Приход Бедоносца

      Презрительно мало для полноценного досье и ничтожно даже для колонки в газете. Не говоря уже о чем-то немыслимо большем.       — По сравнению с этим, даже школьные стенгазеты кажутся произведениями Диккенса, — Аластор закрывает папку с одним несчастным листочком и роняет на край стола. — какую великую «работу»... — пальцы описывают воздушные кавычки. — проделал этот, как его…       — Мы работали бок о бок полгода, а в твоей памяти не отложилось его имя? — ворчливо замечает Хаск, пока друг натужно припоминает имя бывшего коллеги.       — Ты не запомнишься, если не сделаешь ничего выдающегося.       В помещении на мгновение повисает молчание, прерываемое, разве что, гулом кондиционера. Летние деньки принесли с собой губящую жару, так что им свезло не попасть на работу вне офиса. В отличие от практикантов, бегающих сейчас по улицам в поисках добровольцев, готовых ответить на парочку свято-важных вопросов, связанных с уровнем жизни, каким-то недавним или будущим мероприятием и, бог еще весть, чем. А ведь много кто здесь проходил через те же пытки.       Хаск лениво откидывается в кресле, что сопровождается скрипом. Бледный мужчина, которому почти стукнуло пятьдесят, со стажем работы в двадцать четыре года. Смольные с проседью волосы выглядели непослушно, но не неряшливо. В свободной белой рубашке и классических брюках. Повседневный его образ, практически неизменный. Ему было достаточно выглядеть на четверочку из пяти, и к изыскам страсти не питал.       Он повидал и зарождение компании, и кризисный период, и многих руководителей – один другого абсурднее, – так что держался здесь из привычки. К нему относились уважительно. Пусть внешне и не скажешь, что он являлся расторопным работником, однако всеми необходимыми качествами журналиста обладал.       Предпочитал сидячую работу, а если и вызывали на выезды – опустим, что он всегда ворчал в связи с этим, – то проявлял себя с лучшей стороны. К тому же, как корреспондент он вызывал доверие у людей.              — И? — не выдерживает Аластор, сощурившись в своих круглых очках.       — Пентиус.       — Пентиус. Какую работу проделал этот Пен-ти-ус, если вся эта информация лежит на поверхности первого же обращения к газетным архивам и одного запроса в справочную?       — Кто, прости, пользуется справочными сейчас? — в разговор с открытием двери врывается Ваггата, держащая в своих руках высоченную стопку бумаги. Девушка, бросив нечитаемый взгляд в сторону обоих, промаршировала к дальней стенке комнатки и выставила свою ношу перед стареньким, но честно исполняющим свои обязанности принтером.       — Я пользуюсь ими, и вам следовало бы. Что-то хранится там, что-то – в регистрационных записях…Но кому я рассказываю, кто-то определённо знает свою работу лучше?       — Да, знает. Умолкни.       Вот так всегда. Стоило Аластору напомнить или даже намекнуть на то, что можно проявлять немного больше энтузиазма, и от этого никто не помрет, как его дельные советы обрубали на корню.       Возможно, он действительно поднадоел с нравоучениями отдельным субъектам коллектива. Это стало бы его персональной гордостью, выводить на эмоции – дар, которым не каждый обладает! Или другой вероятный вариант: тема этого расследования изрядно набила оскомину всем, кто хоть краем уха слышал, краем глаза видел, краем-краем притрагивался к изучению. Её мусолили уже месяца два, два с половиной, и – эй, наверное, за этот промежуток можно состряпать чего-нибудь дельного? Если малюсенькое досье с базовой информацией о человеке можно назвать сенсацией.       О нем знали многие. Знали, как к нему обращаться, избранные имели право называть по имени. Знали, чем он занимается. Кому оказал содействие, помог. Примерно представляли, где он «обитает». Но в первую очередь, его знали хорошим человеком.       Винсент – в новостном отделе его называли по имени – не появился из ниоткуда, не сошел с неба и не был послан Богом, или в кого там верили его последователи. Приезжий из большого города, на родине имел бизнес. Сеть магазинов электроники. Они пользовались популярностью, но по обстоятельствам, беспричинным на первый взгляд, в один момент он увольняет всех своих сотрудников, часть техники списывает, закрывает двери и сматывает сюда.              Первое время не светится на новом месте, можно подумать, что скрывается от тех, кому он задолжал кругленькую сумму. Однако никакой достоверной информации о банкротстве фирмы не нашлось. Особо двинутые строили теории заговора. И про то, как Винсент перешел кому-то дорогу и его устранили, и про отмывание денег, что могло быть возможным с точки зрения логики, но опять же, нет доказательств – нет разбирательства; и про то, как злобный электро-гений внедрял в свою технику аудио- видеозаписывающие устройства, чем привлек внимание ФБР. Фляга у некоторых свистела только так.       Новый и неожиданный выбор деятельности попадает на радары репортеров после того, как какому-то мужчине удалось узнать в незнакомце небезызвестную личность. Попутно среди местных расползаются слухи, что стоявшее особняком старое здание где-то на отшибе района Треме внезапно переходит под ответственность нового человека. Сначала там всё чаще мелькают рабочие на грузовиках, после – отдельные группы людей. Каждые две недели на огороженной территории появлялись всё новые лица. Мужчины и женщины – кому-то всего-ничего за двадцать, кому-то заметно перевалил пятый десяток – добирались сюда из разных частей города. Участок бережно приводят в порядок, расчищают бесчисленные заросли, ремонтируют покосившийся забор – всё, чтоб вновь придать месту «человеческий» вид.       — Почему тебе есть дело до этой организации? – девушка придирчиво оглядывает Аластора. — Устраивают свистопляски в своем скромном домике, тебе-то что?              — По-твоему, нет ни капли интересного в том, что молодой парень бросает бизнес, переезжает в другой город и ударяется в веру? — мужчина снова берется за папку с яркими красными буквами «ДОСЬЕ», пытаясь найти в нем что-нибудь еще. Будто его составитель использовал невидимые чернила, и обнаружить их можно только под пристальным взглядом.       — Двадцать семь – это «молодой»?       — Для священника — даже слишком. — вмешивается Хаск, отхлебывая чего-то из кружки.       — …Да и может, семья у него религиозная.       — Или испытал какое-то жизненное потрясение, что уверовал! — блеснул глазами Аластор.       — И что?       — И то, что это уже повод для новости. Аластор вскакивает с места, прижимая одной рукой к груди папку, а второй взмахивает в воздухе. Будто демонстрирует невидимый заголовок статьи.       — «У[бог]ий бизнес: Божья воля или неудачные вложения?» — он смотрит на Ваггату и, заметив насупленное выражение лица, криво усмехается. – Что, неудачный каламбур? А что насчет: «От технологий к иконам: Бывший бизнесмен становится проповедником».       — Редакция такого не пропустит, так что прекращай паясничать.       Ваггата не обладала терпимостью к такого рода броским заголовкам. Понимала их назначение, ведь читатели любили, когда пресса показывала зубы. Это было остро, сочно. В нашем случае, ещё и православно. Одобрено богом, как сказал бы коллега-комик. Но ровно с тем же успехом они могли вызвать общественное недовольство. А люди ошибок не прощают. Да и идиотские каламбуры – не то, чем ей хотелось зарабатывать на жизнь. Так что заметки из-под её пера выходили в строгой и безэмоциональной форме.       На нее посмотри со стороны – натуральная разрушительница веселья! Так высказывались сотрудники за глаза – не все, конечно, но многие. Юбка карандаш вкупе с классической белой рубашкой придавали ей ещё более чопорный вид. Из общего образа выбивались волосы – длинные темно-русые, всегда распущены, а челка прикрывает шрам на левом глазу. Получен он был во время исполнения профдеятельности на митинге, когда один из демонстрантов швырнул осколком чего-то в представителей прессы.       — Юношу ожидает «Божественная карьера», и я собираюсь наградить его вниманием! — Аластор бросает папку на стол и подскакивает в мгновение к двери. — Его «Отход от дел благословлён Всевышним». А наши коллеги из Нью-Йорка пусть за милую душу подавятся такой находкой. Мы нашли развязку истории, когда они смогли поставить один жалкий прочерк.       С этим громогласным заявлением он шмыгнул в коридор, оставляя в недоумении нервозную собеседницу. Лишь спустя пару секунд сошел ступор, и Ваггата, высунувшись в проход, крикнула ему вслед:       — Ты еще куда? Сейчас только три часа, а на тебе висит новость о провалах после сезона дождей!       — А я сказал шеф-редактору, что отработаю эти часы и обеспечу ей чудеснейшую статью. И попросил делегировать часть моих обязанностей тебе! Она у нас добрая душа и вошла в положение!       Крики и перебранку слышал чуть ли не весь отдел, кроме тех, кто спустился перекусить в это время. Пусть это и было рутиной, но несколько голов с любопытными взглядами взмыли вверх.       — Урод.

***

      Машина припарковалась на противоположной стороне улицы. Найти нужное ему здание не составило большого труда. Хоть оно и не было отмечено на картах, он уже бывал здесь. Снимал сюжеты: о жителях этого района, их социальных проблемах; о нужде в реконструкции, стараясь привлечь внимание администрации. Пару раз проезжал мимо этой кирпичной постройки, а единожды и фотографировал для материала об объектах культурного наследия. Поспрашивал местных – говорят, раньше здесь школа для глухонемых была. Прошедший кризис подкосил благотворительную деятельность, и всё свернули.       Аластор вышел из автомобиля и направился через дорогу ко входу. Ему уже перевалило за тридцать, однако по внешности так и не скажешь. Он всю жизнь выглядел не на свой возраст, лет этак на двадцать-двадцать пять, не более. Смуглая кожа – коренной представитель Нового Орлеана, – выразительные карие глаза и лучезарная улыбка. Внешность давала ему преимущество в этой профессии. Его можно назвать привлекательным, так что, появляясь в кадре, Аластор мог быть уверен, что приковывает львиную долю внимания. Но одними внешними характеристиками сыт не будешь. Четкий поставленный голос делал его безупречным диктором. И это, пожалуй, самая любимая часть его работы. Можно сколько угодно снимать сюжеты, писать новости. Но, когда ты, предоставленный самому себе, в звукозаписывающей студии – один или с гостем – вещаешь экспромтом, это ощущается совсем иначе. Это то, ради чего стоит работать.       Ворота тихонько скрипнули, стоило гостю войти на территорию. Всё здесь говорило о том, что здание использовалось не по его первоначальному значению. Выделял его на фоне остальных возвышающийся крест на куполе. Даже детские качели и горку не убрали, оставшиеся от школьного двора. С этой стороны входа видно не было, пришлось обходить.       Вымощенная камнем дорожка огибала здание у самых стен, так что журналисту попутно удалось заглянуть в окна. Где-то набросаны старые ткани, в соседнем, по всей видимости, помещении грудился мусор. Похоже, эта часть церкви пока не использовалась. За следующим же углом уже отчетливо проступали голоса, причем явно группы людей. Стоило свернуть, как его взору предстала неожиданная картина.       Первой в поле зрения бросилась машина скорой помощи с включенными маячками. Двое медработников заносили девушку с туго перевязанной головой в фургон, пока ещё один обсуждал что-то с человеком, которого ему никак не удавалось разглядеть. Собравшиеся вокруг не выглядели обеспокоенно, словно для них подобный инцидент не выходил за рамки будничного мероприятия. Никто не подходил к машине, не старались узнать о состоянии пациента. Аластору даже показалось, что они держались как-то особняком. А девушка выглядела уж слишком спокойно для той, чья повязка в некоторых местах пропиталась кровью. По всей видимости, сотрясение и частичная потеря связи с реальностью. Иначе это аномальное выражение лица он объяснить не мог.       «Вот это я удачно зашел» – пронеслось у него в голове. Никакой насмешки над происходящим, что бы с ней не произошло, пострадавшую по-человечески жаль. Но нужно же было подгадать момент, чтоб попасть на такое событие! Проклятье, что он не удосужился взять фотоаппарат.       Достав из кармана блокнот и ручку, чиркнуть небольшую заметку для себя из увиденного, Аластор уже собирался шагнуть поближе и поговорить с кем-нибудь из свидетелей, как чужой голос вырвал его из размышлений.       — Вам чем-нибудь помочь?