Перепел

      6 января 1999 года              Когда Гермиона выбирается из комнаты на первом этаже, оборудованной под лазарет, темное небо лишь начинает окрашиваться розовато-желтой дымкой.              Она сладко потягивается, чувствуя, как снова может дышать полной грудью.              Больничный халат она сменяет на пижаму, оставленную Джинни, хотя едва может назвать это пижамой. Шелковый топ с кружевом у выреза и шелковые короткие шортики. Хотелось бы знать, где Джиневра Уизли нашла такую штуку посреди войны и куда она ее носила.              Бр-р. Гермиону передергивает. Возможно, она все-таки не хочет знать.              Однако идея выпить кофе в полной тишине кажется настолько соблазнительной, что Гермиона решает еще какое-то время помучиться в амплуа сексуальной женщины и почти бесшумно крадется на кухню в мягких тапочках.              Нет, не то чтобы ей не нравится быть сексуальной. Но хоть мало-мальски так она последний раз ощущала себя на свадьбе Билла и Флер — аж два с половиной года назад. Год, проведенный в бегах и полтора года открытой войны, где ее второй кожей была защитная мантия, а каждый день мог стать последним, вообще отучили ее воспринимать себя как женщину.              Солдат Грейнджер.              Это то, кем они были с Роном. Солдатами. Лишь в редкие минуты она могла расслабиться с ним — тогда, когда он мог вести ее за собой, а не нуждаться в ее поддержке. Наверное, последний раз ощущение «я женщина рядом с мужчиной» она испытала в Тайной комнате: когда ему самому пришла в голову идея о клыках, он сумел открыть проход на парселтанге, а Гермиона… просто стояла рядом.              Было приятно и волнующе, гордость за то, что он — ее, походила на пузырьки шампанского под кожей, но в тот момент они все еще оставались солдатами буквально посреди поля боя.              Возможно, ей все же не так противны эти шелковые кусочки ткани. Все еще спят, и она на пару часов может представить, что сейчас не идет война. Что она просто красивая молодая женщина в сексуальной пижаме, которая встала утром выпить горячий вкусный кофе и любуется рассветом.              Потом она пойдет на работу в Министерство, поужинает с друзьями, потискает своего кота (тоска по Живоглоту отдалась в груди болью, ведь его пришлось сдать обратно в магазин, когда она уходила. Гермиона поклялась, что снова купит его, когда все кончится).              Ну вот. Мечты кончились.              Очень сложно притвориться, что войны нет, когда вся твоя прежняя жизнь разрушилась с ее началом.              В этих печальных мыслях Гермиона открывает дверь на кухню и…              — Ты охренел?              Драко резко поворачивается, выпуская сэндвич из рук. Хлеб, сыр и ветчина шлепаются прямо на его домашние тапочки.              Видя, что это Гермиона, он расслабляется.              — Грейнджер, крадешься как пума, блин. Что? Я был голодный.              Она враждебно складывает руки на груди.              — И вместо того, чтобы попросить Кикимера принести тебе еды, ты убедил его принести тебя к еде?              — Зато ему не пришлось мне готовить. Ты сама говорила, что нечего использовать рабский эльфийский труд.              Драко выкидывает в мусорку остатки сэндвича и с досадой смотрит на жирное масляное пятно на тапочках.              — Ну вот. Минус завтрак и минус тапочки. Будешь сэндвич, кстати?              Он выглядит настолько невозмутимо, что Гермионе хочется дать ему подзатыльник, но она лишь сжимает руки в кулаки.              За первым шоком и страхом, что их увидят, она совсем забыла вчерашний разговор. И то, что Драко совершенно не изменился, а значит, не заслуживает и капли ее понимания.              — Ты здесь пленник, Малфой. Если я пару раз сделала тебе поблажки, это не значит, что теперь ты можешь свободно перемещаться по дому и гонять Кикимера, почем зря.              Он даже не ведет бровью, намазывая хлеб маслом и накладывая сверху ломтики сыра и ветчины. Шлепает сэндвич на тарелку и тогда наконец поворачивается к ней.              Окидывает взглядом с ног до головы, и Гермионе чертовски хочется прикрыться, но она заставляет себя не делать этого. Слишком много чести для бесчестного человека.              — Милая пижамка. Топ, кстати, просвечивает, — этот придурок ухмыляется.              — Еще слово, и я нашлю на тебя заклинание слепоты.              — Тогда мне придется выбираться отсюда наощупь, и ты можешь догадаться, что я потрогаю первым, — Драко выразительно смотрит на нее и, как ни в чем не бывало… включает, мать его, чайник.              — Кикимер! — возмущенным шепотом зовет Гермиона.              Эльф появляется посреди кухни и, переводя взгляд с Гермионы на Драко и обратно, виновато хлопает обвисшими ушами.              — Хозяйка Гермиона, простите, хозяин Драко…              — Кто-то? — Гермиона закашливается.              — Хо… — Драко не дает эльфу договорить.              — Я наследник дома Блэков, Грейнджер. И хочешь того или нет, но Кикимер будет слушаться и меня тоже. Он вырос с поколениями моей семьи.              — Кикимер, — Гермиона переводит строгий взгляд на эльфа. — Я понимаю, что ты, наверное, не можешь иначе, но сейчас Драко здесь пленник, и ему нельзя ходить, куда вздумается. Этим ты подставляешь и меня, и его. Если он попадется членам Ордена, его могут даже убить.              Домовик начинает бормотать извинения, падая на колени, и Гермиона, чертыхнувшись, поднимает его: только унижать эльфов ей не хватало! Ставя Кикимера на ноги, она слышит мрачное:              — Ставлю сто галлеонов, ты бы была не против.              — Не знала, что ты так дешево оцениваешь свою жизнь, — огрызается Гермиона. — Кикимер, уведи его.              Кикимер тянется к нему, но Драко останавливает его жестом руки и поворачивается к Гермионе. Он дышит тяжело, и его глаза сверкают злостью.              — Не смей обращаться со мной, как с предметом мебели, Грейнджер.              Гермиона сжимает губы. Гнев и обида клокочут в ней, как варево, и пузырятся в горле. Она прислоняется к кухонной столешнице и сжимает ту пальцами. До боли.              — Не оскорбляй мебель, Малфой. Я отношусь к тебе как к тому, кто ты есть. Трус. Ты можешь спасти всех одним взмахом палочки, но нет — ты настолько боишься малейшего риска, что не против, чтобы мы все умерли, пока ты сидишь в сторонке.              Драко возмущенно сужает глаза и подходит к ней ближе. Слишком близко для ссоры. Гермиона пытается оттолкнуть его, но он лишь перехватывает ее руку и стискивает в ладони, почти прижав к своей груди.              У этого парня странное представление о конфликтах. Она гневно шипит.              — Малейшего риска? Ты, должно быть, спятила, Грейнджер? Твой дружок, Избранный Потер, умер, сражаясь в Темным Лордом, а его на это натаскивали с детства. Если ты просто хочешь избавиться от меня, можешь прикончить сама.              Гермиона растерянно приоткрывает рот и расслабляет руку в его хватке. Она… она не думала о том, что Драко может быть не готов. Что он отличается от них с Гарри. Точнее, думала, но скорее, злилась на это.              Она не представляла, что ему может быть чертовски страшно. У нее самой за столько лет борьбы страх атрофировался, но Драко почти никогда не приходилось бороться.              Гермиона смотрит на него искренне, позволяя мимике говорить за нее.              — Я не хочу избавляться от тебя, Драко. Я просто хочу выжить.              Его пальцы перестают сжимать ее руку. Он прислоняет ее ладонь к своей груди, и Гермиона слышит, как часто бьется его сердце. Уже второй раз, когда они рядом.              — Я тоже хочу, чтобы ты выжила, Грейнджер. Но не готов при этом умирать сам.              Фраза режет слух, и Гермиона морщится. Хотя понимает, что не хотеть умереть ради другого человека — адекватно. Она не может просить о таком.              — Я в курсе, что ты выросла среди людей, которые ставят чужую жизнь выше своей, но я не такой, Грейнджер. Возможно, это какой-то уровень самопожертвования, до которого я не дорос, а возможно, наоборот, вы не доросли до осознания собственной ценности, но сейчас я такой. И не вижу причин в скором времени стать другим, как бы тебе это ни хотелось.              — Я…              — Можешь считать меня трусом. Можешь звать меня так. Можешь ненавидеть и презирать меня. Мне все равно, если я для тебя такой, если это означает, что я буду жить, — с каждым словом Драко склоняется ближе. Она невольно смотрит на его губы и ругает себя за это. — Но, признаться честно, мне больше нравится, когда мы делаем так.              Он проводит языком по ее нижней губе, проскальзывая внутрь. Гермиона робко отвечает на поцелуй и Драко притягивает ее к себе за талию. Она нетвердо кладет ладони ему на плечи, судорожно выдыхая ему в рот. Все еще не уверенная, что поступает правильно.       Воздух между ними буквально состоит из влажных касаний языка и губ, тяжелого дыхания и покусываний.       Гермиона чувствует горечь предательства своих идеалов на языке, но Драко сцеловывает этот вкус с ее губ. Забирает себе, как кредо, которое он несет и которое его не ранит. Ему плевать, будет ли он для всех хорошим и правильным, если останется живым. И сейчас, распадаясь на сотни мурашек от движений его языка и рук, Гермиона на секунду позволяет себе жить так же.              — Хозяйка Гермиона и хозяин Драко такие странные. То вопят, то занимаются непотребствами прямо на глазах у старого Кикимера, — ворчание эльфа бьет по ушам, и Гермиона отскакивает от Драко, как ошпаренная.              — Боже, Кикимер, я совершенно забыла, что ты здесь, — она прижимает руку к горящим после поцелуя губам.              Заставляет себя перевести взгляд на Драко, у которого на лице расцветает самодовольное выражение.              — Пожалуйста, Драко, иди к себе.              — Только если ты потом заглянешь на час-другой, — он бравирует своей маленькой победой, как Кубком Мира по квиддичу.              Она лишь закатывает глаза и кивает Кикимеру: он тут же берет Драко за руку и, позволив парню прихватить тарелку с так и не тронутым сэндвичем, исчезает с ним вместе.              Гермиона наконец делает себе кофе и уже собирается сесть у окна и полюбоваться уходящей красотой рассвета, как видит в этом самом окне приближающийся силуэт совы.              Она вряд ли несет в клюве хорошие новости.       

***

      В гостиной после рассказа Гермионы царит мертвая тишина. Бессменные члены Ордена, живущие на Гриммо, замерли, как в стоп-кадре из фильма.              Миссис Уизли испуганно переглядывается с мужем, Джинни прижала руку ко рту. Джордж, сцепив ладони на столе, угрюмо смотрит перед собой. Невилл сжал губы, кажется, чтобы не заплакать.              Тишину нарушает ошарашенный выкрик Симуса:              — Блять, да как это возможно?! Как они взяли в плен Грозного Глаза, мать его, Грюма?!              — Его предали, Симус, ты же слышал, — сурово отрезает Гермиона. Нервные окончания по всему телу стянуты узлом. — То задание, на которое он отправился вчера… Он встречался с информатором, который утверждал, что знает местонахождение змеи. Это была ловушка. Информатор его предал.              — Кто это, Гермиона? — голос Невилла срывается. — Ей-Годрик, я найду его и убью!              — Это Наземникус Флетчер, — Гермиона кидает вскрытый конверт на стол, чтобы каждый желающий мог убедиться в правдивости ее слов. — Как вы знаете, он всегда работал на две стороны. Поставлял артефакты и, за большую плату, информацию. Видимо, в этот раз Пожиратели заплатили больше.              — И что? Аластор… он мертв? — едва слышно спрашивает миссис Уизли.              Наступает самый сложный момент. Гермиона прикусывает губу, борясь с собственной совестью.              И проигрывает. Она не может соврать людям, которые были с ней с самого начала, глядя в глаза.              — Пока нет. Но может быть — завтра.              — Может? — Джордж все еще смотрит в пустоту, иронично поднимая бровь. — То есть существует сказочный сценарий, где Пожиратели не убьют главу Ордена, попавшего к ним в руки?              — Прочтите сами. Они передали через Наземникуса послание, сова от него прибыла на рассвете. Вместе с… — Гермиона усмехается, — его раскаянием, если такое вообще существует.              Артур тянется к письму, но Джинни перехватывает его и, игнорируя суровый взгляд матери, начинает читать вслух:              — Аластор Грюм у нас. Если до полуночи шестого января вы не передадите нам Драко Малфоя, он будет убит, — она переворачивает письмо и видит там неровные буквы. Пробегает глазами. — Так, тут стенания Наземникуса о том, что у него не было другого выбора, это читать нет смысла. Сраный ублюдок.              Миссис Уизли даже не находит в себе сил отчитать ее — лишь неопределенно машет рукой.              Джинни откладывает письмо и окидывает всех взглядом победителя.              — Ну так все просто. Мы им Малфоя — они нам Грюма, обычный обмен пленными. Не думала, конечно, что этот уродец настолько важен…              — Важен, Джинни, — твердо прерывает ее Гермиона, и шесть пар глаз оборачиваются к ней. — В первую очередь нам. Поэтому, как бы ужасно не звучало, но выдать его Пожирателям мы не можем.              Гермиона заставляет себя не зажмуриваться, когда раздается крик:              — Ты спятила?! То, что ты влюбилась в ублюдка и предателя, еще не дает тебе право жертвовать всеми нами! И кто ты такая вообще, чтобы принимать тут решения?! Ты пригрела на груди убийцу моего брата!              — Джинни, что ты такое гово…              — Он убил Рона, мам! А ты ему готовила сраную яичницу!              Глаза миссис Уизли наполняются слезами. Артур сжимает губы, а Джордж — кулаки.              — Я его сейчас сам у…              — Стоп! — Гермиона хлопает ладонью по столу. — Джинни, прекрати инсинуации. Джордж, остынь. Драко никого не убивал.              — Ах, Драко. Он тебе так сказал, а ты поверила? — хмыкает Уизли. — Не думала, что ты такая набитая дура.              Гермиона собирается с духом и рассказывает им всю историю. Как и ожидалось, Орден разделяется на два лагеря.              Молли плачет на плече у Артура от одной мысли о мучениях сына, а муж рассеяно поглаживает ее по спине. Его голубые глаза тоже блестят от слез. Но они оба, как и Невилл, не спорят.              Чего не скажешь о Джинни, Джордже и Симусе.              — Гермиона, видит Мерлин, я не знаю, что происходит у вас с Малфоем, и не хочу знать, — Джордж смотрит на нее с открытым презрением. — Но я точно знаю, что он скользкая слизеринская дрянь, которая сделает все, чтобы выслужиться. Он ненавидит нас, Гермиона. В то, что он пожалел Рона и… помог ему, — голос срывается, — я не верю. И тебе не стоит. Да, он пытается играть с тобой в хорошего парня, но лишь потому, что ему это сейчас выгодно. Когда ты станешь бесполезна, он толкнет тебя под Аваду и не поморщится.              Гермиона крепко впивается ногтями в тыльную сторону ладони: Джордж отразил те мысли, которые она заталкивает вглубь сознания, хоронит на своем личном кладбище, где от могил дорогих людей уже почти не осталось места.              Это странный выбор — верить Драко. Еще вчера она готова была разочароваться в нем от и до, но сегодня, после их стычки на рассвете… черт, она сделала то, что никогда и ни для кого не делала. Попыталась понять, как все выглядит для него. Взглянула его глазами.              Быть человеком вроде Драко на войне — это точно быть всеми порицаемым. Презираемым. Именно потому, что он не убийца.              — Драко никого не убивал, и, если он согласится, я попрошу его показать вам воспоминания об этом, — учитывая, что сама Гермиона его воспоминаний не видела, она идет на риск. — Но мы не можем отдать его Пожирателям по другой причине.              — Это какой же? — кривится Джинни. — Ты проверила, и у него оказался волшебный член?              Симус тихо фыркает, а Молли повышает голос:              — Джиневра Уизли, немедленно замолчи!              Услышав стальные нотки в голосе матери, Джинни, на удивление, замолкает и откидывается на стуле, демонстративно сложив руки на груди и отвернувшись.              Гермиона, оцепенев, сидит под взглядами членов Ордена и чувствует себя… чертовски грязной, хоть она и не сделала ничего из того, в чем ее обвинили.              Силой воли она заставляет себя не оправдываться, а говорить по существу:              — В ту ночь, когда мы сражались в Гайд парке, призрак Гарри сообщил мне, что Тот-Кого-Нельзя-Называть — не хозяин Бузинной палочки. Мы обсуждали вчера, что ее хозяин Северус Снейп, но мы ошиблись.              Она видит, как все нестройно подаются вперед, смотря на нее кто с интересом, кто с неверием и ужасом.              — Снейп убил Дамблдора, но не обезоружил. Драко сделал это до него, поэтому…              — Еб твою налево! — Симус нервно смеется. — Вот это мудло… хозяин самой могущественной палочки? Ахуеть не встать!       Невилл бормочет что-то вроде: «Твой рот — вонючая помойка» — и получает тычок под ребра. Симус не рассчитывает силу а эмоциях, и Невилл болезненно охает.              — Прости, чувак, я просто в ахуе.              Гермиона закатывает глаза.              — Что?! У тебя есть более подходящий эпитет?              — Да. Например, «шокирован», «взволнован», «обескуражен», «удивлен». А еще лучше: «Извините, что я несу чушь, когда мы обсуждаем серьезные вещи», — Гермиона недовольно поджимает губы.              — Гермиона, ты думаешь, Вол… Тот-Кого-Нельзя-Называть знает об этом? — впервые подает голос Артур Уизли, выглядя обеспокоено. — Поэтому он хочет обменять Драко на Грозного Глаза?              — Мистер Уизли, ну пожалуйста, — Гермиона разочарованно склоняет голову набок, — не говорите, что верите в эту чушь. Никто не отдаст Грозного Глаза: Пожиратели Смерти не играют по правилам. Как сказал Джордж, это сказочный сценарий. Они убьют и его, и Драко, так еще и Волдеморт завладеет самой могущественной палочкой в мире.              Артур переводит задумчивый взгляд на свои ладони. Хмурится.              — Стоп, Гермиона, — влезает Джордж. — Мы ведь забрали у Малфоя его палочку, разве нет? Может, теперь ей владеет кто-то из нас.              — Не совсем так. В Косом переулке он палочку не доставал, а потом, когда его принесли на Гриммо, он сдал ее добровольно.              — Верно, — подтверждает Симус, который при этом присутствовал (ведь Гермиона сбежала на встречу со Снейпом сразу, как только они схватили Малфоя, и могла опираться только на рассказы).              — Чтобы получить силу Бузинной палочки, ее нужно отнять у волшебника в битве.              — Ну так давайте отдадим ему его палочку и обезоружим его, — предлагает Джордж. — Тогда сила Бузинной палочки перейдет к одному из нас.              — Ага, и один из нас станет мишенью Того-Самого-Придурка, отличная идея! — возмущается Симус, и Невилл согласно кивает              Гермиона чувствует облегчение от того, что находит поддержку среди членов Ордена.              — Нет уж, Джордж, я и так потеряла достаточно детей, — твердо говорит миссис Уизли. — Пусть уж этой палочкой владеет Драко Малфой, а мы найдем способ его защитить, пока не придет время.              — Да кто тебе сказал, что он будет за нас сражаться?! — Джинни бьет двумя руками по столу и вскакивает, сверкая глазами. — Он По-жи-ра-тель, мама! Пожиратель! Может, он сам сейчас к ним побежит с этой сраной палочкой!              — Никуда он не побежит, и, пожалуйста, хватит превращать наше собрание в мыльную оперу, — прохладно отвечает Гермиона. — Драко точно не вернется к Пожирателям, потому что знает, что его убьют. Его изначально послали на ту операцию, как разменную монету. Что насчет того, будет Драко сражаться за нас или нет, — мне сложно сказать. Он здесь слишком мало времени, и вы слишком дерьмово к нему относитесь, чтобы такое желание возникло. В любом случае, об этом сейчас говорить нет смысла: сначала нам нужно найти и убить Нагайну. А если потом Драко откажется участвовать в битве с Тем-Самым-Придурком, — она ловит одобрительную ухмылку Симуса, — мы всегда можем провернуть трюк с его разоружением. Тогда в этом хотя бы будет смысл.              Какое-то время все молчат, обдумывая услышанное. Тишина давит на макушку и плечи. Пусть Гермиона сегодня показала себя как лидер, гораздо больший чем Артур и Молли, хотя они были членами самого первого состава Ордена, она понимает, что один ее голос против шести остальных ничего не решает.              Стол круглый, но она чувствует себя так, будто сидит во главе: все взгляды направлены на нее и сейчас обдумывается именно предложенное ей стратегическое решение. Гермиона боится показаться самоуверенной, но сейчас ей кажется, что она бы справилась с руководством Орденом лучше Грюма. Из-за своей паранойи он совершал много лишних действий, из-за чего погибали люди.              Она бы действовала более точно. Но вряд ли ей будет это позволено.              — Гермиона, ты понимаешь, что Орден лишится наиболее сильного командира, если мы примем твой план? — спрашивает Артур. Меж бровей у него залегла глубокая морщина.              — А если не примете, мы лишимся шанса победить. Мне тоже непросто предлагать такое, мистер Уизли, но выхода лучше я не вижу. А узнать, где держат Грюма, проникнуть туда и спасти его за те часы, что остались до полуночи, мы не успеем. А если и успеем, то снова потеряем наших людей.              На ум приходит то, как, по словам Драко, из темницы Малфой Мэнора сбежал Хагрид. Сейчас она об этом умалчивает, чтобы не вносить хаос, но делает в голове пометку разузнать все подробно. И найти самого Хагрида, если удастся.              — Но как… как мы будем жить с тем, что решили не спасать Аластора? — охает миссис Уизли.              — Точно так же, как он смог жить с тем, что решил не спасать вашего сына в Министерстве.              Гермиона звучит холодно. Отрезвляюще.              Миссис Уизли вновь разражается слезами, и мистер Уизли, достав из кармана носовой платок, помогает ей вытереть слезы. Джинни и Джордж переглядываются, выглядя при этом растеряно. Та же эмоция читается на лицах Невилла и Симуса.              Очевидно, они все не думали о том, кем на самом деле был Грюм.              Жестокий параноик, полный двойных стандартов, который никогда не тратил силы, чтобы спасать своих, если мог потерять кого-то еще. Он вел войну буквально вслепую, и единственным человеком, который направлял их в верное русло, была Гермиона. Сколько раз за это он назвал ее предательницей? Миллион?              — Что ж, раз у нас нет главы, давайте проголосуем, — произносит она. — Кто за то, чтобы оставить Драко Малфоя в Ордене, поскольку он владеет Бузинной палочкой, и не отдавать наш единственный козырь, меняя его на Аластора Грюма?              Гермиона поднимает руку и видит, как за ней нестройно вздымаются вверх еще четыре.              Джордж и Джинни не двигаются, споря о чем-то одними взглядами. Пару мгновений — и Джордж вздыхает, поднимая руку. Джинни нехотя делает то же самое.              Гермиона остро чувствует себя главной сейчас, и какой-то части ее это нравится. Но вместе с тем и пугает.              Она хорошо помнит то воспоминание Гарри, где Волдеморт сидел во главе стола в окружении Пожирателей, а над ними парила их бывшая учительница маггловедения, прося пощады. В конце концов, Волдеморт приказал своей змее ее убить.              И Гермиона очень надеется, что не выглядит так же.       

***

      Сегодня она сама приносит Драко ужин. Позавтракал этот засранец самовольно, а обед был поручен Кикимеру, так как собрание Ордена заняло несколько часов.              Обычно, неся еду Драко, она чувствовала себя прокаженной. «Ее привязали за ним ухаживать». «Ее ненавидят и подозревают из-за общения с Пожирателем». «Ее почти не берут на задания». «Она белая ворона».              Но того, кто создавал это ощущение, больше нет. Вернее, не станет через несколько часов.              Стыдно признаваться, но Гермиона чувствует огромное облегчение. Теперь жизнь в Ордене не будет доставлять ей столько проблем.       Но она не знает, как будет жить с этим чувством стыда. Орден принял ее решение. Если смотреть на факты — Грюма убила она, и от нежелания верить, что она так могла, ломит виски.       Драко встречает ее с интересом.              — Я слышал крики. И, могу поклясться, разобрал что-то вроде «мудло», «Пожиратель», «палочка» и даже… — Драко прищуривается, — «волшебный член». Не хотел хвастаться раньше времени, но последнее довольно точно описывает то, что ты могла бы ощутить.              — Я только что отправила на смерть Грюма, а ты предлагаешь мне поболтать о сексе? — Гермиона громче, чем нужно, ставит его поднос на письменный стол, и паста болоньезе (еще один шедевр миссис Уизли) качается на тарелке, оставляя красные полосы соуса. — Знаешь, пожалуй, я откажусь.              — К черту шутки про секс, Грейнджер, — она не замечает, как Драко оказывается рядом, но он берет ее за плечо, разворачивая к себе лицом. — Рассказывай.              Она смотрит в его глаза, полные искреннего волнения (за нее?), и просто… просто не выдерживает.              — Оглохни, — шепчет она, указав палочкой на дверь, и…              Зарыдав, прижимается к груди Драко лбом.              — Они уб-били бы т-тебя и я, — она всхлипывает, — уг-говорила всех не спас-спать его-о!              Драко, который до этого стоял, как неподвижное дерево, осторожно кладет ладони на ее трясущиеся плечи. Гладит. Притягивает к себе.              Гермиона дрожит в рыданиях, сама не понимая, что говорит. Кажется, все, что накопилось за последние полгода. «Скучаю по Гарри-и-и», «Мы б-бросили Ро-о-она», «Я уб…убийца» и тихое, уже шепотом:              — Я устала, Драко. Я боюсь… мы… мы проиграем.              — Мы выживем, а значит, выиграем, — говорит он ей в шею, мокрую от слез.              Она отклоняется и смотрит на него из-под слипшихся ресниц, пытаясь не думать о том, насколько красным и раздутым выглядит нос.              — А сколько людей умрут, чтобы мы выжили?              Драко пожимает плечами, и она чувствует теплое движение его ладоней на своих лопатках. Но внутри ей ужасно холодно.              — Завтра убьют Грюма. Из-за нас. Из-за того, что я хочу, чтобы ты жил. Мы эгоисты, Драко. Мы такие… ужасные эгоисты.              — Им-то ты этого не сказала? — он поднимает бровь.              — Нет, — Гермиона снова прижимается щекой к его груди и бормочет: — Я сказала, что тебя нельзя отдавать Лысой башке, потому что у тебя палочка, и она должна оставаться у тебя, чтобы не подводить никого из Ордена под удар.              — Умно, — он хмыкает.              — Но я… — Гермиона не может не сказать этого. Она считает, что будет гореть в аду за то, что сделала, но в ней еще остались хоть какие-то крупицы долга перед Орденом. — Я все равно надеюсь, что когда придет время, ты…              Драко останавливает ее, щекоча дыханием шею:              — Вот давай, когда придет время, тогда об этом и поговорим.       

***

      7 января 1999 года              Утром Гермиону будит истошный женский крик откуда-то снизу. Она, сломя голову, несется вниз в одной футболке для сна и трусах.              Вбежав в гостиную она видит Джинни, сидящую на коленях рядом с взрезанной коробкой. На подоконнике сидит сова и спокойно кормится орешками из миски.              — Боже, что стряслось? — Гермиона мгновенно забывает вчерашний конфликт, подбегая к Уизли.              — Т-там… т-там… — Джинни трясущейся рукой указывает на коробку, пытаясь выговорить хоть что-то, но губы не слушаются. — Г-годрик, я не могу! — она закрывает лицо руками, захлебываясь истерикой.              Гермиона осторожно двумя пальцами приоткрывает коробку… и отпрыгивает с таким же визгом.              Внутри лежит посеревшая, испещренная шрамами голова Аластора Грюма. Волосы обкромсаны, где-то выдраны, а вместо искусственного глаза зияет черная дыра.              Гермиона оседает на пол рядом с Джинни. Медленно заваливается набок, комната расплывается и идет черными пятнами. За секунду до она понимает, что теряет сознание.