идеально. А я смотрел и думал... она бы сделала это в три раза быстрее и сломала бы ещё два прибора, но добилась бы своего. Она бы не боялась ошибиться. А он... он боится. Боится сделать неверное движение. Боится разочаровать. Как будто я... как будто я её отец, а не...

Голос оборвался. Послышался глухой стук, будто Джон ударил кулаком по столу.

Почему он не может просто... быть как она? Почему он не может засмеяться, когда у него ничего не получается? Почему он не может вломиться ко мне с какой-нибудь дурацкой идеей и заставить меня бросить всё? Почему он просто... терпит?

Вопрос повис в воздухе, полный такого немого отчаяния, что у Ло перехватило дыхание. Это был не просто упрёк. Это была мольба. Мольба к призраку, чтобы тот вселился в неудобное, неподходящее тело.

Может, я зря всё это затеял? Может, протокол «Зеркало» был ошибкой? Я хотел вернуть её. А нашёл... его. И теперь не знаю, что с этим делать. Потому что он... он тоже стал важен. Но по-другому. Как... как важна единственная свеча в кромешной тьме. Но я-то помню, каким было солнце...

Запись оборвалась на полуслове, оставив после себя лишь шипение тишины. Ло сидел неподвижно, не в силах пошевелиться. В ушах у него стояли эти слова. "Единственная свеча в кромешной тьме". Это было признанием, но признанием в том, что он — всего лишь жалкая замена. Утешение на чёрный день. Сумерки, в которых Джон тщетно всматривался, надеясь увидеть рассвет. Он не чувствовал обиды, только бесконечную, всепоглощающую усталость и горечь от осознания, что его любовь, его попытка быть рядом, его тихое исцеление — всё это было лишь фоном для чужой трагедии. Он был декорацией в спектакле о Саше. Он вынул кристалл. Рука не дрожала, была холодной и чужой. Он смотрел на его гранёную поверхность, в которой тускло отражался свет коридора.

Почему он не может просто быть как она?

Теперь он знал ответ. Потому что он — не она. Он спрятал кристалл обратно в потайной карман. Трещина стала пропастью. Воздух в каморке был густым и спёртым, будто перед грозой. Джон стоял у стола, перелистывая отчёты о работе сенсорного интерфейса Араэля. Ло сидел на краю койки, наблюдая за ним. За тем, как его пальцы барабанят по планшету, как его бровь нервно подёргивается. Он видел это напряжение. Чувствовал его всем своим существом. – Он прогрессирует быстрее, чем я рассчитывал, – произнёс Джон, не глядя на него. Его голос был ровным, но в нём слышалось подспудное раздражение. – Но методы... его методы слишком медленные. Нужно больше давления. Больше стимулов. Нужно заставить его мозг работать на пределе, иначе нейропластичность... – Он и так работает на пределе, – тихо, но твёрдо прервал его Ло. – Каждый день для него — борьба. Он не нуждается в давлении. Ему нужна поддержка. Джон резко повернулся. В его оранжевом глазе вспыхнул тот самый холодный огонь, который Ло научился бояться больше всего. – Поддержка? Поддержка не создаёт новых нейронных связей! Не переписывает мозг! Ему нужно не нянчиться, а прорываться! Как... Он запнулся, но было уже поздно. Слово висело в воздухе, отравляя его. – Как кто, Джон? – спросил Ло, и его собственный голос стал тихим и опасным. Он поднялся с койки. – Как она? Джон сжал губы. Его лицо исказила гримаса нетерпения и досады. – Не начинай, Ло. Мы говорим о эффективности. – НЕТ! – голос Ло впервые за долгое время прозвучал как раскат грома, полный сдерживаемой боли. – Мы говорим о моём сыне! И мы всегда говорим о ней! Каждый раз! В каждом твоём взгляде, в каждом слове! Я вижу это! – О чём ты?! – вспылил Джон, отбрасывая планшет на стол. – Я пытаюсь помочь! Я делаю всё, что в моих силах! – Ради кого?! – крикнул Ло, делая шаг вперёд. Всё, что копилось неделями — все намёки, все сравнения, вся горечь от той записи и того чёртежа — вырвалось наружу. – Ради моего ребёнка? Меня? Или ради того, чтобы я, наконец, стал вести себя как твоя проклятая сестра?! Джон застыл. Его лицо побелело от ярости, что его вскрыли, что его боль вытащили на свет и тыкали в неё пальцем. – Не смей... – прошипел он. – Не смей говорить о ней так. – А как мне говорить?! – Ло стоял перед ним, дрожа от невыносимого напряжения. – Как?! Ты смотришь на меня и видишь её! Ты ждёшь от меня её поступков, её слов, её смеха! А когда я оказываюсь собой, ты злишься! Ты отворачиваешься! Ты смотришь на меня с таким... разочарованием! – Может, потому что я устал от этой вечной половинчатости! – выкрикнул Джон, и это был крик его собственной, невыносимой боли. – От этих намёков на силу, которые тут же сменяются привычной трусостью! От того, что ты мог бы быть... Мог бы!.. Но ты не хочешь! Они стояли, тяжело дыша, лицом к лицу. И тогда, сквозь ярость и отчаяние, Джон произнёс ту самую фразу. Ту, что висела между ними с самого начала, но никогда не звучала вслух. С горьким, обессиленным упрёком. – Почему ты просто не можешь быть как она?! Воздух выстрелил. Ло отшатнулся, будто Харрис по-настоящему ударил его. Всё внутри него замерло, а потом обрушилось с сокрушительным, окончательным грохотом. Все подозрения, все страхи, вся боль — всё оказалось правдой. Худшей правдой. Он посмотрел на учёного. И в его глазах не было больше ни гнева, ни обиды. Только пустота. Бездонная, ледяная пустота предательства. – Всё, – прошептал он. Голос был безжизненным. – Всё, что ты говорил о "любви"... Вся надежда, что подарил мне... была ложью? Джон, опомнившись, сделал шаг вперёд, его рука потянулась к Ло. – Нет... Подожди... – РАДИ ЧЕГО?! – Ло взревел, с силой отталкивая его руку. Это был крик разорванной души. – Ради чего ты просто игрался с моей жизнью в своих руках?! Было весело?! Удобно, пока я не начал отличаться от твоего чертежа?! – Стой, вернись! – Джон попытался схватить его за плечо, но Ло отшвырнул его с силой, которой от него никто не ждал. —– НЕТ! Убирайся! – он ткнул пальцем в дверь, и всё его тело сотрясала дрожь. – Убирайся отсюда! И не возвращайся! Никогда! – Послушай, мы можем... – голос Джона сорвался, в нём впервые зазвучала паника. Ло посмотрел на него в последний раз. Его синие глаза, всегда такие глубокие, теперь были просто двумя пустыми впадинами. – Если бы знал... – его шёпот был похож на стон умирающего, – если бы знал, как ты обойдёшься со мной... сгнил бы один до конца! Он резко развернулся, схватил со стола первый попавшийся под руку предмет — чашку, которую Джон принёс ему когда-то — и швырнул её в стену рядом с его головой. Фарфор разлетелся с оглушительным треском. – ВОН! Джон замер на мгновение, глядя на осколки, на его искажённое лицо, на эту окончательную, бесповоротную стену, что выросла между ними. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Он видел только пустоту в его глазах. Ту самую, что был в них в самом начале. Только теперь она была в тысячу раз страшнее, потому что он знал, что сам её и создал. Он отступил. Медленно. Потом развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Ло стоял посреди комнаты, не двигаясь. Дрожь становилась всё сильнее, пока не переросла в полную, неконтролируемую тряску. Он медленно опустился на колени среди осколков фарфора, обхватил голову руками и... не зарыдал. Из его горла не вырвалось ни звука. Просто слёзы. Тихие, беззвучные, бесконечные потоки слёз, которые текли по его лицу и капали на пыльный пол. Он снова был один. Преданный. Использованный и выброшенный за ненадобностью. И на этот раз боль была такой, что всё внутри просто онемело, оставив после себя только ледяную, мёртвую пустоту.