Чайный клуб

На дворе стояла середина 1950-х — послевоенное время постепенно сходило на нет. Июль был обжигающе жарким, и потому мы все лето проводили в водоемах, облегчая последствия выкинутых погодой выходок. Тем летом, в поместье семейства Линтон на юге солнечной Англии царило полнейшее раздолье нашим неусидчивым детским ножкам. Мне исполнилось добрых тринадцать лет, и уже тогда я чувствовал себя значимым человеком, который постепенно походил на молодого мужчину. По большей части, я всего лишь так себе визуализировал взросление, нежели действительно подавал задатки собранного, отвечающего за свои поступки человека. Подростковая вспыльчивость, как оказалось, на тот момент разыгралась особенно сильно. Чем больше я узнавал об уготовленном будущем; о своей семье с точки зрения общества, а не простого взгляда ребенка — тем отчетливее мне казалось, что я способен на многое. «Юношеский максимализм», — кажется, такими терминами обзывают подобные вещи. Период, когда я все чаще встречался с гневом старших, но все стремительнее приближался к тому, чтобы обрести себя и завоевать снисхождение со стороны сверстников. Тем летом, в поместье Линтон произошло то, что определило меня как человека, которым я однажды стану: оказывается, авторитеты были для меня лишь пустым звуком по сравнению с моим желанием защитить других. Именно тогда я накричал на главу семейства: остервенело, громко, больно. Без страха за последствия. Смело. Опрометчиво, может быть. — Я не позволю вам поднимать на него руку! — Мэтью хватался за мое запястье и беззвучно плакал, — я чувствовал горечь его слез на пальцах. — Лучше бы вы так воевали за свою Родину! — Мелкий паршивец, да как ты смеешь! — удар по лицу: хлесткий и оскорбительный. — Мэтью — мой лучший друг. Я буду защищать его до последнего, слышите! И когда я вырасту, насилие в семье будет пресекаться. — Твоя семья, быть может, и влиятельнее нас, но даже тебе, Джеймс, не под силу изменить мир. И я буду растить своего сына так, как считаю нужным. Я ненавидел его всей душой. За то, что мне, юному, мечтательному и дерзкому ребенку внушали, что не все возможно; за то, что этот жалкий человек прожигал свою жизнь за выдуманными травмами и навязывал те своим собственным детям. Вот только раны на щеках Мэтью были самыми что ни на есть настоящими. — Вот увидите. Изменить мир — не такая уж и сложная штука, если стараться хотя бы немного.

***

Мэтью и Тэйт вернулись довольно скоро — я пытался прочитать выражения на их лицах, но они на удивление не пылали враждебностью или ярым отвращением — и это все, чего я надеялся избежать. Напротив — умиротворение, даже отголоски взаимной гармонии. Тэйт с каждой встречей открывался мне абсолютно по-новому: он умело поддерживал общение; был не лишен простых проявлений радости, но все же слишком рьяно закрывался от внешнего мира, который бился в его двери. Мы выпивали стаканы один за другим, — хмелели, пока щеки наглядно заливались алым, и громко-громко смеялись с самых нелепых вещей, будь то скандальные речи или забавные гримасы. — Спорим, ни одна девушка здесь не клюнет на тебя? Тэйт провоцировал Мэтью как только мог — его взгляд ясно говорил, что он даже в собственные слова не уверовал, но подразнить другого не лишал себя удовольствия. Его подначивали как малое дитя, а Мэтью с раннего детства велся на каждое вздорное замечание — и теперь так же уверенно подсаживался за чужие столики лишь бы доказать обратное. По правде говоря, девушки очаровывались на раз, — он знал себе цену, ее и демонстрировал, охотно раскидываясь льстивыми фразами и врожденным обаянием. Раньше я бы и сам составил ему компанию: заговорил с какой-нибудь красавицей, обуял стихотворными уловками, а потом и вовсе забылся на остаток вечера. Сейчас же губами диктовал четкое «нет» и подталкивал Лоуренса набраться смелости занять мое место на пьедестале завоевателя девичьих сердец. Тэйт, признаться, был куда более занимательной фигурой для меня: я не хотел оставлять его без внимания ни на секунду; тянулся к его постукивающим по стеклу посудины пальцам и вслушивался в трепетный звук пьяной улыбки. Он опирался на согнутую в кулак ладонь и наблюдал за группой музыкантов, мурлыча ноты себе под нос. Безмятежность окутывала его, словно махровое одеяло, — он укутывался в нее и по наитию поддавался теплым мотивам вечерней вылазки. Тэйт, разнеженный, слегка утомленный и по-своему счастливый — заставлял меня улыбаться не только снаружи, но и глубоко внутри. Оказывается, так мало мне было нужно. — Устал? Хочешь, вернемся обратно в общежитие? — я ощущал нужду расспросить о чужом состоянии, боясь показаться невежественным приятелем. — Можем прогуляться? — его глаза блестели звездной пыльцой — и я не мог ей противостоять. — Я бы хотел немного протрезветь, если честно. — Разумеется. Я наклонился за нашими пиджаками, ощущая аромат эля, осевший на его влажных губах — он был невесомый и такой сладкий, что я невольно гадал, какой он на вкус. Алкоголь всегда играл со мной злую шутку — проедал мысли, внедряясь глубоко и в разношерстных направлениях, что я сам едва ли поспевал за ними. Вот и теперь помешался настолько, что рассуждал о чужих губах, словно горлышке пьянящего напитка. Я кратко попрощался с Лоуренсом и Мэтью (тот взглянул с осуждением лишь на толику, но быстро вернулся к своим забавам в виде крепкой выпивки и пустых бесед с дамами) и, по навязанной культурой привычке, придерживал Тэйта за спину, подталкивая нас обоих к выходу. В свете уличных фонарей моему взгляду отчетливее виделись красные пятна на его щеках и сверкающие в глазах огоньки, словно маяки среди морского шторма. Отсутствие трезвого взора по-странному подходило ему, делая более улыбчивым, безмятежным и приземленным. Будто все давние тревоги покинули его тело вместе с паром, что он выдыхал по пути от холода, и на смену им пришло спокойствие. Аллея тянулась вглубь тихих переулков; здесь пахло сыростью и дымом, клубящимся из труб. Я ощутил близость Темзы — тенистая вода навевала удрученной тишиной. И мне приходилась как нельзя по духу. — Когда я был маленьким, отец всегда читал мне. Обычно он выдумывал истории находу, а затем просил нарисовать все то, что я запомнил, — Тэйт размашисто вышагивал по мощенной дороге, мечтательно смотря куда-то высоко вверх. — А когда находился далеко от дома, то писал письма. Я ждал каждое с нетерпением. Я прятал улыбку от внезапного потока откровений. Мне казалось невероятно важным поддержать диалог настолько, насколько возможно — позволить ему выговориться как можно больше. — Твой отец был военным? — Да. Война вдохновила его на то, чтобы впоследствии годами писать о ней и обо всем, что он успел пережить. Он защищал Родину словом и делом. — Должно быть, он замечательный джентельмен. Он усмехнулся моему замечанию, снова делаясь грустным — эта маска, кажется, никогда не сходила с его лица. — Именно так. — А сейчас вы…часто общаетесь? — я не мог припомнить, чтобы ранее слышал хоть слово об отце — всему была причина, но пока еще не раскрытая мне. — Мы не можем. По ряду причин, Джейми, независящих от нас самих. «Джейми» — последний раз я слышал ласковое прозвище лишь от младшей сестренки. В такие моменты я был готов сделать для нее все, что угодно — даже против воли родителей. Тэйт же сказал это неосмысленно, прося взамен целое «ничего», а я все также хотел отдать ему много больше чем просто последний кусочек домашнего пирога, чем баловал в свое время сестру. — Но он в порядке, верно? Он на минутку задумался о чем-то, движимый желанием задать определенной вопрос или просто добавить что-либо еще, но так и не решился. Лишь безмолвно кивнул, обращая свой взор обратно к прикрытому туманной пеленой небосводу. — Я ведь говорил, что не нуждаюсь в спасении, — кажется, мой обеспокоенный тон сподвиг его напомнить мне об этом. — Мой мир слишком темный и пугающий; совсем не похожий на сказку. — А что если я хочу узнать его? Этот твой мир. — Я слабо доверяю людям, Джеймс. — Но ведь сегодня было весело, разве нет? Темнота постепенно сгущалась; мы вышли к набережной, ощущая на щеках отрезвляющий морозец. — Было…– на мгновение мне показалось, что он попросту забыл значение слова, чтобы произнести вслух. — Этот вечер станет хорошим воспоминанием. — Не все на свете должно становиться всего лишь воспоминаниями. «Если постараться совсем немного…» — Ты мыслишь романтичнее даже моего отца, — он схватился за парапет, глубоко вздыхая. — Это качество его погубило. Его слова вводили меня в смятение — что он подразумевал под той самой «гибелью»? Было ли то падение души или крах физический? — Я лишь верю в изменения. В то, что чувства способны вдохновлять и подталкивать другого человека к их свершению. Это так плохо? — Отнюдь, это прекрасно. Твоя душа слишком благородная и светлая для такого, как я. Он сникал, подобно погибающему сверчку, свет которого вот-вот угаснет и вознесется к светилам ночного неба. И я не удержался — взял за руку: аккуратно, почти невесомо. Его ладонь дрогнула, запаслась электролитами, но осталась на месте. — Завтра ты пожалеешь обо всем, что мне наговорил, разве нет? — я улыбнулся, подбадривая. — Но только не отталкивай, хорошо? Уверен, твоя душа куда ярче, чем ты пытаешься меня убедить. — Все будет зависеть от того, насколько сильно я пожалею. Отчего-то я утешал себя надеждой, что привык он ко мне уже больше, чем хотел избежать. Возможно, Лоуренс оказался прав — я и правда притягивал к себе тех, кто по какой-то причине был мне не безразличен. И если я способен изменить чью-то жизнь к лучшему, то таково мое предназначение.

***

Следующие несколько дней мне пришлось провести загнанным зверем в четырех стенах аудиторий и собственной комнаты. Постепенно близились каникулярные недели, отчего учебная нагрузка нещадно напоминала о себе, а я слишком сильно хотел показать высшие результаты после выпуска, чтобы сопротивляться. Говоря откровенно, комната общежития меня ничуть не стесняла. Здесь царил минимализм и уют, которые были такими непривычными после роскошных спален фамильного особняка. Но я быстро приспособился к местным удобствам: настольной лампы, прикроватной тумбы и низкого шкафчика с книгами — всего этого мне хватало с лихвой, чтобы в одиночестве проводить рутину начала и завершения дней. Проживание наравне с остальными студентами было призвано научить дисциплине и приспособить к простому английскому быту. До поступления в Оксфорд такие, казалось бы, примитивные вещи оставались без внимания, а взамен — непоседливые уроки этикета, чтение вслух и политические азы. Я с трудом имел представление о том, как складывалось детство других людей. Да и мало кто желал делиться подобным со своими сверстниками. Борьба за статус и всеобщее уважение в учебном заведении такого класса — важные атрибуты индивидуальной карты. Однако, глупо, наверное, с нашей стороны считать, будто бы положение в университете определит положение в обществе. Отчасти, так оно и есть. Но с другой стороны…с начала века многое изменилось — народ все громче в своих заявлениях. Люди научились говорить о своих желаниях, даже если они идут в противовес элите. Власть постепенно теряет влияние. И я понятия не имею, каким будет мир, когда я решусь стать ее частью. Эти переживания вертелись в голове с самого поступления в Оксфорд, и первое время мы с Мэтью часто делились подобными размышлениями. Он относился ко всему проще моего и не терял возможности напомнить о моих собственных словах. — Мой отец все еще, мягко говоря, тебя недолюбливает, — он выкуривал сигару в бильярдной комнате, вальяжно обходя стол и подыскивая нужный для удара угол. — Но потому что боится. Не забывай об этом, Джей. Твои слова имеют вес, — он подошел ближе, сталкиваясь со мной плечом. — Я в них верю. Мы, так или иначе, подстроимся под новый мир и найдем свое место. — Рад, что хоть кто-то из нас все еще не теряет самообладания и позитивно смотрит на будущее. — Отнюдь, я всего лишь реалист. Но, благодаря тебе, мой юный друг, смотрю на все как в меру достижимое. — Вот только позаботься о том, чтобы эти амбиции не пропить, — я легко толкнул его, заставляя вспомнить о прерванной партии. — Ни за что на свете. Мэтью Линтон предпочитает сиять да и только. Ярко-желтый шар с грохотом врезался в соседний, и тот победно залетел в лунку — Мэтью надавил на кончик сигары, ознаменовывая завершение игры. Выйти наружу все же стоило — глубочайшие размышления и без того заполняли голову на каждодневной основе. И я часто позволял, рано или поздно надеясь рассказать об этом на бумаге. В том самом классе поэзии. Но сейчас направлялся не туда вовсе. Шагал лоферами по мощеной дорожке, продрогший от косого дождя, что тучами навалился среди недели. С твердой надеждой на то, что оставленное мною письмо в чужой книге, нашло своего адресата. И что тот самый названный человек примет его суть наравне с приглашением. На пороге «Сахарной звездочки» мне сразу же бросились в глаза до отвала забитые столики. Немудрено — студенты и местные жители нашли здесь убежище от плохой погоды: уютное и безмятежное, в любое время располагающее к себе. Тэйт сидел в самом углу (я заметил его сразу же, как только поднял глаза), у высокого, усеянного каплями и туманной пеленой окна. Вчитывался в неизвестную мне литературу, вполне вероятно предназначенную для ближайших экзаменов. Его взор был как всегда сурово-сосредоточенным; на первый взгляд можно было подумать, что он вел негласную полемику с автором — и я бы ничуть не удивился, окажись это правдой. Ставить под сомнение чужие суждения, если только они не являются зеркалом собственных — неистребимая привычка; лидирующая характеристика в его личном деле. — Привет, — разговор стоило начать с азов, но я все же чувствовал витающую в воздухе неловкость, будто зашел совсем не с того угла. Вероятно, виной был последний проведенный вместе вечер, его откровения и последствия, вернее, вероятность их наступления. — Джеймс, — он словно выдохнул с облегчением — был рад меня видеть? Или все же избегал, но я заставлял себя верить в обратное? — Я помешал? — Этому? — он помахал книгой в воздухе, с огорченной усмешкой вглядываясь в обложку. — Вовсе нет. Разговор с тобой был бы куда занимательней. Я взглядом спросил разрешения присесть, будто все еще сомневаясь в том, что наша встреча вовсе не случайна — он не просто пришел сюда по собственной воле, а по зову моих слов. И он кивнул на соседнее кресло, приглашая. Он внимательно наблюдал за тем, как я снимал джемпер и двигал кресло в поисках лучшего расположения — под его взором невольно ощущаешь себя персонажем импровизированной пьесы. — Я рад, что мы встретились, — честность была моей визитной карточкой; молчать об эмоциях — чуждая привычка. — Беспокоился, что будешь избегать меня. — Это тебе стоит избегать меня, Беннет. Но ты явно не настроен на разумные поступки, — он плавно провел рукой в воздухе, в конечном счете опираясь на нее головой — черные пряди витками спадали на глаза. — Если хочешь выслушать очередное откровение, то я не совсем в настроении. — Как насчет простого откровения вроде, как прошел твой день? — Такие скучные вопросы, и ты все еще в списке лучших студентов, — он игриво смотрел на меня из-под густых ресниц, — какая непростительная халатность. — На простых вопросах и строятся отношения. Тем самым человек показывает, что его волнуют даже такие незначительные вещи, как: обыденность, досуг и настроение другого человека. — Отношения, значит, — он пробовал слово на вкус, нарочито озвучивая вслух. — Любого рода отношения. Называй, как угодно. Разумеется, я увиливал. Едва ли бездумно подбирал выражения. Но взаимоотношениям с Тэйтом тяжело было дать однозначное определение, поэтому я выбрал наиболее обобщенное. — Я не особо умею ввязываться в отношения. Поэтому мне тяжело давать определения подобным вещам. — И все же у тебя хорошо получается, — он, кажется, находил мои слова абсурдными, и покачал головой. — Вчера вы с Мэтью… — Наконец-то, Джеймс, ты перешел к тем вопросам, которые действительно тебя интересует, — он постукивал пальцами по твердой обложке, явно более увлеченный нарастающим разговором. — Мы всего лишь покурили. — Это уже что-то. Я невольно представил, как Тэйт держит в руках сигарету, отряхивает пепел с кончика и вытягивает губы, обхватывая фитиль в подобии поцелуя. Сигареты в современном мире все стремительнее становились объектом не только всеобщего вожделения, но и натянутой романтизации. И я признавался себе, что сейчас романтизировал образ курящего человека особенно пылко, но никак не мог перестать. — Мэтью не такой уж…поверхностный, — он впервые назвал его по имени в моем присутствии — я принял это за положительный знак. — Нам нравятся одни и те же сигареты и автомобили. Но, как и со многими другими людьми, мне тяжело всецело понять его натуру. Он создает впечатление зазнавшегося индюка, а я с детства держусь с такими на расстоянии. — На самом деле ему тоже своего рода тяжело открываться другим людям. В этом вы с ним похожи. — Возможно, ты прав. Мы часто ненавидим людей, похожих на нас. И все же…я был пьян тогда и все еще не изменил своего мнения. — Знаешь, что самое забавное? — он подался чуть вперед, вслушиваясь. — Я считал себя недостойным твоего общения. Думал, тебе будет неинтересно. А выходит, ты считаешь так про себя. Но я никак не возьму в толк, по какой причине, Тэ. — Жизнь умеет удивлять, не правда ли? — натянутая улыбка окрасила его в бледно-голубой. — Я расскажу. Однажды. — Не представляю, сколькими кругами это измеряется на твоих часах. Он невольно бросил взгляд на циферблат наручных часов: классические, с кожаным ребристым ремешком — теплый свет ламп делал их цвет карамельным. — Я и так слишком разговорчив с тобой. Все должно быть в меру. — Извини, если… — Все в порядке, Джеймс, не переживай слишком много. Я никуда не сбегаю. Для этого, кажется, уже поздно. — Дракону понравилась его новая башня? — я не мог перестать подыгрывать его флиртующей манере общения, если таковой можно было ее обозвать. — Напротив, он постепенно обретает свободу. Я представил Тэйта именно таким: окрыленным и парящем в обилии перистых облаков. Мое сознание рисовало множественные гобелены, четко определяя палитру, согласно чувствам. Сердце начинало биться чаще в такт громовым сонатам — меня озаряло вдохновение. Обычно я чувствовал его, когда становился участником громких ситуаций, впутывался в ссоры или грубые несправедливости; но теперь не происходило ровным счетом ничего необычного. Я черпал вдохновение в своей личной зоне комфорта — рядом со странным, непредсказуемым и все еще бесконечно загадочным для меня человеком. Пока Тэйт замер на железнодорожных путях в поисках своей свободы, я, кажется, наоборот, начал терять ту из виду. Возможно, такое случается, когда начинаешь привязывать себя к другому человеку. Нити судьбы переплетались против нашей воли…но ведь я самолично сделал этот выбор. Засыпал этим вечером я уже вовсе не с мыслями о предстоящих тестированиях, — а сколько стихотворений мог бы написать, будь под рукой перо и бумага вместо скомканной вдвое подушки. А потом бы обязательно поделился со своим клубом — «клубом любителей чая».