look at me like you want me

Настал день финального матча сезона. Команда Ынджана прошла этот путь без единого поражения, с каждой игрой побеждая всё более уверенно, ярко и дерзко. Они стали чем-то бо́льшим, чем просто школьная сборная. Они были одновременно и заявлением, и предостережением. Все эти события вели к одному: школа Ынджан против школы Ёиль. Народу собралось больше, чем кто-либо ожидал – на матч пришли не только ученики, но и выпускники, и учителя, и даже посторонние, которым довелось услышать об этом противостоянии. Ёиль – школа, где учился Бэкджин. Уже одно это делало игру чем-то бо́льшим, чем просто спортивным соревнованием. За этим матчем стояла целая история, и каждый это чувствовал. Никто не произносил вслух, но все понимали: это был не просто финал. Это был момент истины. Послеполуденный воздух, густой от жары и напряжения, липко обволакивал кожу. Открытая площадка была переполнена: ученики обеих школ прижимались к сетке, крича и смеясь – их голоса сливались в оглушительный рёв. Сухо и Джунтэ сидели ближе к передним рядам, в тени изогнутого дерева. Сиын стоял за их спинами, прислонившись к ограде, скрестив руки на груди, неотрывно глядя на площадку. Конечно, они ждали появления Баку, но не только его. Они ждали кое-кого ещё, кого не видели уже несколько дней, но о ком не переставали думать. Команда Ёиля была как стена – высокая, широкая и внушающая страх. Они не собирались осторожничать. Каждый блок становился толчком, каждый заслон – возможностью оставить синяк. Уже в первые пять минут Баку получил удар в рёбра и грохнулся на пол, но тут же вскочил, как ни в чём не бывало. Он не смотрел на судью. Ему не нужны были свистки. Ему нужна была победа. Готак двигался сосредоточенно. Без показухи, без шума, но надёжно. Каждый пас Баку был точным, каждый подбор – как будто он заранее знал, куда полетит мяч. Он говорил только тогда, когда это было нужно, и тогда Баку всегда его слушал. На перерыв они ушли, уступая в счёте. 34:38. Команда сбилась в кучу под изогнутой тенью. Тренер что-то кричал, но Баку не слушал. Он то и дело поглядывал на Готака, который стоял на одном колене рядом и протягивал бутылку воды. Баку молча взял её, отпил и швырнул в сторону. — Ты в порядке? — негромко спросил Готак. — В порядке, — ответил Баку, хотя дыхание у него на миг сбилось. Готак, не задумываясь, потянулся к его запястью. Пальцы уверенно обхватили скользкую от пота кожу. — Ты слишком спешишь с проходами. Замедлись после первого разворота. Заставь их подумать, что ты хочешь остановиться. Их взгляды встретились. И между ними проскользнуло нечто – невысказанное, тяжёлое, острое, как натянутая проволока. Оно словно нависло над ними, забралось под кожу. На секунду всё исчезло: команда, жара, шум, игра. Остались только они. Как всегда. Раздался свисток. Во втором тайме они играли не на жизнь, а на смерть. Команда Ёиля стала играть ещё более грязно. Их игроки хватались за майки соперников и то и дело размахивали локтями. Один из нападающих попытался поставить Баку подножку во время спринта – тот едва удержался в полёте, больно ударился ладонями о пол, но тут же поднялся, стиснув зубы, не сводя глаз с мяча. В последние минуты матча Ынджан отставал на пять очков. Толпа сходила с ума. Солнце опустилось достаточно низко, чтобы бросить на площадку длинные тени. Казалось, время скручивалось в петлю. Баку перехватил мяч после неаккуратного паса. Он мчался по площадке, прекрасно понимая, что в одиночку ему не справиться. Его окружили два защитника – один спереди, другой сзади. В ту самую долю секунды он метнул взгляд вбок... И увидел Готака. Они поняли друг друга без слов. Баку передал мяч за спиной – это была чистая, выверенная дуга, – и Готак подхватил его на ходу. Не сбавляя темпа, тут же отдал обратно. Баку поймал мяч, развернулся и прыгнул – в это время Готак уже прорвался между защитниками, заблокировав одного из них ровно на мгновение, чтобы дать Баку шанс. Мяч взлетел вверх. Время замерло. И... зашелестела сетка. Толпа взревела. 68:66. Ынджан вырвался вперёд. На табло оставалось двенадцать секунд. Игрок Ёиля отчаянно попытался бросить трёхочковый, но слишком поторопился и потерял равновесие. Мяч ударился о кольцо и отскочил. Готак уже двигался в сторону мяча. Он чисто поймал отскок, словно был избранным, словно его благословила сама гравитация. Затем замедлился, в последние секунды ведя мяч с такой холодной уверенностью, что Баку почувствовал, как у него земля уходит из-под ног. Прозвучала сирена. Ынджан взорвался. Игроки выбежали на площадку, крича, хватая друг друга и ликуя. Готак обернулся. Улыбнулся. Баку не стал думать. Просто промчался через площадку, скользнув кроссовками по лакированному полу, и практически влетел в Готака. — Мы победили! — закричал он, крепко обнимая его за мокрые от пота плечи. — Ты офигенный! Готак тихо рассмеялся, всё ещё задыхаясь после игры, и без колебаний обнял в ответ. Вокруг гремела площадка: слышалось всеобщее ликование и аплодисменты, кто-то выкрикивал их имена, но всё это тонуло в бешеном стуке крови, который пульсировал в ушах Баку. На одно короткое мгновение весь остальной мир перестал существовать. Были только они – прижавшиеся друг к другу, с бешено колотящимися сердцами, поглощённые этой глупой, безрассудной радостью. И вдруг Готак напрягся. Его голос прозвучал у самого уха, едва слышный во всеобщем хаосе: — Баку, — резко выдохнул он. — Бэкджин здесь. Баку не шелохнулся, даже не повернул головы. Он сразу почувствовал это, словно электрический разряд в воздухе – взгляд, прожигающий спину, едкий и до боли знакомый. Где-то под рёбрами вспыхнула привычная боль, но в этот раз она не стала сильнее. — О, — спокойно, почти легко произнёс он. — Он смотрит на нас? Готак кивнул. — Да. Повисла пауза. Потом Баку заговорил снова, голос стал резче и ниже: — Гого. Подойди ближе. — А? — Готак шевельнулся в его объятиях, поднял глаза – и в ту же секунду, как их взгляды встретились, всё замерло. Взгляд Баку обжигал. Он был не просто сосредоточенным – он был голодным. Его хватка на плечах Готака стала крепче, но пальцы подрагивали, словно он с трудом сдерживался. В его глазах затаилось нечто опасное. Что-то, что слишком долго жило взаперти. — Доверься мне, — сказал Баку. Что-то в его тоне изменилось. Теперь в нём слышалась твёрдость, решимость. Это не было вызовом, не было шуткой. Это было обещанием. Готак шагнул вперёд. Расстояние между ними почти исчезло. Баку поднял взгляд – пронзительный и сосредоточенный, – словно читал сценарий, который помнил только он. Его правая рука скользнула вниз по влажной от пота ткани, нашла талию Готака и крепко сжала, будто он точно помнил, каково это было – обнимать его после той вечеринки. «Обними меня за талию», — вот что он тогда прошептал. Репетируя то, что так и не случилось. Не в этот раз. Баку двигался твёрдо и уверенно, ни секунды не сомневаясь. Теперь он не задавал вопросов. Готак замер. У него перехватило дыхание, взгляд затрепетал, а рот приоткрылся, будто он хотел что-то сказать, но Баку уже медленно поднял левую руку к его лицу. Пальцы скользнули вдоль челюсти, на мгновение задержавшись на скуле, потом зарылись в волосы на затылке. Хватка усилилась – не грубая, но собственническая, как будто Готак всегда был его. «Посмотри мне в глаза», — сказал он той ночью. «Посмотри так, будто я для тебя что-то значу». И Баку посмотрел – не так, будто он что-то для него значил, а так, что не оставалось сомнений в том, насколько много он значил на самом деле. В этот раз он не дрогнул. Не уклонился, не отпустил нелепую шутку. Он просто смотрел – по-настоящему смотрел, – словно что-то искал в глубине глаз Готака. Что-то древнее, неукрощённое, ждавшее слишком долго. И, взглянув в эти глаза, он уже не смог отвести взгляд. Даже когда дыхание Готака стало прерывистым. «Запусти руку мне волосы», — тогда он сказал это тихо, осторожно, почти смущённо. Баку всё помнил. Его пальцы скользнули в тёмные пряди на шее Готака, перебирая их медленно и благоговейно, словно он прикасался к чему-то священному. Затем он сжал их чуть сильнее – ровно настолько, чтобы заявить о своих правах, но не настолько, чтобы причинить боль. Готак резко вдохнул, но вдох застрял где-то у него в груди. Их лбы почти соприкасались. Губы были слишком близко. Его пальцы сжались на груди Баку, словно он сам не знал, что ему сделать – оттолкнуть или притянуть ближе. Пространства между ними больше не было – и тогда вспыхнул жар, словно оголённый провод. «Сделай вид, что хочешь меня поцеловать». — Подожди... — голос Готака сорвался, тонкий и неровный. — Что ты... Но он не успел договорить. Потому что Баку его поцеловал. Поцелуй не был нежным, не был медленным. Баку целовал так, словно обратный отсчёт до этого момента шёл неделями, и время наконец-то вышло. Словно не мог остановиться, даже если бы захотел. Его губы прижались к губам Готака с внезапной, неудержимой силой, полной жара, соли и отчаяния. Он по-прежнему держал его за волосы, словно это была точка опоры, а второй рукой обвил талию, словно цеплялся за единственное, что ещё имело смысл. Готак издал наполовину удивлённый звук и замер. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы Баку запаниковал. А потом поцеловал его в ответ. Как будто прорвало плотину. Он вцепился в майку Баку, притягивая его ближе, губы раскрылись и задвигались вместе с ним, навстречу ему. В этом поцелуе не было ничего идеального – он был чересчур стремительным, почти грубым, но всё в нём было как надо. Их тела будто нашли друг друга, словно они уже делали это раньше, где-то в глубинах сна. Словно сотню раз репетировали в темноте и теперь у них наконец-то всё получилось. Баку наклонил голову, углубляя поцелуй, скользя языком по языку Готака, ловя его дыхание, пропитанное адреналином. Он сдавленно выдохнул, когда рука легла ему на затылок, а большой палец скользнул по челюсти, словно Готаку нужно было почувствовать его всего. Целиком. Это была не нежность – это был голод. Как будто ни один из них не осознавал, насколько сильно они в этом нуждались, пока это не стало реальностью. Где-то вдалеке раздались крики. Зашаркали кроссовки. Загудела толпа, возбуждённая и ошеломлённая. Но они не остановились. Даже когда шум стал оглушающим, когда люди начали кричать, свистеть или смеяться в изумлении. Когда весь мир будто накренился, освобождая место для того, что происходило сейчас между ними. Баку отстранился первым – едва-едва. Лоб прижался ко лбу Готака, дыхание сбилось, а губы покраснели. Глаза широко распахнулись, пытаясь найти ответ во взгляде напротив. Он открыл было рот – чтобы, может быть, сказать какую-нибудь глупость, или извиниться, или просто выдохнуть «наконец-то», – но почувствовал руку на своей груди. Готак вновь притянул его к себе. На этот раз поцелуй был медленным, ровным. Словно он был обещанием. Словно в этом поцелуе было всё, что так и не смог сказать Готак. Когда они снова оторвались друг от друга, ими овладела дрожь. Не от нервов. От облегчения. От того безошибочного, окончательного понимания, что они не выдумали ничего из этого. Ни взгляды, ни прикосновения, ни молчание. Всё это было по-настоящему. И даже когда толпа вокруг загудела ещё громче, ничто не ощущалось так ясно, как дыхание Готака на его щеке. Рука Баку всё ещё лежала на его талии, а пальцы Готака путались в его волосах. Оба замерли. Как будто, стоит им пошевелиться, и этот момент исчезнет. Готак медленно моргнул, словно выныривая из тёмной глубины. Затем он снова прижался лбом к Баку. Это было спокойное, обнадёживающее, почти интимное прикосновение. Он всего на секунду прикрыл глаза, и Баку тоже – их груди вздымались в унисон. Они не заметили, как опустел коридор. Не заметили, как ушёл Бэкджин. Они всё ещё оставались в объятиях друг друга, словно их удерживало невидимое притяжение, а тела гудели от жара, когда по кафелю раздался скрип колёс и звонкий топот кроссовок. — Ну наконец-то! — голос Сухо прорезал воздух, словно фейерверк, разрывая момент тишины. Сиын толкал его коляску, а выражение лица у него было лёгким и насмешливым. Он, кажется, даже почти улыбнулся. Джунтэ вскинул руки и театрально рухнул на пол, будто его подстрелили. Готак слегка вздрогнул и сделал шаг назад, но Баку не дал ему уйти далеко. Надёжная ладонь осталась на его спине. И в этот раз Готак не отстранился. *** Пятеро шли под оранжевым светом уличных фонарей. На коже всё ещё остывал жар баскетбольной площадки, а в ушах слабо звенел рёв толпы. Ынджан победил. Вопреки всему. Но говорили они не об этом. Баку шёл чуть впереди с Готаком, и их плечи то и дело едва соприкасались. Ни один не осмеливался на бо́льшее, но оба болезненно ощущали повисшую тишину. Их пальцы сжимались и разжимались, как магниты, набирающиеся храбрости соприкоснуться снова. Позади Джунтэ простонал: — Ребят, я сейчас умру. Жареная курица или рамён. Выбирайте. Я просто слабый человек со своими потребностями. — Я за курицу, — вставил Сухо, слегка обернувшись через плечо в своей коляске. — Победа вкуснее с хрустящей корочкой. Сиын не ответил. Он просто продолжал катить коляску с невозмутимой уверенностью, время от времени пряча руки в карманы худи, а взгляд переводя с тротуара на спины Баку и Готака, будто наблюдал, как медленно разгорается пламя. А потом... — Баку. Они замерли. Этот голос. Сухой. Низкий. Как гравий, скребущий по камню. Как звук замка, закрывающегося снаружи. Бэкджин стоял в нескольких шагах под мигающим уличным фонарём. Свет дрожал на его лице: одна половина была освещена, другая утонула в тени, словно сама ночь не могла определить, кем же он всё-таки был. Он не выглядел готовым к драке. Не казалось, что он сдерживается. Он просто стоял, неподвижный, как заряженное ружьё, которое забыли разрядить. Баку почувствовал, как рядом с ним напрягся Готак. Не от страха, а словно к чему-то приготовившись. Но он не шагнул вперёд. Они спокойно остались стоять плечом к плечу. Бэкджин впервые смотрел на них по-настоящему. На то, как они будто тянулись друг к другу, словно изменилась гравитация. На пространство, которое когда-то их разделяло, а теперь вдруг исчезло. Тишина затянулась, слишком уж долгая и тихая. Когда он наконец заговорил, голос не был резким, не был злым. Он прозвучал глухо, почти измученно: — Это всегда был он, да? У Баку в груди что-то сжалось. Воздух вокруг стал вязким, слишком густым, чтобы нормально вдохнуть. Он ответил не сразу. — Да, — наконец тихо, но решительно произнёс он. — Он. Баку почувствовал, как выдохнул Готак – узел в его груди наконец развязался. Это был не совсем вздох облегчения. Просто он наконец услышал то, во что никогда не позволял себе поверить. Челюсть Бэкджина дрогнула. Он опустил взгляд, будто ему было больно на них смотреть. Когда он заговорил снова, голос стал тише: — То, что было между нами... Это вообще было по-настоящему? Это была не угроза, не уловка. Просто вопрос от человека, отчаянно пытающегося удержать последние осколки чего-то, что уже рассыпалось у него в руках. — Да, — ответил Баку. — Всё это было настоящим. Просто не тем, что нам было нужно. Бэкджин издал звук – почти смешок, но пустой, как будто у него внутри что-то оборвалось. — Значит, я был временной остановкой. — Нет, — сказал Баку твёрдо, но мягко. — Ты был частью моего пути. Благодаря тебе я многое понял. Но я продолжал цепляться за то, что уже разваливалось. Просто я не хотел этого признавать. Он взглянул на Бэкджина – и наконец всё увидел. Сквозь холодную маску и былой гнев он увидел отчаяние, переросшее в жестокость. Боль, обострившуюся до контроля. И любовь, превратившуюся в одержимость, потому что ей больше некуда было деться. Он всегда видел в Бэкджине злодея. Того, кто крушит всё подряд, только чтобы услышать, как оно разбивается. Но, может быть – только может быть, – всё началось с него самого. С того, кто поджёг фитиль. Кто позволил гореть любви, которую следовало отпустить. Бэкджин снова поднял пустой взгляд. Глаза блестели не от слёз, а от чего-то хуже – от осознания, что всё действительно кончено. — Я думал... если от него избавиться, ты вернёшься. Вот и оно. Не признание – подтверждение того, что они и так всегда знали. Баку не дрогнул. Не потянулся к Готаку. Просто стоял, не шевелясь, голос – ровный и спокойный: — Ты никогда меня не терял, — сказал он. — Просто я никогда не был твоим. Тихий удар точно попал в цель. Это было видно по тому, как медленно и долго моргал Бэкджин, как будто после стольких лет что-то внутри него наконец нашло покой. Словно он всё это время держался за ту версию Баку, которой никогда на самом деле не существовало. И теперь, когда пришлось отпустить, тяжесть расставания оказалась сильнее, чем он думал. Он ещё мгновение стоял неподвижно. Челюсть сжата. Плечи напряжены, будто он держал в себе что-то ещё, но сил на то, чтобы это сказать, уже не было. Потом он молча кивнул. Не в знак поражения, не в знак прощения. Просто... в знак принятия. Как шрам, который появляется на глазах. Затем он развернулся, засунув руки в карманы. Плечи слегка поникли, будто даже его силуэт изменился. Он шагнул в мигающий свет уличного фонаря – не то человек, не то тень – и даже не оглянулся. Никто не проронил ни слова. Тишина, оставшаяся после него, больше не причиняла боли. Она просто казалась... честной. Баку медленно повернулся к Готаку. Вдох застрял в груди. — Я говорил серьёзно, — тихо сказал он. — Не ради того, чтобы его задеть. Готак молча смотрел на него, не позволяя прочитать ни единой эмоции. Ждал. Поза не изменилась, но в глазах что-то промелькнуло, как слабый отблеск тепла за стеклом. У Баку в ушах отдавался стук собственного сердца. Пальцы судорожно подрагивали. — Я люблю тебя, Гого, — произнёс он тихо, но уверенно, без излишнего драматизма. Просто честно. Словно выпуская воздух из шарика, который сжимал слишком крепко. Руки слегка тряслись, а ладони потели. Он вытер их о джинсы, бубня себе под нос: — Почему я волнуюсь? Я же тебя поцеловал. При всех. С языком. Скандал на всю округу. Что за фигня? Готак молча приподнял бровь, не впечатлённый. — У меня была заготовлена целая речь, — пробормотал он, проводя рукой по волосам. — Самая настоящая. Я репетировал её в душе, на пробежке, даже когда чистил зубы. Она казалась мне идеальной. Он выдохнул и усмехнулся, неловко и растерянно – это ему совсем не шло. Пальцы продолжали теребить край рукава. — Но у меня всё вылетело из головы, так что... вот не такая идеальная версия: я люблю тебя, Гого. Типа, я влюблён в тебя. Прям по уши. Так сильно, что сердце делает какой-то дурацкий кувырок каждый раз, когда я тебя вижу. И мне от этого тошно. Но как бы в хорошем смысле. Он осмелился поднять глаза. Готак смотрел спокойно. Терпеливо. С лёгкой, почти незаметной улыбкой. Баку продолжил: — Сначала я этого не понимал. Думал, это просто верность. Или мой синдром спасателя. Или страх, что я могу тебя потерять. Но даже тогда... было что-то ещё. Ты всегда был моим лучшим другом. Но и чем-то бо́льшим. Просто... я не понимал, что именно чувствую, пока игнорировать эти чувства стало невозможно. Последовала короткая пауза. Потом Готак слегка наклонил голову и улыбнулся. — Ну наконец-то. Стоя в нескольких шагах позади, Джунтэ посмотрел на Сиына, а тот – на Сухо. Никто не произнёс ни слова, но взгляды, которыми они обменялись, говорили сами за себя. У Баку отвисла челюсть. — Погоди... Так ты знал? Готак одарил его медленной, дразнящей улыбкой. — Ну да. У тебя же всё на лбу написано. Уши Баку моментально вспыхнули. — А... Тогда почему ты ничего не сказал? Готак на секунду отвёл взгляд, но тут же снова посмотрел прямо на него. Голос был тихий, вроде бы насмешливый, но немного колючий: — Мне что, всё за тебя делать? Ты реально тугой. Баку открыл рот и тут же закрыл. Потому что, да, может быть, до него и правда всё доходило слишком медленно. А Готак всё знал. Ну конечно же знал. Он видел, как Баку вздрагивал, когда их руки случайно касались друг друга. Как он начинал смеяться слишком громко и не к месту. Как не мог встретиться с ним взглядом, чтобы тут же не подскочил пульс. И, несмотря на это, каждый раз Готак только ухмылялся в ответ – спокойно и терпеливо. Как будто он точно знал, что происходит. Как будто наблюдал, как Баку медленно разваливается на части после того дурацкого недопоцелуя на вечеринке, и просто ждал, пока тот это осознает. Или, может, всё дело было в том, как Баку каждый раз выходил из себя, когда Готаку причиняли боль. Это была не просто злость – это была безрассудная ярость. Будто в нём просыпалась какая-то дикая, первобытная часть, когда он видел кровь на его коже. Будто что-то внутри него ломалось, когда он замечал, как Готак морщится от боли. Раньше он думал, что это просто инстинкт. Теперь он знал, что это не так. У Баку вырвался неуверенный смешок – в нём смешались облегчение и недоверие. — То есть... ты меня тоже любишь? Готак моргнул, словно Баку задал глупейший вопрос, но уголок его губ дрогнул. — Не строй себе иллюзий. Я же не какой-нибудь сентиментальный идиот, чтобы сохнуть по тебе годами. Улыбка Баку стала шире – тёплая, но всё ещё недоверчивая. — Но ты всё-таки сохнешь. Готак закатил глаза, но в уголках губ появилась едва заметная улыбка – мягкая, неохотная, почти беспомощная. — Ладно. Может, ты мне и правда нравился. Класса с седьмого, — пробормотал он, глядя куда-то поверх плеча Баку. — Но не прям чтобы сильно. Просто... настолько, чтобы это бесило, — когда он это сказал, уши у него покраснели, но он не отвернулся. — С седьмого класса? – Баку ухмыльнулся так, будто не только выиграл в лотерею, но и сам подтасовал её результаты. Наконец-то. Тот самый момент, когда всё встало на свои места. Баку не собирался сдаваться так просто. Не после всех этих недель, что он только и делал, что сходил с ума. А Готак в это время сидел, самодовольный, наблюдая за его метаниями, изображая хладнокровие, пока Баку терял голову от каждого прикосновения, от каждого взгляда. Но теперь была его очередь. — Боже мой, — воскликнул он слишком громко для такой тихой улицы. — У тебя был на меня краш. Какой позор. Готак сжал челюсть. — Я же сказал, что меня это бесило. Баку было не остановить. Теперь он буквально сиял. — Погоди... так вот почему ты швырял в меня свой обед и говорил, что он «слишком острый». Видимо, цундере так оказывают знаки внимания. — Неправда! Он реально был острый, — огрызнулся Готак. — Ты как-то дал мне половину своего кимпаба. С запиской. Готак застыл. — Это было напоминание, чтобы ты вернул мою домашку. — Там был смайлик. Готак выглядел так, будто хотел пробить стену кулаком. Позади них Сухо медленно затормозил, приподняв брови. Сиын остановился следом и посмотрел на них, как на уравнение, у которого не было решения. Джунтэ переводил взгляд с одного на другого – глаза по пять копеек, – словно кто-то только что вбросил невероятный поворот сюжета прямо в середине сезона. Баку подошёл ближе, наигранно потрясённый. — Так вот почему ты ждал меня после дополнительных занятий, даже когда я говорил тебе идти домой. — Мне было скучно. — Ты сидел на лавке под дождём. — Это была просто морось. — Ты стоял с зонтом. Для меня. Готак застонал и зажал ему рот рукой, прежде чем тот успел произнести ещё хоть слово. — Хватит болтать. И Баку, конечно же, лизнул его ладонь. Готак мгновенно отпрянул, вытирая ладонь о майку. — Фу! С ума сошёл? Баку расхохотался, вытирая рот тыльной стороной ладони. — То есть ты хочешь сказать, что влюблён в этого мерзкого гоблина ещё со средней школы? — Я ухожу, — пробормотал Готак и развернулся так, словно единственным выходом было шагнуть под колёса ближайшей машины. Сухо моргнул. — Что я вообще сейчас наблюдаю? Сиын, как всегда невозмутимый, перехватил ручки коляски поудобнее. — Лучше не спрашивай. — Гого влюблён в меня со средней школы, — гордо сообщил Баку. Готак тут же бросился снова его заткнуть. Джунтэ рассмеялся. — Вот так новость. — Не поддакивай ему, — проворчал Готак. — Уже поздно, — сладко протянул Баку. — Теперь я буду просто невыносим. Он подошёл сзади – медленно, нарочно неторопливо – и наклонился так близко, что его дыхание коснулось уха Готака. — Я тоже в тебя влюблён, — прошептал он и неаккуратно чмокнул в щёку. Готак ничего не сказал. Просто стоял с раскрасневшимся лицом и пылающими ушами, не сводя глаз с Баку, как будто он одновременно хотел и сбежать, и остаться именно здесь. — Как же ты бесишь, — пробурчал он. А Баку расплылся в довольной ухмылке, будто это был лучший ответ, на который он только мог надеяться.