Чайный клуб

Я с удивлением обнаружил его сидящем подле аудитории, на каменной аркаде, вытянутой достаточно широко, чтобы можно было развалиться на ее подъеме. Вокруг — зеленый, пушистый благодаря высаженным деревьям дворик, навевающий тишину, разбавляемую лишь покидающими экзамен студентами. Однако, мельтешащие на периферии голоса, что то и дело сетовали на сложность тестирований, уставшие и обессиленные, не шибко отвлекали его от массивной книжонки. Он придерживал ее всего лишь одной рукой, хоть та по ощущениям могла бы и раздавить при желании кисть — длинные пальцы не перекрывали, однако, присущую молодому человеку легкость. Я не торопливо приблизился; не слишком навязчиво наклоняясь к увлеченному чтиву. К счастью, Тэйт не использовал сейчас навыки своего, смею предположить, безупречного французского и читал на все том же, более доступном мне — английском. Да, в школьное время репетиторы занимались со мной и иностранными языками тоже, но едва ли я бы смог осилить книжное повествование и без словаря понять его суть.

«В так называемом «человеческом обществе», где я жил до сих пор, как в преисподней, если и есть бесспорная истина, то только одна: все проходит».

— Мне привиделось, или ты впервые самостоятельно нашел меня? Я все еще увлеченно вглядывался в золотистые страницы, пытаясь вычленить что-нибудь еще. А Тэйт, не отводя взгляда от параграфов, топил усмешку в кулаке. — С чего же ты решил, что я нарочно ждал тебя? Он обернулся аккурат на меня, и его лицо оказалось поразительно близко, что даже крошечная родинка в уголке радужки стала заметной; уловить удалось и едва слышимый аромат его тела, напоминающий чай с молоком. И в голове зародилась инородная мне мысль о том, что будь я в такой близости с девушкой, непременно попробовал бы ее поцеловать. А Тэйт…он когда-нибудь целовал девушек? Ведь его нелюдимость отнюдь не являлась трезвым доказательством того, что и физических ласк жизни он выбрал лишиться. Я обещал себе однажды расспросить его об этом. А пока лишь в привычно игривой манере ответил: — Сомневаюсь, что в твоем окружении много ребят с политологии. Если, конечно, ты не ждешь Мэтью…но с грустью должен сообщить, что он давно занят своими бесконечно важными делами, никак не связанными с учебой. — Вот как, — он сделался нарочито задумчивым. — И в твою ясную голову никак не пришло, что я могу проводить время в одиночку просто так? И столь близкое расположение — лишь случайное стечение обстоятельств. — Я совсем не верю в случайности. — Нет, просто тебе хочется думать, что другие в тебе нуждаются, поэтому ищут встречи с тобой. — Так ты все же искал со мной встречи? Я не сдавался, и он тоже. Выудить правду из уст такого упертого человека — все равно что голыми руками ловить рыбу: она скользкая и проворная. И все же, шансы определенно никогда не будут равны нулю. — Профессор по зарубежной литературе достал для меня один занимательный сборник, — говорить на отвлеченные темы — его конек. — Рассказы японских авторов, многие из которых были переведены на английский совсем недавно. Вот эта повесть — «Человек недостойный» некого Дадзая Осаму, — он снова уткнулся в книгу, указательным пальцем проводя по словам, привлекая мое внимание обратно к содержимому. — И о чем же она? Убедившись в интересе с моей стороны, он пропустил меня занять место рядом и положил книгу на наши, почти что сведенные вместе, бедра. Оказывается, Тэйт становился настоящим мальчишкой, когда рассказывал о том, что затягивает его мысли — искренне хотел поделиться, но никогда бы не стал открыто разглагольствовать о таких маленьких вещах без повода. — О потерянном человеке. Такая простая формулировка, а передавала суть произведения настолько точно, что я без деталей понимал, в чем именно она состоит. Классическая литература (особенно русская) была богата трагичной прозой о поисках себя, об ошибках и о людях, в привычное общество абсолютно не вписывающихся. Не составило труда и прийти к мысли о том, что Тейт, вероятно, считал подобные книги собственной автобиографией. И его следующее откровение не только послужило тому доказательством, но и настоятельно так меня напугало: — Герой не единожды пытался покончить с собой. А жизнь автора именно так и закончилась. Видимо, это послужило одной из причин затяжной публикации, — он выглядел равнодушно, будто проживал чужую жизнь исключительно в филологических целях. — Тэ, — с недавних пор я начал позволять себе сокращать его имя в той манере, что казалась мне более ласковой. В такие моменты я хотел сделать акцент на его важности. — А ты думал когда-нибудь…о самоубийстве? Такие вещи порой даже страшно произносить вслух. Будто скажешь — и вот они уже реальнее, чем казалось минутой назад. Но мне хотелось услышать четкий ответ, а для этого должен был прозвучать не менее четко выстроенный вопрос. — Однажды ты сможешь понять мою позицию на этот счет. С каждым днем во мне растет убеждение, что среди многих других ты — именно тот, кто действительно сможет понять, Джеймс. Но для этого мне нужно о многом тебе рассказать. А эти знания могут погубить все хорошее, — он смотрел все с тем же напускным безразличием, пока ветер завивал его густые локоны. — Думал, значит. — Мои мысли заперты в голове и не имеют физической формы. И почему каждый наш разговор выливался в нечто такое, что приходилось нести в себе на протяжении долгих часов: размышлять, уверовать и в итоге сдаться. В погоне за пониманием другого человека я невольно становился узником его мыслей. — Повесть очень достойная, на самом деле. Обычному человеку и невдомек, что есть те, кто видят этот мир совсем иначе; не нуждаются в привязанностях и лишены простых радостей жизни. Просто потому, что они такие. В какой-то момент мне показалось, что тем самым он намекает на самого себя, приоткрывая завесу тайны. Но Тэйт вовсе не выглядел как тот, кто родился лишенным житейских чувств. Он определенно умел смеяться, умел радоваться, но по какой-то причине запретил себе придаваться положительным эмоциям. Однажды сломав человека, можно и вовсе никогда не собрать воедино. — А ты не хочешь почитать ее сегодня? На нашем собрании клуба. Тэйт, кажется, моему предложению нисколечко не удивился — привыкал постепенно к моей непокладистой амбициозности. Нарочито вздохнул, но все же взгляд его лишен был привычного отречения. — Нетерпеливая твоя натура…думаешь, мне невдомек, что ты пытаешься сделать? — Всего лишь невинное предложение, — я безоружно поднял ладони наружной стороной вверх. — Мы собираемся ближе к шести часам. Это последнее собрание перед каникулами. Упоминание приближающихся выходных отразилось грустью в его и без того меланхоличного цвета глазах. А я ведь даже не интересовался существованием чужих планов в то время, как сам уже предельно точно осознавал, что проведу предстоящие недели дома, с семьей. — Точно. Все ведь разъезжаются… Что ж, не буду ничего обещать. Но я в любом случае приду попрощаться.

***

Сегодняшнее собрание — по большей части лишь номинальное, и все были осведомлены об этом по умолчанию. Мэтью должен был уехать уже сегодня на ближайшем поезде до Лондона, а мы с Лоуренсом порядком устали отвечать на вопросы сестер о датах предполагаемых каникул. И все же, единогласно задержались еще на один вечер лишь бы с чистой совестью провести его в нашей узкой, но очень тесной компании. В кофейне стояла размеренная тишина; захаживали последние гости, и в связи с этим даже свет ламп был непривычно приглушенным, словно огненные тени мазками застыли на бордовых стенах. На деревянной подставке теплился пузатый чайник, выдыхающий густой пар бергамота и вишни, а рядом — сливочник для любителей молочного чая. Мы совсем ничего не читали, как было принято на так называемых «собраниях»; лишь развлекали себя обсуждениями будущих планов и не особо вдумчивой игрой в карты. Мэтью злился на каждый проигрыш, а я довольно принимал улыбающуюся удачу — Лоуренс забавлялся куда больше нас двоих. — Приезжайте ко мне на праздники, — подразумевая Пасху, предлагал я. — Я постараюсь, — Лоуренс поправил спадающие на нос очки из-за согнутой над веером игральных карт головы. — Родители будут жаловаться, что слишком редко меня видят. — Как хорошо, что я проведу с родителями совсем немного времени. Их драма с разводом все никак не закончится. — Могу понять твою мать, — начал Лоуренс. — Мне жаль говорить такое, но славно, что она решила расстаться с ним, пускай общество вряд ли пойдет им навстречу. — В этом и дело. Мой отец — настоящий узурпатор, но даже он боится каких-то вещей. Они давно светятся в обществе в качестве счастливых супругов, и своим положением в Палате отец во многом обязан именно маме. Моего плеча коснулась чья-то ладонь, и я машинально вскинул голову, встречаясь взглядом с ее обладателем: — Тот, кого мы выбираем себе в спутники, — отражение нас самих, — теперь все взгляды были направлены лишь на него. — Прошу прощения, что вот так врываюсь в разговор. — Хэвишем как всегда не может держать язык за зубами. Впрочем, никто из присутствующих не удивлен, — я невольно хмыкнул, зная наверняка, что Тэйт ни за что бы не обиделся на столь скупую попытку задеть. — Возьму тебе кресло. Я исчез всего на мгновение, заимствуя атрибут с чужого, никем не занятого стола; пододвинул зеленое кресло, под благородный оттенок бильярдного стола, за его высокой фигурой, улавливая тихие слова благодарности. — Джеймс у нас такой заботливый малый, правда ведь? — наблюдая за сценой моего скромного ухаживания, произнес Мэтью — неужели я и правда перестарался? — Может быть и мне принесешь пирожное… Или сдашь за меня домашку? — А ты часом не…– начал я. — Может еще на колени перед тобой встать? Лоуренс поперхнулся глотком чая, и карты в чужих руках суматошно вылетели из рук; Мэтью с круглыми, словно теннисные шары, глазами смотрел на оппонента, а я едва сдерживал в себе порыв смех. — Ого, Мэт, а такого предложения тебе еще не поступало. — А он намекал на тебя, дружище. Не думаю, что попал в твои предпочтения. — А с твоими, выходит, я все же угадал? — Тэйт ухищренно улыбался. — Честно говоря, не довелось проверить. — Как же это все невыносимо весело! — в перерывах между безудержным кашлем заявил Лоуренс — и мы все дружно разразились самым что ни на есть естественным смехом. — Я вам, кажется, еще не говорил. Но мне пришла идея, от которой я не смог отказаться. Все в унисон обернулись на меня, подаваясь навстречу. — Чайный клуб. Давайте возьмем это название для нашего…так сказать, общества. — Ну прям «братство кольца», получается, — Мэтью скрестил руки на груди, задумчиво оглядывая остальных. — Неплохая отсылка. Мне нравится. — У Толкина было такое же? В период перед войной. — Да. Мне показалось, мы разделяем одни и те же цели. И название тоже, отчасти заимствованное, но все же самое что ни на есть настоящее. В дискуссии не участвовал лишь один человек — снова отрешенный от всего мира. «Дракон» в очередной раз забрался в свою бездонную пещеру, не пропуская и шороха вглубь. Его взгляд был темный и пустой — сложно было предположить, какие мысли бушевали в его голове, если таковые и вовсе находили место. — Я обращался ко всем вам. Тэйт? Он резко вздернул голову, словно от испуга. Но взгляд его в мгновение стал собранным и отчасти все так же остался бесстрастным. — Ваше общество обзаведется не только чудесным лидером, но и именем. — Ох, боже, дай мне сил, — Мэтью сомкнул пальцы на переносице, в наигранном нетерпении закрывая глаза. — Оно теперь «наше», не так ли? — Не думаю, что вы правильно истолковали мое присутствие. Я вовсе не напрашивался… — Прими мои извинения, что перебиваю. Но, Тэйт, мы вовсе не против. Как насчет того, чтобы все-таки вернуться к тематике клуба и порассуждать о том, что всех нас здесь интересует? — я был безгранично благодарен Лоуренсу за его логическое мышление вкупе с уместными доводами. — Если тебе все же будет не комфортно, ты можешь отказаться в любой момент, — добавил я, как бы смягчая нависшую ответственность. — Я не буду никого уговаривать. Но и «порассуждать» я не против, раз уж мы и так все здесь собрались вместо того, чтобы вкушать прелести вне студенческой жизни. Хочется верить, что не зря… Тэйт уже не выглядел таким напряженным, как было ранее. Он заметно выдохнул в отсутствии враждебности в его сторону. Но мне приходилось думать, что во многом он все же сомневался. Я не сдержал обещания и не был терпелив к его решению. Но я заранее обговорил все с ребятами и знал наверняка, что они не будут тотально против четвертого человека. Однако, в глазах Тэйта я, наверняка, остался предателем, который не считался с его просьбой. И все же, иначе сподвигнуть его словно представлялось невозможным. Я таранил панцирь из чистого металла, в котором он прятался, в надежде наконец достучаться. И что, если…мне все-таки удалось? Он кивнул и выудил из сумки ту самую книгу, о которой рассказывал с утра во время нашей непринужденной беседы. Всего лишь держал в руках уже знакомую мне вещицу, а мое сердце уже громко стучало в нетерпении. — «Общество. Кажется, мне все же удалось, наконец, в какой-то мере постичь смысл этого понятия. Всего-навсего соперничество индивидуумов, соперничество сиюминутное и конкретное, в котором каждый непременно стремится победить — вот, что это такое. Человек никогда так просто не подчинится другому человеку».