Broken compass

      Над полем низко летали ласточки. На небе не было пасмурно, хоть и серо.       "К дождю", — сразу подумал Хёнджин без энтузиазма. Какая ему уже разница? Его от верной погибели отделяли всего какие-то пару часов. Наверное, уже даже меньше. Военная маршрутка без сидений внутри кузова — лишь с одним водительским — везла его к Кэчхону. Точнее сказать, на военную базу, расположенную недалеко от него. Она тряслась и подскакивала на кочках, кое-где всё ещё усыпанных грязным, рыхлым снегом.       Рядом с Хёнджином теснился ещё десяток таких же неотёсанных неудачников. Не тот сонбун, не те способности, не те финансы. Хёнджин не сомневался, что у всех них совершенно одинаковая линия обстоятельств, которая привела их к тому, что сейчас их везли в армию, на обязательную десятилетнюю службу. Наверняка каждый из них был типичной провинциальной шпаной. Крали велосипеды, сигареты, устраивали стычки на улицах. Потом плохо сдали выпускные экзамены. Наверное, кто-то из них сделал это вполне осознанно — всё-таки, служба в армии могла продвинуть тебя в зажиточный, умеренно богатый класс.       Хёнджин такого уж точно не хотел. Он прилежно учился, никогда не был замечен за хулиганством или воровством. Всегда благодарил вождя за вкусный и питательный обед, низко кланяясь портретам трёх полководцев с горы Пэктусан. Во время собраний самокритики союза молодёжи, даже если бы хотел, не смог бы уличить себя в чём-то хуже, чем "недостаточно усидчивая уборка класса" или "более поздний, чем обычно, подъём утром субботы".       Такое поведение скорее было отклонением от типичного образа мальчика из бедной корейской семьи где-то в богом забытой провинции, но Хёнджин ещё с детства решил, что образование — его путь наверх.       Ему стоило учесть, что у их семьи плохой сонбун.       Хёнджин искренне верил, что первое место по школе перекроет шаткое положение его предков-перебежчиков. Он ведь усерднее всех пел народные песни! Громче всех благодарил вождей за день и ночь! Знал родословную и подвиги всей семьи Ким не просто наизусть — если бы его разбудили среди ночи и спросили имя, он бы его не вспомнил, зато вспомнил бы год славного прибытия Солнца Нации Ким Ир Сена в их маленький городок.       Только вот без взятки этого всё равно оказалось слишком мало. Как бы усидчиво ни учился Хёнджин, этого было недостаточно, чтобы выбиться из низов если не в Пхеньян, то хотя бы в Кэсон. На отшибе, зато с престижным статусом. Быть просто прилежным учеником — недостаточно. Как минимум потому, что он из самой обычной сельской школы.       Ничто, в конечном счёте, не смогло спасти его от службы в армии. Может, это будет первое, о чём ему придётся покаяться по прибытии: "я недоволен тем, куда меня определила воля Любимого Полководца"? Или: "Я не готов нести службу своему народу"? За второе бы он получил точно, так что нет. Конечно же, нет. Он никогда об этом не скажет. Может, лишь печально вздохнёт, а сослуживцы похлопают его по плечу.       Хёнджин зажмурил глаза и провёл рукой по волосам, тут же грустно хмыкая. Было непривычно ощущать под пальцами лишь ёжик, а не хоть немного отросшие волосы. Ему нравилось зализывать их назад. Так он походил на модников, которых видел иногда по телевизору.       На горизонте стали появляться первые, ещё более серые, чем уже было небо, тучи. Точно гроза.       Первый дождь хлынул ровно тогда, когда машина, еле ехавшая по грязной, рыхлой дороге, остановилась у пропускного пункта. — По одному подходим и оформляемся, — без энтузиазма крикнул водитель, а после благополучно скрылся. Самому-то под дождём мокнуть не хотелось.       Хёнджин чуть ли не плакал. Это был самый ужасный день в его жизни. Ничто до этого не могло его переплюнуть — ни неурожайный год, когда приходилось есть всего по две чашки варёной кукурузы в день, ни избиение от одноклассников. С неба начинало лить всё сильнее. Ему было холодно, мерзко от липнущей к телу одежды, он мог заболеть в любой момент. Но ему приходилось стоять в очереди, перед огромными железными воротами, покрытыми сверху колючей проволокой. — Имя? — Хван Хёнджин. Семьдесят пятый год.       Мужчина, сидящий под навесом, прыснул. Хёнджин точно знал, о чём он думал. «Имя тупое, разве что для девчонки сгодится», — вот, что он слышал каждый раз, когда представлялся. Мужчина просто молча поставил галочку напротив его имени и, задав ещё несколько вопросов, выдал пропуск, форму и временное удостоверение. Хёнджин поджал губы и через силу поблагодарил старшего, поклонившись.       Ударила первая молния, за ней послышался грохот. Хёнджин любил грозу, она казалась ему романтичной. Но сейчас этот грохот казался собственным разбитым сердцем, не иначе.       Их запустили на территорию лагеря. Места, в окрестностях которого он проведёт примерно следующие десять лет. Ему всего семнадцать, а своё чёртово совершеннолетие он встретит тут, в этом чужом, неприветливом месте. А ведь он мечтал о том, что поступит в ВУЗ и гордо объявит одногруппникам о том, что ему вот-вот стукнет восемнадцать. Единственное, что тешило — возможность через четыре года переподаться в университет. Такого, с армейским штампом, его примут с гораздо большей вероятностью. Четыре — это в два с половиной раза меньше, чем десять, он умел считать.       Лагерь оказался больше, чем выглядел снаружи. Выделялся первым делом, конечно же, главный корпус. Высокий — выше, чем остальные постройки, — в три этажа. Хёнджин уже понял, что в этом красивом на фоне других здании он будет проводить не менее трёх раз в неделю, по часу с лишним. Отчитываться о собственных прегрешениях и уличать в недобросовестности остальных. Прямо перед ним располагался плац для сборов с флагштоком. Такой был в любой школе. Тут наверняка проводили сборы, линейки, объявляли все главные новости и расходились на учения. По левую сторону тянулась огромная спортплощадка. Стадион, турники, военное спецоборудование на любой вкус.       По другую сторону, конечно же, располагались казармы. Невзрачные, серые, еле покрытые штукатуркой. Хёнджин уже видел, как знойным корейским летом под ужасно пекущим солнцем «реставрирует» эти шедевры архитектуры. Наверняка где-то за казармами спрятался медпункт. В общем-то, армейский лагерь ничем не отличался от тысяч таких же, построенных по строгому регламенту. Разве что размерами — какие-то были больше, какие-то меньше. Хёнджин подозревал, что в этом на службе находилось порядка тысячи-двух солдат-курсантов.       Ударила молния. За ней, спустя с десяток секунд, грохнул гром.       Никаких учений в вечер, под проливным дождём им, благо, решили не проводить. Но это было, наверное, исключительно нежелание их командующего мокнуть вместе с обычными оболтусами. Им молча указали на низенькое, двухэтажное бетонное здание. Сжимая ремень своей потёртой сумки, уже наверняка насквозь вымокшей, Хван поплёлся за толпой.       Внутри казарма выглядела ещё хуже, чем снаружи. Голова Хёнджина упиралась в самый потолок, стоило ему расправить плечи. Это выглядело комично. Он и так сильно выделялся ростом среди сверстников, и высотой своей отнюдь не привлекал комплиментов. Для среднестатистического корейца было странно иметь такой рост — даже его родители оба были низкие, Хёнджину, видимо, просто «повезло» родиться таким.        Может, будь он из семьи позажиточнее, это стало бы гордостью. Чертой правильного, здорового ребёнка, будущего их страны. Однако в провинции не было не чем иным, как поводом выделиться. То есть, быть не таким, как все, неправильным.             Хёнджин давно знал, что он неправильный. Наверное, всё-таки есть то, о чём он мог покаяться на собрании самокритики, но благоразумно не озвучивал. Он таскал мамин крем, с тяжестью добытый на рынке у границы, выдавливал на ладонь такую маленькую, жидкую каплю, что та могла бы без труда сразу впитаться, и мазал им руки после долгого рабочего дня. А после такой же маленькой, бесполезной каплей мазал щёки. А ещё иногда рисовал. Мочил три цветных карандаша слюной, смешивая оттенки. Цветы, поля, иногда пейзажи их школы и её заднего двора. В общем-то, девчачье дело.       А ведь ему нравились девочки. Но немного, кажется, не так, как нравились другим. Мальчики и их компании Хёнджина совсем не привлекали, он их сторонился.       По волосам посыпалась грунтовка с потолка, и Хёнджин очнулся от собственных скверных мыслей. Он тихо пискнул, тут же ссутулившись, чем вызвал смешки будущих сослуживцев. — Это где же они такую дылду откопали? — гаркнул кто-то из глубины казармы.       Хёнджин попытался приветливо улыбнуться. — Приятно познакомиться, я Хван Хёнджин, родился и вырос в Яксане, это в уезде Йонбён. Позаботьтесь обо мне.       Последняя фраза ожидаемо вызвала смешки. Какая к чёрту забота? Зачем им этот официоз? Он в армии, тут ругаются матом, бьют морды и всё решают если не кулаками, то сигаретами. Вспомнив о сигаретах, Хван сжал ремень сумки крепче. Захотелось курить. — Маменькин сынок, — без промедления выдал тот же парень. В свете керосиновой лампы он выглядел особенно неприятно. Свет делал его лицо болезненным.       Вряд ли сам Хёнджин сейчас выглядел лучше. — Ты, сынуля, тут и минуты не протянешь. — Протяну, — нахмурился он и тут же получил подзатыльник от кого-то сзади. — Со старшими не спорь, больно дерзкий.       Он обернулся и обиженно стрельнул глазами в другого парня. Тот, ощущая безнаказанность, ткнул его в плечо и прошёл к своему месту. Остальные прибывшие с ним парни начали занимать свободные спальные места. Хёнджин проглотил и затрещину, и тычок, и тоже стал присматривать место. Никакое из них его не привлекало. Спать на полу среди не самых приятных представителей армейского сословия вряд ли бы привлекло хоть кого-то.        Он выбрал футон у стены напротив окна. Так, ему показалось, он мог бы смотреть с места на звёзды и думать о своём. Сейчас всё небо было застлано тучами, а по стеклу стучал крупными каплями дождь, но вот потом...       Хван бросил сумку на это место, но её тут же схватили и начали разбирать его вещи. — Эй! — Пиздец, какая мелкая сумчонка. Колечки только свои привёз? Думаешь, мамуля одежду выдаст? — Отдай сумку и просто ляг на своё место! — уже сильно громче крикнул Хван.       Солдат, конечно же, не послушал, вытаскивая вещи. Хёнджина пробрал холодный пот. Своё он защищать не умел, и никто из новоприбывших за него вступаться не планировал. На дне сумки лежала его единственная, последняя пачка сигарет, и это было всё, что могло представить хоть какую-то ценность. Мокрое нижнее бельё, тупая старая бритва и носки вряд ли бы кого-то заинтересовали.       Хван бросился к парню, не задумываясь, в попытке вырвать сумку. Уступать парень ему явно не собирался. Он потянул её обратно на себя, и Хёнджин услышал тихий треск. Сумка не порвалась, но была готова сделать это в любой момент. Хёнджин отпустил дорогой сердцу отцовский подарок, чем вызвал падение и отбирающего её солдата.       Секунда — и солдат уже вскочил, замахнувшись. В момент, когда Хёнджину по лицу зарядили кулаком, и он вскрикнул, послышался громкий, звонкий и очень внушительный голос. — Блять, сколько раз повторять вам, ничтожествам, что после отбоя за шум вы получите по сотне отжиманий перед завтраком?!       Хёнджин замер с рукой, приложенной к больной щеке. Его обидчик поспешно кинул сумку в него и попытался притвориться спящим, однако вошедший явно его уже заприметил. — Чонсок, гнида, опять ты?       Он медленно обречённо повернулся. — Этот шкет первый начал, я просто пытался поприветствовать новенького! — Да насрать мне, кто начал первый! — рявкнул голос из темноты одновременно с тем, как грянул гром. Судя по тону, Хёнджин не сомневался, что это был мифический бог, приносящий плохую погоду. — Быстро, блять, вышел на улицу и заменил Намгуна. — Я- — Сука, я сказал, живо!       Никто и никогда в жизни так яростно не кричал на Хёнджина. Нет, конечно, кричали не на него, но в его сторону, и Хван съёжился от этого пробирающего голоса. Говорящий вышел на свет.       Это был невысокий, даже для корейца, коренастый мужчина. Первое, что бросалось в глаза, — это глубокий, острый взгляд. Вытянутый подбородок с правильными скулами и чётко выделяющийся из-за падающего света шрам на нём. Хёнджин затаил дыхание. Мужчина казался шире кого-либо из присутствующих и явно доедал, судя по плотному, мускулистому телосложению. Несмотря на позднее время, он всё ещё был одет в форму, так что Хёнджину не составило труда понять — перед ними их командир, сержант.       Хёнджин сглотнул то ли от страха, то ли от удивления. Мимо, снова нагло задев плечом, прошёл отстранённый. Он испепелял Хвана взглядом, намекая, что отныне ему не жить. Было обидно. Обидно до слёз. Щека саднила, но боли как таковой не ощущалось. Лишь тотальная несправедливость. Сержант в это время метнул взгляд на него. Уже более тихим, но оттого не менее вкрадчивым, твёрдым голосом он обратился к Хвану: — Меньше часа. Вот, сколько тебе понадобилось, чтобы создать проблемы.       И ушёл.