One last kiss | Протокол «Зеркало»

Тишина после щелчка двери была оглушительной. Она звенела в ушах, давила на виски, заполняла собой каждый сантиметр убогой каморки. Лололошка сидел на коленях среди осколков чашки, и дрожь, сотрясавшая его тело, постепенно стихала, смениваясь ледяным, мертвенным оцепенением. Слезы высохли сами собой, оставив на щеках стянутые, соленые дорожки. Он не чувствовал больше ни боли, ни ярости, только вату. Глухую, бесконечную вату, забившую все внутри. Он медленно поднял голову. Синие глаза, обычно такие живые и глубокие, смотрели в стену, не видя ее. В них отражался свет одинокой лампы — плоский, безжизненный. Ло поднялся. Движения были механическими, как у заведенной куклы. Шаг. Еще шаг. Он подошел к двери и щелкнул замком. Звук был крошечным, но в тишине прозвучал как падение засовов в склепе. Он повернулся, спиной к выходу, и медленно опустился на койку. Вот и все. Мосты сожжены. Последняя нить, связывающая его с иллюзией, что что-то может измениться, порвана. Джон… Харрис… Он зажмурился, пытаясь вычеркнуть даже имя. Не было больше Джона. Был учёный. Обманщик. Тот, кто смотрел на него и видел тень другой девушки. Все их разговоры, все осторожные прикосновения, все редкие улыбки — все это было спектаклем. Попыткой слепить из него суррогат той, кого он потерял. Ло обхватил себя руками, но это не давало тепла. Холод шел изнутри, из той самой пустоты, что теперь зияла на месте доверия. Он — дурак. Последний, наивный дурак, который поверил, что его можно любить не за силу, не за пользу, не за сходство с кем-то… а просто так. За него самого. Сломанного, запуганного, бесполезного. За дверью послышались шаги. Замедлившиеся. Джон не ушел. Он стоял там, по ту сторону тонкого дерева, и, вероятно, слушал. Ждал, что дверь откроется. Ждал покаяния, истерики, чего угодно. Ло затаил дыхание, не издав ни звука. Просто сидел и смотрел в пустоту, пока шаги не стихли, растворившись в отдаленном гуле цитадели. Теперь он был окончательно один. Часы тянулись мучительно медленно. Он не двигался с койки, не гасил свет. Просто существовал. Мысли кружились по одному и тому же замкнутому кругу: предательство, боль, одиночество. И над всем этим — леденящий вопрос: что теперь? Уйти было некуда. Бороться — не за что и не для кого. Араэль… Мысль о мальчике пронзила пустоту острой, но быстро угасшей иглой. Сын был далеко. Сын был с возлюбленным и надёжной подругой, в своем мире, где, возможно, еще оставалась надежда. Он не мог прийти к нему с этой новой, зияющей раной. Не мог снова быть обузой. Альтернатива была одна. Та, что ждала его все это время в роскошных, ненавистных покоях наверху. Та, что была источником всех его бед и, как теперь выяснилось, единственной нелживой константой в его жизни. Эбардо. Его мучитель. Его тюремщик. Его… хозяин. Ненависть к нему была привычной, почти уютной. Она не требовала доверия. Не обманывала ожиданий. Эбардо никогда не притворялся, что видит в нем кого-то другого. Эбардо принимал его таким, какой он был — сломанной вещью, игрушкой, сосудом для своей воли. В этой чудовищной честности было меньше подлости, чем в ласковом взгляде Джона, искавшем в нем черты сестры. Когда серое утреннее сияние начало пробиваться в крошечное окно, Лололошка поднялся. Ноги затекли, тело ныло, но он выпрямился. Он подошел к умывальнику, плеснул ледяной воды в лицо. В зеркале на него смотрело бледное, отрешенное лицо с глазами-пустошами. Он поправил воротник простой рубахи, смахнул пыль с брюк. Бессмысленные, автоматические жесты. Потом он подошел к двери. Рука сама потянулась к замку, повернула его. Скрип ручки прозвучал как выстрел. Коридор был пуст. Цитадель только просыпалась. Он шел, не скрываясь, не торопясь. Его шаги эхом отдавались в высоких сводчатых потолках. Охранники на постах, завидев его, замерли в нерешительности. Он проходил мимо них, не глядя, и они не решались остановить того, чей статус был всегда неясной, но опасной величиной. Он поднялся на лифте в верхние уровни. Роскошь здесь была показной, давящей. Все дышало властью и холодом. Он подошел к знакомым, чудовищно высоким дверям, за которыми располагались личные покои Эбардо. Два стража в латах скрестили алебарды: – Его светлость не приказывал… – Откройте дверь, – голос Ло звучал тихо, монотонно, в нём был только лишённой всякой интонации факт. Стражи переглянулись. Один из них, старший, кивнул. Алебарды раздвинулись. Массивная дверь со скрежетом отъехала в сторону. Лололошка переступил порог. Кабинет Эбардо, как всегда, был погружен в полумрак, освещенный лишь холодным светом голографических проекций и синим пламенем в камине. Сам повелитель цитадели стоял у огромного окна, спиной ко входу, созерцая свои владения в первых лучах солнца. Он не обернулся. – Какая неожиданная наглость, – раздался его ровный, насмешливый голос. – Или отчаяние? Потерял своего жалкого утешителя? Ло не ответил. Он сделал еще несколько шагов вглубь зала и остановился, опустив глаза в пол. Поза была формально покорной, но в ней не было прежнего страха. Была пустота. Только тогда Эбардо медленно повернулся. Ядовито-зелёные глаза, холодные и проницательные, скользнули по фигуре Ло, впитывая каждую деталь: бледность, пустой взгляд, неестественную скованность движений. – О, – тихо произнес он, и в его голосе промелькнула искренняя, хищная заинтересованность. – Что это? Похоже, учёный крысеныш наконец-то показал свои настоящие зубы. И укусил больнее, чем я мог предположить. Второй лишь промолчал. – Что же он такого сказал, моя дорогая птичка, что загнал тебя обратно в клетку? – Эбардо сделал несколько медленных шагов навстречу, обойдя его со стороны, как диковинный экспонат. – Признался, что был с тобой лишь из жалости? Из научного интереса? Или… – он сделал паузу, наслаждаясь моментом, – …или он, как и все, хотел видеть в тебе кого-то другого? Ло вздрогнул, едва заметно, и Эбардо поймал этот микроскопический признак. Улыбка тронула его губы. – Так. Понятно. Я прав, да? Забавно и предсказуемо. Все они цепляются за тени и разбиваются о реальность. Он остановился прямо перед Ло. Его пальцы, холодные и уверенные, поднялись к его подбородку, заставив того дернуть головой вверх. Их взгляды встретились. Золото столкнулось с синей пустотой. – И что теперь? – мягко, почти ласково спросил Эбардо. – Приполз просить защиты? Просить, чтобы старый хозяин снова взял на поводок того, кто не сумел выжить на воле? Ло наконец заговорил. Его голос был тихим, хриплым, но в нем не дрогнула ни одна нота. – Я ни о чем не прошу. Ты… никогда не лгал мне о том, кто ты и кто я. Он… – голос на мигу сорвался, но он взял себя в руки, – …он лгал. Всё время лгал. Здесь… хоть знаешь, чего ждать. Эбардо засмеялся. Коротко, беззвучно. – Прагматично. Безобразно и жалко, но прагматично. Ты выбираешь знакомый ад вместо незнакомого рая, который оказался миражом. – Он отпустил чужой подбородок. – Что ж. Добро пожаловать домой, птичка. Клетка твоя заждалась. Но учти… – его голос стал низким и опасным, – …сбегавший когда-то раб ценится куда меньше. И наказывается суровее. Ты это понимаешь? Ло медленно кивнул. Он понимал. Понимал все. И в этой окончательности, в этом отказе от всякой надежды было странное облегчение. Не нужно больше притворяться. Не нужно ждать удара в спину. Удар будет спереди. И он будет заслуженным. – Хорошо, – произнес Эбардо, и в его глазах вспыхнул знакомый, несущий боль огонь. – Начнем с того, что ты расскажешь мне всё о планах своего милого ученого. О его исследованиях. О нашем сыне, вернее, о том, что было в период моего отсутствия. Обо всем, что вы обсуждали в своих секретиках. Каждую мелочь. – Повелитель повернулся и пошел к своему креслу. – А потом… потом мы вспомним, как здесь принято встречать вернувшихся блудных овец. Ло стоял посреди роскошного кабинета, снова в своей роли. Роли вещи. Сознание, отчаянно пытавшееся вырваться на свободу, теперь добровольно задвигало себя в самую глухую, темную камеру. Потому что снаружи, в мире, где царила ложь под маской доброты, оказалось еще страшнее. Он сделал свой выбор. И теперь ему оставалось только жить — или существовать — с его последствиями.

─────────────────

Тихий щелчок двери за спиной Джона прозвучал как окончательное, физическое отсечение. Он стоял в пустом, холодном коридоре, уставившись в деревянную панель, за которой остался весь его мир, рухнувший в безмолвии. В ушах все еще звенело от собственного крика: «Почему ты просто не можешь быть как она?!» Слова висели в воздухе ядовитой дымкой, и он уже не мог их вдохнуть обратно. Мужчина повернулся и пошел. Ноги несли его сами, куда-то вниз, по лестницам, мимо смутно мелькающих лиц, которые он не видел. Его разум, обычно острый и ясный, как лазер, был теперь похож на разбитый экран, по которому бежали помехи. Обрывки фраз, вспышки воспоминаний: синие глаза Ло, смотрящие на него с доверием впервые за много дней; его же глаза, полные леденящей пустоты сегодня; теплый свет в каморке от единственной лампы; хруст разбитого фарфора. Он добрался до своей лаборатории, дверь с шипением отъехала в сторону, впуская его в царство стерильного порядка. Всё было на своих местах: тихо гудящие сервера, голографические проекции, разложенные с математической точностью инструменты. Здесь царил разум. Здесь всё подчинялось законам. Здесь не было места этим диким, неконтролируемым вспышкам боли. Джон вошел и остановился посреди комнаты. Тишина лаборатории, обычно успокаивающая, теперь давила. Он подошел к главному рабочему столу. На нем лежали распечатки последних энцефалограмм Араэля, схемы нейронных связей, помеченные его же уверенным почерком. Он брал в руки лист, пытался вглядеться в знакомые пики и провалы графика, но линии расплывались, превращаясь в искаженное лицо Ло в момент, когда его слова нашли свою цель. Он швырнул лист прочь. Бумага, плавно покружившись, упала на пол. – Нет, – пробормотал он себе под нос, сжимая виски пальцами. – Соберись. Систематизируй. Это просто эмоциональный сбой. Поддаться ему — неэффективно. Он попытался сесть за терминал, вызвать данные. Пальцы привычно забегали по клавишам, но через минуту он понял, что просто вводит бессмысленный набор символов. На экране возникали и тут же стирались кадры симуляции интерфейса для слепых. Интерфейса, который он создавал для сына того самого человека, которого только что уничтожил.

Не смей говорить о ней так.

Его собственная фраза вернулась бумерангом. Он защищал память сестры. От чего? От правды? От того, что Ло был не ее бледной тенью, а живым, дышащим, искалеченным человеком, который нуждался не в сравнениях, а в… в чем? В принятии. Таким, какой есть. А он что предлагал? Постоянное улучшение. Постоянную гонку за неким идеалом, который он бессознательно проецировал с Дженны на Ло.

Больше давления. Больше стимулов.

Он говорил о мозге Араэля, но подразумевал душу его отца. Хотел переписать и её, сделать удобнее, логичнее, ближе к образцу. Глухая, пульсирующая боль начала растекаться из центра груди. Экзистенциальная боль осознания, что ты, при всех своих титулах и интеллекте, совершил фундаментальную, непростительную ошибку. Что ты использовал хрупкое, начавшее оживать доверие как лабораторный материал. Что ты смотрел в синие глаза и видел в них не их собственную глубину, а отражение других, давно погасших глаз. Он поднялся и, пошатываясь, дошел до небольшого запертого шкафчика. Дрожащими руками ввел код. Дверца открылась. Внутри, среди редких химикатов и личных вещей, стояла небольшая рамка с голографическим снимком. Он не доставал его, лишь смотрел. На снимке — он, много моложе, и Саша. Она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее с обожанием и легкой завистью к ее бесшабашной, нелогичной, живой силе. Он всегда хотел эту силу для себя. Потом хотел сохранить ее в памяти. А потом… потом увидел ее проблески в сломленном мироходце и решил, что может ее реконструировать. Восстановить утраченный образец. Он захлопнул шкафчик. Звук был слишком громким в тишине. – Кретин, – прошипел он сам себе, и голос сорвался на хрип. – Слепой, самонадеянный идиот. Он думал, что спасает. Что лечит. Что своей "любовью" (даже мысленно это слово теперь вызывало приступ тошноты) может компенсировать все причиненные Эбардо раны. А на деле он просто нанес новую, куда более коварную. Потому что раны от ненависти ждешь и можешь от них защититься. А рану от того, кто обещал быть убежищем, не ждешь никогда. Его научный ум, отчаянно ища выход, начал анализировать ситуацию как поврежденную систему. Объект исследования получил негативный стимул. Вероятность возвращения к исходному состоянию стремится к нулю. Система необратимо разрушена. Виноват оператор. Вывод: необратимая ошибка. Коллапс. Логика была безупречной, и от этого хотелось выть. Джон опустился на пол, прислонившись спиной к холодному корпусу сервера. Он сжал голову руками, пытаясь загнать обратно хаос мыслей, но они лезли наружу, дикие и болезненные. Он представил, как Ло сейчас. Сидит один в той каморке? Или… нет. После такого. После таких слов. Леденящий ужас медленно пополз по его жилам. Он же загнал его в угол. Отнял последнюю соломинку. Куда ему идти? Остаться одному, с этой новой, свежей пустотой? Или… Или туда, где пустота была привычной, предсказуемой и не притворялась ничем иным. К Эбардо. Джон резко вскочил на ноги, сердце бешено заколотилось в груди. Это было логично. Ужасающе, чудовищно логично. Он сам создал условия, при которых возвращение к тирану стало для Ло меньшим из двух зол. Потому что от ненавистного хозяина ты не ждешь любви и не получаешь предательства. От него ждешь боли — и получаешь именно ее, без обмана. Он почти побежал к двери, чтобы… что? Ворваться обратно? Упасть на колени? Отменить свои слова? Это было невозможно. Слова были сказаны. Взгляд, полный окончательной пустоты, был увиден. Мост сожжен с обоих концов. Его рука упала. Он стоял, прижав ладонь к холодному металлу двери, и смотрел в свое бледное отражение в полированной поверхности. Он был гениальным ученым. Создавал технологии, меняющие реальность. И при этом он оказался полным профаном в единственно важной вещи — в человеческом сердце. Он разобрал его на составные части, изучал нейронные импульсы, химические реакции, но упустил главное: его нельзя собрать обратно, как прибор, после грубого вмешательства. Внезапно его тело содрогнулось. Сухой, надрывный кашель вырвался из груди. Он закашлялся, не в силах остановиться, пока глаза не наполнились водой. Джон Харрис, который все контролировал, который верил, что логика победит хаос, тихо плакал в своей безупречной, стерильной лаборатории, понимая, что только что собственными руками совершил свое самое разрушительное открытие. Он открыл дно собственной души. И оно оказалось холодным, пустым и ужасающе похожим на то самое ничто, от которого он так отчаянно пытался спасти другого.