Синдром выжившего

      Сонхун проснулся резко, сдавленно вдохнув, как будто воздух внезапно стал ртутным. Лоб был мокрым, майка прилипла к спине, сердце стучало в ушах, будто пыталось вырваться наружу. Он сидел на постели, сжав руками простыню. Сон. Опять тот же. Опять тот вечер в Инчхоне.       Он видел Сону. Видел, как его трясло от лихорадки, как тот пытался ухватиться за что-то, как потом вдруг перестал двигаться и замер. Его глаза открылись, но уже были пустыми. Он знал его всего чуть больше двух недель. Восемнадцать дней — и семь из них Сону умирал. Но этого хватило, чтобы потом каждую ночь возвращаться к его взгляду — тому последнему, стеклянному, с лёгкой, почти невидимой мольбой: «пожалуйста, не отпускай».       Сонхун машинально потянулся к тумбочке и щёлкнул выключателем. Он зажмурился, опуская голову в руки. Ему было трудно дышать. Он даже не услышал сначала, как где-то скрипнула половица.       Образ Сону врезался в его сознание, как ожог: тонкое лицо, белая кожа, чуть приподнятые брови, будто он всё время чему-то удивлён. Голос — звонкий, с лёгкой хрипотцой. А ещё запах, который пропитал его худи, и оставшийся у Сонхуна на три месяца, пока он не смог его выбросить. Лавандовый с потом и кровью, он почти привык к нему. Почти…       Тогда, в Инчхоне, он просидел у него двое суток почти без сна, дежуря возле его койки, стараясь не пропустить того момента, когда он придёт в сознание. Но он не успел — Сону затих. А в его глазах осталась та последняя мольба: «Пожалуйста, не отпускай…» Сонхун не отпустил. Только уже потом, когда тело остыло.       Он слышал крик. Глухой и срывающийся, будто его выдавливали из груди. Рики. Он вошёл в лазарет и застыл. Потом сдвинулся с места, но не подошёл — упёрся в стену и начал кричать. Не словами, просто криком — непереносимым, животным. Его согнуло пополам, и он ударил кулаком в дверь так, что та дрогнула. Джеюн попытался дотронуться до него, но Рики оттолкнул его и с размаху ударил в челюсть. Кровь полилась у обоих. Джеюн не ответил, только отвернулся.       Тогда казалось, что всё внутри Рики горело. Он не мог это вынести, он не принял смерть Сону. Никто из них не принял, но у Рики это было как обрыв. Он сорвался: сел прямо на пол, сжав волосы в кулаки, никого не пускал к себе. Даже Сонхуна, хотя Сонхун знал, что он хотел, чтобы его кто-то обнял. Просто не мог об этом попросить.       Потом пришли военные. Всё происходило быстро, грубо, жёстко. Сонхуна оттащили от койки Сону — он не отпускал, он всё ещё держал его руку, кричал, что не может, что это неправильно, что тот ещё тёплый. Джеюн пытался остановить солдата, но его тоже скрутили. Рики бился как раненый зверь, но и его повалили на бетон, вдавили лицом в пыльный пол. Боль в плечах — от того, как заломили руки — возвращалась к Сонхуну иногда до сих пор. Не физическая — памятная.       Когда их вывели, никто не говорил. Не было ни сил, ни слов. Они просто сидели в изоляторе, потом в комнате своего блока, пытаясь сквозь слёзы сообщить то, о чём все и так догадывались — Сону умер. Умер, так и не придя в сознание.       Прошёл почти год. Восемь месяцев, за которые Южная Корея стала чёрной страницей, выжженной, как радиоактивная зона. Они ступили на японскую землю с рвущимися от тревоги сердцами. Первое, что запомнилось Сонхуну — влажный запах моря и чистота. Воздух был другим. Пропитанным не гарью, трупным духом и гниением, а жизнью.       Но вместе с этим пришёл и страх. Япония оказалась слишком шумной, слишком яркой, слишком полной людей. Кто-то смеялся, кто-то кричал на ребёнка, где-то вдалеке — гудок машины. Эти звуки больно били по нервной системе, отвыкшей от суеты. Ухо Сонхуна, привыкшее различать шаги заражённых за стеной, теперь ловило каждый хлопок двери с болезненной настороженностью.       И ещё — отношение. Корейцы для японцев были беженцами. Грязными, опасными, потенциальными носителями вируса, даже если прошли все проверки. Их группа оказалась в списке тех, кому позволили остаться «временно». Их поселили в Кобе, в старом скрипучем доме на отшибе. Двухкомнатная квартира на пятерых. Полы гнулись под шагами, сантехника текла, в углу кухни завелись тараканы.       Первые ночи были тихими. Никто не разговаривал. Джей пил — молча, быстро, из горлышка. На третий день Сонхун нашёл в мусоре четыре пустые бутылки саке. Рики курил — тихо, нервно, по несколько сигарет в день. Его пальцы дрожали, когда он подносил зажигалку. Он почти не спал, только сидел на подоконнике, глядя в темноту, и слушал музыку в наушниках. Песни были старые, корейские, что он слушал ещё до всего этого кошмара.       Хисын поначалу держался, но когда он впервые вышел один в город — просто за соевым молоком, — вернулся бледный, почти зелёный. Заперся в ванной и долго не выходил. У него началась паническая атака. Потом ещё одна — уже в супермаркете. Потом в автобусе. Он боялся толпы, шума, закрытых пространств. Его трясло, он не мог говорить.       Их тихий ад продолжался неделями. Джей злился. Он начал срываться на всех. На Рики за то, что тот курит в комнате. На Джеюна за молчание. На Хисына за «слабость». Но больше всего — на Сонхуна. Просто так, не понятно за что: любое движение могло разжечь огонь, дать почву для новой ссоры или даже драки.       Сонхун боялся Джея. Не так, как боишься строгих учителей, грозящихся поставить плохую отметку, а как настоящего монстра. Он всё ещё помнил, с каким хладнокровием Джей направил на него пистолет, смотря прямо в глаза. Помнил, как всего секунда отделяла его от смерти.       А потом всё начало меняться. Медленно, незаметно, как лёд, трескающийся под ногами, пока не рухнешь в чёрную воду. Спустя два месяца жизни в Японии первым уехал Хисын. Он просто сказал: «Я скоро вернусь», взял рюкзак и исчез. Сначала они ждали, потом перестали. На сообщения он не отвечал и было ясно: он не вернётся.       Следующим съехал Рики. Он был единственным в их группе, у кого было японское гражданство — его приняли быстрее остальных, несмотря на лишь базовые знания японского, и через месяц после исчезновения Хисына он переехал в дом на соседней улице. Приходил иногда закурить на балконе, молча посидеть с ними. Потом перестал, и это было больно.       Потом Джей нашёл работу официантом в закусочной. Было тяжело: японцы не любили принимать корейцев. Документы проверяли по десять раз, хозяева квартир отказывали без объяснения. Но Джей нашёл угол, — маленький, грязный, зато свой — и съехал, не попрощавшись. Просто оставил ключи на столе и вышел. Сонхун до сих пор помнил скрип двери.       Они остались вдвоём: он и Джеюн. Им не надо было слов — пять лет в одном классе, одна парта, один побег от монстров и одна постель в карантинном пункте Инчхона. Там, в ту первую ночь, когда все вокруг ещё рыдали, когда стены были облупленными, а воздух пах антисептиком, они целовались, держа друг друга в объятиях. Просто, чтобы не умереть от одиночества. И с тех пор не отпускали друг друга.       Теперь у них была одна квартира на двоих. Скрипучая, всё та же. Только больше не пахло табаком и саке, не было ссор. Была ночная, тяжёлая, полная воспоминаний тишина. Джеюн всё так же не говорил много, но иногда Сонхун просыпался от того, как тот гладит его волосы. Иногда — от того, как Джеюн дрожит. Значит, ему снова снилось, как умирает Сону. Или, может, как он убивает мародёра.       Сонхун отнял ладони от глаз и медленно вдохнул, стараясь выровнять дыхание. Свет резал глаза, но в полумраке комнаты ещё оставались тени, будто заплутавшие призраки. Он провёл рукой по лбу, вытирая пот, и уже собирался лечь обратно, как вдруг что-то изменилось в воздухе. Он почувствовал это не столько ушами, сколько кожей — движение. Тонкий шорох, лёгкий скрип пола, как будто старый дом снова напомнил о себе.       Он вздрогнул и поднял голову. В проёме между комнатой и коридором стояла тёмная фигура. Сонхун вцепился пальцами в край матраса. Сердце снова ускорилось, как в те дни, когда любое движение за стеной могло означать смерть. Тело среагировало быстрее сознания — вспышка страха, обострённое восприятие.       Но потом он узнал очертания. Наклон головы, сутулая осанка, белая футболка, в которой Джеюн обычно спал. Сонхун чуть прикрыл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшим напряжением. Джеюн подошёл почти бесшумно, как всегда. Его шаги были лёгкими, будто он боялся разбудить дом. Он опустился рядом, не глядя в глаза, и положил голову на плечо Сонхуну, ткнувшись носом в его щёку. Слышно было только, как где-то за окном гудит кондиционер соседнего здания, но Джеюн молчал.       — Ты напугал меня, — выдохнул Сонхун, почувствовав лёгкое прикосновение к своей щеке. — У тебя всё хорошо?       Джеюн медленно поднял голову, его глаза блестели в полумраке комнаты. Сонхун видел, как дрожат его ресницы, как он сжимает губы, пытаясь сдержать слова, которые рвутся наружу.       — Мне снился Чонвон, — тихо сказал Джеюн, не отводя взгляда. — Опять.       Сонхун замер. Имя Чонвона они произносили редко, как будто оно могло разрезать воздух и вернуть их обратно в тот кошмар. Но когда оно всё же звучало, комната наполнялась тяжёлой тишиной, как будто даже стены помнили того парня с широкой улыбкой.       — Он говорил, что скучает по нам, — продолжил Джеюн, голос дрожал. — Сказал, что холодно. Что он не понимает, почему мы его оставили.       Сонхун закрыл глаза, пытаясь не дать воспоминаниям захлестнуть его. Чонвон. Он всегда напрягался, когда Джейк упоминал его имя. Не потому, что ревновал — нет, всё было сложнее. Чонвон был одним из тех, кто остался в памяти как незаживающая рана. Долговязый парень из второго класса, с которым они познакомились только в момент начавшегося ада. До апокалипсиса он был для них просто лицом в толпе, которое они видели в коридорах школы, но с которым никогда не разговаривали.       — Что снилось? — спросил Сонхун тихо, кладя руку на затылок Джейка и медленно поглаживая его волосы.       — Мы были в той комнате. В карантинном пункте, — Джейк помолчал, будто собираясь с силами. — И он сидел рядом с Кёнмином, рассказывал ему что-то смеялся. А потом… потом всё стало как тогда. Крики, выстрелы, и я не мог до них добраться.       Сонхун закрыл глаза, и перед ним тут же всплыла картина того дня. Третий день после смерти Сону. Они ещё не оправились от шока, всё ещё не могли поверить, что его больше нет. Чонвон тогда был единственным, кто не плакал. Он просто сидел на своей койке, обняв за плечи Кёнмина — хрупкого четырнадцатилетнего мальчишку из Ыйвана, который потерял всю семью. Чонвон был на четыре года старше, но брал на себя роль старшего брата для подростка.       — Он был хорошим, — прошептал Джейк, и голос его дрогнул. — Я иногда думаю… если бы не те мародёры, он бы сейчас был с нами. Может, всё было бы по-другому.       Сонхун сжал губы. Мародёры. Группа из двадцати человек, которая ворвалась в карантинный пункт на рассвете того дня. Они искали лекарства, но карантинный пункт был почти пуст — большинство препаратов были истрачены на тяжелораненых. Злые, отчаянные, они начали крушить всё подряд.       Сонхун помнил, как дверь в их комнату тогда распахнулась с грохотом. Трое мародёров в военной форме, испачканной кровью и грязью. Автоматы в руках, дикий блеск в глазах. Первый — лысый, с длинным шрамом на лице — обвёл взглядом комнату и остановился на группе у стены. Один из них ударил Кёнмина прикладом автомата просто так, от злости. Мальчишка упал, разбив губу, и заплакал — тихо, жалобно, как раненый щенок.       Чонвон не задумывался. Он просто встал и шагнул вперёд, загораживая Кёнмина собой. Сонхун помнил его лицо в тот момент — не злое, не испуганное, просто решительное. Он сказал что-то вроде: «Оставьте его в покое, он же ребёнок». И мародёр выстрелил. Просто так, без предупреждения. Чонвон упал, держась за живот, и кровь потекла между его пальцев.       А потом началось настоящее пекло. Солдаты ворвались в комнату, завязалась перестрелка. Мародёры отстреливались, пули свистели над головами, осколки бетона летели во все стороны. Сонхун лежал на полу, прижимая к себе Кёнмина, который всё кричал и кричал, глядя на истекающего кровью Чонвона.       Перестрелка длилась вечность. На самом деле — минуты две, но в те моменты время растягивалось, как резина. Сонхун помнил запах пороха, звук автоматных очередей, крики раненых. Он помнил, как Чонвон пытался говорить, но изо рта шла кровь. Как его глаза искали Кёнмина, проверяя, жив ли мальчик.       Когда стрельба наконец стихла, трое мародёров лежали мёртвыми. Остальные либо сбежали, либо были убиты в других частях здания. Солдаты суетились, вызывали медиков, перевязывали раненых. Но медики были заняты более тяжёлыми случаями. Чонвон лежал на полу, и его жизнь вытекала вместе с кровью.       Сонхун помнил, как они собрались вокруг него. Джеюн прижимал к ране свою футболку, пытаясь остановить кровотечение. Рики держал его за руку, повторяя что-то успокаивающее. А Кёнмин сидел рядом с головой Чонвона, гладя его волосы и шепча: «Не умирай, пожалуйста, не умирай.» Сонхун помнил, как Чонвон пытался говорить с каждым из них. Сказал Джеюну, что тот хороший лидер, и что он должен заботиться о других. Сказал Рики, что его шутки действительно смешные, и что он не должен переставать смеяться. Сказал Джею, что под его злостью скрывается доброе сердце, и что он знает об этом.       А потом медики наконец добрались до них, но было уже поздно — Чонвон потерял слишком много крови. Пуля повредила внутренние органы, и в условиях карантинного пункта, где не было операционной и нормального оборудования, спасти его было невозможно. Он умер через полчаса, так и не дожив до девятнадцати лет.       Сонхун помнил, как Кёнмин кричал, когда врачи закрывали глаза Чонвона. Как он цеплялся за его руку, не желая отпускать. Как их пришлось оттаскивать от тела силой, потому что мальчик не понимал, что всё кончено.       Похороны были скромными. Чонвона закопали на временном кладбище рядом с карантинным пунктом, вместе с другими жертвами нападения. Кёнмин не отходил от могилы три дня. Он приносил цветы, которые срывал в заброшенном парке неподалёку, и рассказывал Чонвону о том, как прошёл его день. Как будто тот всё ещё мог его слышать.       — Я думаю, он действительно нас слышит, — сказал тогда Джеюн. — Где бы он ни был.       Сонхун не знал, во что верить. Религия казалась ему далёкой и бессмысленной в мире, где хорошие люди умирали, защищая детей, а плохие грабили больницы и убивали невинных. Но когда он смотрел на Кёнмина, разговаривающего с могилой, что-то внутри него хотело верить, что Чонвон действительно где-то рядом.       Через неделю после похорон Кёнмина забрали. Нашлись дальние родственники на Чеджу, согласившиеся принять его. Мальчик не хотел уезжать. Он плакал, цеплялся за Джеюна, говорил, что не может оставить Чонвона одного. Но у него не было выбора.       Перед отъездом он подошёл к каждому из них и сказал: «Чонвон говорил, что вы хорошие люди. Он просил заботиться друг о друге. Пожалуйста, не забывайте его.»       Сонхун не забывал. Даже сейчас, почти год спустя, в тихой квартире в Японии, он помнил каждое слово, каждый взгляд, каждое движение Чонвона. Он помнил, как тот смеялся над шутками Рики, как заботился о Кёнмине, как умер, защищая ребёнка от чужих людей. И эта память была одновременно болезненной и дорогой.       — Я тоже скучаю по нему, — тихо сказал Сонхун, гладя волосы Джеюна. — Каждый день.       Джеюн замолчал, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только монотонным гудением кондиционера за окном. Сонхун чувствовал, как напряжение в теле Джеюна медленно спадает, но что-то ещё держало его в тисках невысказанного. Он знал этот взгляд — отрешённый, устремлённый куда-то вдаль, туда, где память хранила лица тех, кого больше нет рядом.       — А ещё я скучаю по Хисыну, — наконец произнёс Джеюн, и голос его стал совсем тихим, едва слышным.       Слова повисли в воздухе, как тяжёлые капли дождя перед грозой. Хисын. Парень, который просто исчез из их жизни, как будто растворился в воздухе, оставив после себя только пустоту и вопросы без ответов.       — Он такой дурак, — продолжил Джеюн, уткнувшись лицом в плечо Сонхуна. — Мог бы хотя бы написать, что с ним всё в порядке. Мог бы сказать, куда уехал. Мог бы… — голос дрогнул, — мог бы не исчезать так, словно нас никогда не было.       Сонхун закрыл глаза, и перед ним тут же всплыло лицо Хисына, каким он запомнил его до того, как всё изменилось. Широкая улыбка, которая, казалось, занимала половину лица, глаза, которые искрились от каждой мелочи. Хисын всегда был таким — шумным, жизнерадостным, способным найти повод для смеха даже в самых обычных вещах. На уроках математики он мог прыснуть от глупой шутки одноклассника, а на переменах его смех разносился по всему коридору, заставляя других оборачиваться и невольно улыбаться.       В школе Хисын был звездой баскетбольной команды. Не самым высоким, не самым сильным, но определенно самым энергичным. Он носился по площадке, как одержимый, подбадривая товарищей по команде криками «Давай, давай!» и «Мы можем!». После каждого удачного броска он поднимал руки вверх и кричал так, будто они только что выиграли чемпионат мира, а не обычную тренировку. Тренер иногда делал ему замечания за излишнюю эмоциональность, но в глубине души Сонхун знал, что именно Хисын был тем, кто держал команду вместе.       Сонхун помнил последний нормальный день их школьной жизни. Это было в начале ноября, за несколько дней до начала двухнедельных осенних каникул. Хисын был в своей обычной форме — весёлый, энергичный, полный планов на будущее. Он рассказывал о том, как собирается провести каникулы: поехать к бабушке в Пусан, потренироваться с командами в местном спортивном клубе, подготовиться к выпускным экзаменам.       Но этого не произошло — когда школа превратилась в поле битвы, когда коридоры заполнились криками и запахом крови, когда привычный мир рассыпался на части, как разбитая игрушка, Хисын оказался в их импровизированной группе выживших не по выбору, а по случайности. Они просто оказались в одном кабинете, когда всё началось, и в хаосе первых часов инстинктивно держались вместе.       Сонхун помнил каждый день тех двух недель, когда они пробирались из Сеула в Инчхон. Помнил, как Хисын менялся на его глазах, будто кто-то медленно гасил свет в его душе. В первый день, когда они только собрались дрожащей массой в кабинете медсестры, Хисын всё ещё пытался быть собой. Он неловко отшучивался, лениво смотрел на новых товарищей и выбирался на разведку вместе с Джеем.       На второй день произошло то, что Сонхун до сих пор считал поворотной точкой не только для себя, но и для всей их группы. Его руки тряслись, палец дрожал на спусковом крючке. Когда из-за угла показалась тёмная фигура, Сонхун выстрелил, не успев подумать. Пуля прошла вскользь по торсу Рики, и подросток замер, схватившись за рану.       Сонхун помнил этот момент во всех деталях. Как время словно замерло, как звук выстрела эхом отразился от стен, как все они уставились на него с ужасом. Но больше всего он помнил лицо Хисына. Не злость, не обвинение — просто пустое, остекленевшее выражение, будто что-то внутри него окончательно сломалось.       С того дня Хисын не отходил от Рики ни на шаг. Не потому что не доверял Сонхуну — нет, это было что-то другое. Сонхун понимал, что Хисын взял на себя роль защитника, как будто пытался искупить чужую вину. Он помогал Рики идти, когда тот хромал из-за раны, делил с ним свою еду, укрывал своей курткой по ночам. И при этом всё меньше говорил с остальными.       Третий день. Четвёртый. Седьмой день. Восьмой. Хисын почти не ел, отдавал свою порцию Рики или кому-то из младших, говоря, что не голоден, хотя всем было видно, как он исхудал. Ночами он не спал, сидел на страже, даже когда его никто не просил. Сонхун просыпался и видел его силуэт в темноте — неподвижный, настороженный, будто он ждал нападения, которое могло случиться в любую секунду.       В карантинном лагере Инчхона Хисын словно превратился в тень самого себя. Сонхун помнил, как его поразило это превращение — из шумного, жизнерадостного парня, который мог заразить своим смехом половину класса, Хисын стал молчаливым призраком, который часами сидел на своей койке, уставившись в одну точку. Он почти не разговаривал, лишь изредка кивал или качал головой в ответ на прямые вопросы. Когда кто-то обращался к нему, он поднимал глаза, — всё те же карие, добрые — но в них не было прежнего блеска, той искорки, которая делала его особенным.       Сонхун тогда не понимал, что происходит с Хисыном. Он думал, что это просто шок, что со временем всё вернётся на свои места. Они все переживали травму, все пытались приспособиться к новой реальности, где смерть ходила рядом каждый день. Но у остальных хотя бы были моменты, когда они могли посмеяться над глупой шуткой Рики, когда могли поговорить о чём-то отвлечённом, когда могли просто почувствовать себя людьми, а не выжившими. У Хисына таких моментов не было.       Он ел механически, когда ему подносили еду. Спал, когда наступала ночь. Выполнял указания охранников, когда нужно было построиться или пройти медосмотр. Но это было похоже на функционирование сломанного механизма — движения были правильными, но души в них не было. Сонхун помнил, как Хисын мог часами сидеть на краю своей койки, положив руки на колени, и просто смотреть на стену. Не думать, именно смотреть, как будто пытался увидеть что-то, что было скрыто от всех остальных.       Сонхун помнил, как однажды ночью проснулся от тихого плача. Он оглянулся и увидел, что Хисын лежит на своей койке, отвернувшись к стене, и его плечи слегка дрожат. Плач был беззвучным, но по тому, как напряглось тело парня, было понятно, что он пытается сдержать рыдания. Сонхун хотел подойти, хотел положить руку на плечо, сказать что-то утешительное, но что-то останавливало его. Может быть, понимание того, что Хисын не хочет, чтобы его видели в таком состоянии. Может быть, страх сказать что-то не то и сделать только хуже.       Хисын существовал в их группе как призрак — физически присутствующий, но эмоционально недоступный. Он не участвовал в разговорах, не делился своими переживаниями, не пытался подружиться с новыми людьми. Сонхун видел, как Чонвон пытался вовлечь его в разговор, как Кёнмин, несмотря на свой юный возраст, интуитивно чувствовал, что с Хисыном что-то не так, и тянулся к нему. Но все попытки разбивались о стену молчания.       А теперь, спустя столько месяцев, Хисын исчез. Иногда Сонхун представлял, как он живёт где-то в маленьком городке, работает в магазине или на ферме, никому не рассказывая о своём прошлом. Может быть, он нашёл способ забыть, стереть из памяти всё, что произошло в те страшные две недели. Может быть, он счастлив.       Но чаще Сонхун думал о худшем. О том, что Хисын мог не выжить в одиночестве, что он мог встретить не тех людей, что он мог просто… сдаться. Люди, которые проходят через такие травмы, не всегда находят в себе силы продолжать жить. Иногда боль становится настолько сильной, что смерть кажется единственным способом её остановить.       Сонхун помнил последний нормальный день Хисына в школе. Тот смеялся над какой-то глупой шуткой, планировал поездку к бабушке, мечтал о поступлении в университет. Он был полон жизни, полон надежд, полон веры в будущее. А потом за две недели всё это исчезло, стёрлось, уничтожилось, как рисунок на песке, который смывает волна.       Что делает мир с людьми? Как он может превратить весёлого, доброго парня в молчаливую тень, а потом заставить эту тень исчезнуть совсем? Сонхун не знал ответа на этот вопрос. Он знал только, что скучает по Хисыну — не по тому молчаливому незнакомцу, каким он стал в конце, а по настоящему Хисыну, который умел смеяться и дружить, который защищал младших и верил в лучшее.       Где бы он ни был сейчас, жив он или нет, Сонхун надеялся, что он нашёл покой. Что тот мир, который так жестоко обошёлся с ним, хотя бы позволил ему уйти без боли. Что где-то, в каком-то другом измерении, Хисын всё ещё тот жизнерадостный парень, который может смеяться над глупыми шутками и мечтать о будущем.       — Знаешь, — прошептал Джеюн, его дыхание щекотало шею Сонхуна, — иногда мне кажется, что мы все умерли тогда, в Инчхоне. А то, что происходит сейчас… это просто сон. Или что-то вроде чистилища.       Сонхун почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он сам думал о том, что их жизнь в Японии похожа на существование призраков: они ходили по улицам, работали, покупали еду, но внутри что-то было сломано, будто важная часть их души осталась в том карантинном пункте, среди койок и запаха антисептика.       — Мы живы, — сказал Сонхун, но голос прозвучал неуверенно. — Мы дышим, едим, чувствуем боль. Это значит, что мы живы.       — Но это не жизнь, — возразил Джеюн, — это выживание. Мы просто… продолжаем существовать, потому что не знаем, как остановиться. Как будто мы застряли в каком-то промежуточном состоянии между жизнью и смертью.       Сонхун молчал. Он знал, что Джеюн прав. Их дни были наполнены рутиной, которая помогала не думать о прошлом, но эта рутина не имела ничего общего с настоящей жизнью. Они просыпались, завтракали, Сонхун шёл на работу в небольшой продуктовый магазин, где его терпели только потому, что он работал за полцены, а Джеюн шёл в ресторанчик, где мыл горы посуды за сущие копейки. Вечерами они ужинали в тишине, смотрели телевизор, не слушая, что говорят ведущие новостей, и ложились спать, зная, что ночь принесёт новые кошмары.       Но сейчас, держа Джеюна в объятиях, Сонхун чувствовал что-то другое. Не счастье, а скорее, временное облегчение, краткий момент покоя в океане боли. Джеюн был единственным, кто понимал его без слов, единственным, с кем не нужно было притворяться, что всё в порядке.       — Иногда я не узнаю сам себя, — тихо произнёс Джеюн, с ногами забравшись на кровать. — Смотрю на себя в зеркало и не могу поверить, что это я. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо. Он смотрит на меня, и я не знаю, что ему сказать.       Сонхун закрыл глаза, чувствуя, как старая боль пробуждается в груди. Он знал о ком именно говорит Джеюн, помнил тот день, когда тот убил человека. Это было на двенадцатый день их пути из Сеула в Инчхон. Они укрывались в заброшенном доме где-то в Бучоне, когда услышали голоса снаружи. Два мародёра обыскивали соседние квартиры, и один из них заметил следы у их убежища.       Джеюн тогда был на страже. Он держал пистолет дрожащими руками, когда дверь распахнулась. Мародёр был молодым, может быть, лет двадцати, с грязным лицом и дикими глазами. Он поднял автомат, целясь в Джеюна, но тот выстрелил первым. Одним точным выстрелом в голову.       Сонхун помнил, как Джеюн стоял после этого — неподвижный, с пистолетом в руке, глядя на мёртвое тело. Его лицо было белым, но руки не дрожали. Он просто стоял и смотрел, как будто пытался понять, что только что произошло. А потом его накрыло осознание.       Джеюн упал на колени прямо там, рядом с трупом, и его вырвало. Потом он начал всхлипывать — тихо, надрывно, как ребёнок, который потерял игрушку. Сонхун подошёл к нему, но Джеюн оттолкнул его руку. «Не трогай меня», — прошептал он сквозь слёзы. — «Я убил человека. Я убийца». И больше ничего не сказал целые сутки.       Теперь, спустя год, Джеюн всё ещё носил этот груз. Сонхун видел, как тот вздрагивал, когда по телевизору показывали криминальную хронику. Видел, как он отводил взгляд от ножей на кухне. Видел, как он просыпался по ночам, сжимая кулаки и повторяя: «Прости меня, прости меня, прости меня».       — Ты сделал то, что должен был сделать, — сказал Сонхун, притягивая Джеюна ближе. — Ты защитил нас. Ты защитил меня.       — Но я убил его, — голос Джеюна дрожал.       — Он направил на тебя оружие, — настойчиво повторил Сонхун. — Если бы ты не выстрелил, он бы убил тебя, меня, всех нас.       — Знаю, — Джеюн уткнулся лицом в плечо Сонхуна. — Я знаю это умом. Но сердце… сердце помнит только его лицо. Как он упал. Как кровь растеклась по полу.       Сонхун почувствовал, как его собственные глаза увлажняются. Он помнил того парня — худого, с всклокоченными волосами, в рваной куртке. Помнил, как тот смотрел на них с диким отчаянием, как животное, загнанное в угол. Может быть, он просто искал еду. Может быть, у него дома ждала семья. Может быть, он был таким же перепуганным мальчишкой, как они сами. Но в том мире, в котором они существовали тогда, на такие мысли не было времени. Там была только простая арифметика выживания: он или мы. Убить или быть убитым. Джеюн выбрал их жизни, и за это он расплачивается до сих пор.       За окном начинал брезжить рассвет. Уличные фонари ещё горели, но уже не так ярко, как ночью. Где-то вдалеке пропел петух — странный звук для городского района. Сонхун слушал, как постепенно просыпается город. Сначала далёкий гул автомобилей на главной дороге. Потом звук мусоровоза, который объезжал их квартал каждое утро в пять утра. Потом голоса рабочих, которые шли на стройку в соседнем квартале. Обычные, мирные звуки, которые год назад казались невозможными.       — Спи, — прошептал Сонхун. — Я буду держать тебя.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Джеюн вздохнул и закрыл глаза. Его дыхание постепенно выравнивалось, становилось медленнее. Сонхун слушал этот ритм, позволяя ему убаюкивать себя. Он думал о том, как странно устроена жизнь — как она может быть одновременно такой жестокой и такой нежной. Как она может отнять у тебя всё, что ты любишь, а потом подарить что-то новое, неожиданное, драгоценное.       За окном пропел ещё один петух. Где-то заурчал мотор мотоцикла. Кто-то хлопнул дверью подъезда. Мир просыпался, готовился к новому дню, полному обычных дел, обычных проблем, обычных радостей. И они тоже были частью этого мира теперь, хотя и жили в нём как призраки.       Сонхун прислушался к дыханию Джеюна. Оно было глубоким и спокойным — значит, тот заснул. Он осторожно поправил одеяло, укрыв их обоих, и позволил себе тоже погрузиться в сон. Может быть, сегодня ему не приснится Сону. Может быть, сегодня он сможет проспать несколько часов без кошмаров. Может быть, сегодня будет хороший день.       Но даже если и нет — даже если ночь снова принесёт ужасы, даже если завтра будет таким же тяжёлым, как вчера — у него есть это. Есть тёплое дыхание на шее, есть рука, обнимающая его за талию, есть сердце, которое бьётся в унисон с его собственным. Есть кто-то, кто понимает его боль, потому что несёт точно такую же. Есть кто-то, кто не оставит его одного в темноте.       Сонхун закрыл глаза и позволил сну забрать его. В последнее мгновение перед погружением в забытьё он почувствовал, как Джеюн сжимает его руку. Даже во сне тот держался за него, боясь отпустить. И Сонхун сжал его руку в ответ.       Утро началось с того же звука — скрип половицы в коридоре. Сонхун открыл глаза и несколько секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь к дыханию Джеюна рядом с собой, к далёкому гулу проснувшегося города за окном, к привычному урчанию холодильника на кухне. Эти звуки возвращали его в реальность медленно, как погружение в тёплую воду после долгого пребывания на морозе.       Джеюн всё ещё спал, обняв его за талию, и Сонхун старался не шевелиться, чтобы не разбудить его. Солнечный свет проникал через тонкие занавески, создавая на стене причудливые узоры теней. Где-то внизу кто-то заводил мотоцикл — резкий звук заставил Сонхуна вздрогнуть, но он быстро взял себя в руки. Мотоцикл, не выстрел. Обычный городской шум, не опасность.       Он осторожно высвободился из объятий Джеюна и сел на краю кровати. Часы на тумбочке показывали шесть утра — ещё полчаса до того, как нужно будет собираться на работу. Но сна уже не было. Сонхун провёл ладонями по лицу, стараясь стереть остатки ночных кошмаров, и встал.       В ванной он долго смотрел на своё отражение в зеркале. Лицо стало более угловатым за этот год, глаза запали, под ними залегли тёмные круги. Он выглядел старше своих двадцати лет — не физически, а как-то внутренне, будто что-то фундаментальное в нём изменилось навсегда. Иногда ему казалось, что он смотрит на незнакомца. Что настоящий Сонхун остался где-то в школьном коридоре, а этот человек в зеркале — только его тень.       Он включил воду и умылся холодной водой, стараясь окончательно проснуться. Вода была ледяной, и он поежился, но не стал делать её теплее. Холод помогал сосредоточиться, напоминал, что он жив, что он здесь, что он может чувствовать.       На кухне он тихо поставил чайник и достал из холодильника остатки вчерашнего риса. Завтрак был простым — рис с яйцом и немного кимчи, которое они покупали в корейском магазине на другом конце города. Кимчи было не таким, как дома, но всё же напоминало о том времени, когда жизнь была проще.       Джеюн появился на кухне, когда Сонхун разогревал вторую порцию риса. Волосы растрёпаны, глаза сонные, но на лице теплела слабая улыбка.       — Доброе утро, — сказал он, подходя к чайнику. — Как спал?       — Лучше, чем обычно, — ответил Сонхун, и это была правда. После их разговора сны были спокойнее, хотя и не совсем без кошмаров. — А ты?       — Тоже, — Джеюн налил себе чай и сел напротив. — Спасибо, что… что выслушал меня ночью.       Сонхун кивнул. Слова были не нужны. Они понимали друг друга и без них.       — Сегодня работаю до восьми, — сказал Сонхун, доедая.       — Я приготовлю что-нибудь, — пообещал Джеюн. — Может, рамэн с яйцом?       — Звучит хорошо.       Сонхун встал и пошёл одеваться. Рабочая одежда — простые джинсы и футболка с логотипом магазина, где он работал кассиром. Форма была ему великовата, но других размеров не было, и он не решался просить новую. Он и так был благодарен за то, что его вообще взяли.       Перед выходом Джеюн поцеловал его в щёку — быстро, почти незаметно, как будто боялся, что кто-то увидит. Даже здесь, в их собственной квартире, они не могли избавиться от чувства, что за ними наблюдают. Япония была более толерантной страной, чем Корея, но для беженцев, которые и так находились под пристальным вниманием, любая «странность» могла стать проблемой.       — Увидимся вечером, — сказал Сонхун.       — Береги себя, — ответил Джеюн, и в его голосе послышалась та же тревога, что и каждое утро. Как будто он боялся, что Сонхун может не вернуться.       Сонхун кивнул и вышел из квартиры. Подъезд пах затхлостью и кошачьей мочой — запах, к которому он так и не привык. На первом этаже жила пожилая японка, которая каждый день кормила бездомных котов. Она всегда смотрела на него с подозрением, когда он проходил мимо, но никогда не говорила ничего.       Улица встретила его привычной какофонией звуков. Машины, мотоциклы, голоса людей, лай собак, звук строительных работ — всё смешивалось в один сплошной гул, который заставлял его нервничать. Он шёл быстро, опустив голову, стараясь не привлекать к себе внимания. Несколько раз он оглядывался через плечо — старая привычка, которая не проходила уже почти год.       До магазина было двадцать минут пешком. Сонхун шёл по знакомому маршруту, минуя автобусные остановки, кафе, где пили кофе офисные служащие, школу, где он иногда слышал смех детей. Этот смех всегда заставлял его остановиться и прислушаться — такой беззаботный, такой далёкий от всего, что он пережил.       Дети здесь не знали, что такое бежать от монстров. Не знали, что значит засыпать под звуки выстрелов. Не знали, что значит смотреть, как умирает друг. Для них мир был безопасным местом, где самая большая проблема — это плохая оценка по математике или поссориться с лучшим другом. Сонхун завидовал им и одновременно чувствовал себя чужим, будто наблюдал за ними из другого измерения.       Магазин «Сато» располагался на углу тихой улочки, рядом с аптекой и парикмахерской. Небольшой, семейный, он принадлежал пожилой паре — Танака-сану и Юки-сан. Они были добрыми людьми, но Сонхун чувствовал, что они относятся к нему как к временному неудобству, которое нужно терпеть.       Он вошёл через заднюю дверь и переоделся в рабочую форму. Танака-сан уже был там, проверял поставки продуктов.       — Здравствуйте, — поприветствовал его Сонхун, стараясь, чтобы его японский звучал правильно.       — Ах, Ушината-кун, — ответил Танака, не поднимая глаз от коробок. — Сегодня много работы. Новые поставки, нужно всё разложить.       Ушината Сайно. Это имя он слышал уже больше полугода, но всё ещё не мог привыкнуть к нему. Когда оформляли документы, чиновник сказал, что корейские имена трудно произносить японцам, и предложил выбрать японское. Сонхун не возражал — ему казалось, что это просто формальность. Но теперь, когда его каждый день называли Ушината, он чувствовал, что теряет ещё один кусочек себя. Это новое имя сидело на нём как чужая одежда — не по размеру, не по стилю, не по характеру. Но носить его приходилось каждый день, как маску, которая постепенно прирастала к лицу.       Он работал молча, раскладывая товары по полкам. Консервы, лапша быстрого приготовления, сладости, напитки — всё было таким же, как и в корейских магазинах, но с японскими надписями. Иногда он читал этикетки и удивлялся, как много слов он уже понимал. Японский язык давался ему легче, чем он ожидал, возможно, потому что у него была мотивация — без языка он не мог бы работать, не мог бы выжить.       Первые покупатели пришли в девять утра. Домохозяйки с детьми, пенсионеры, студенты. Большинство из них были вежливы, но отстранённы. Они говорили «спасибо» и «извините», но избегали долгих разговоров. Сонхун понимал — он был чужаком, и это было видно во всём: в его чуть другом произношении, в том, как он держался, в его лице, которое выдавало нездешнее происхождение.       Около полудня в магазин вошёл пожилой мужчина, которого Сонхун узнал — он приходил каждую неделю, покупал сигареты и банку кофе. Обычно он был молчалив, но сегодня что-то его раздражало. Он начал говорить быстро, слова сливались друг с другом, интонации были незнакомыми. Сонхун уловил только отдельные фразы: что-то про «правильное место», «эти люди» и «раньше было лучше». Мужчина явно был чем-то недоволен, его голос становился всё громче и резче.       — Извините, — попытался вмешаться Сонхун, — повторите ещё раз, медленнее, пожалуйста.       Но мужчина не замедлился. Наоборот, он стал говорить ещё быстрее, размахивая руками. Сонхун понимал, что разговор касается его лично, но не мог понять, в чём именно его обвиняют. Он почувствовал, как начинают потеть ладони, как сжимается горло. Старый знакомый страх поднимался из глубины живота, распространяясь по всему телу.       — Сайно-кун, что происходит? — Танака-сан вышел из-за прилавка, услышав повышенные голоса.       Пожилой мужчина переключился на хозяина магазина, и Сонхун смог разобрать больше слов. Мужчина жаловался на то, что корейские беженцы отнимают рабочие места у японцев, что они приносят болезни и хаос, что их не следовало впускать в страну. Он говорил о том, что раньше их район был спокойным и безопасным, а теперь приходится беспокоиться о всяких «чужаках».       Сонхун стоял рядом, слушая этот монолог, и чувствовал, как что-то внутри него медленно сжимается в комок. Он понимал не все слова, но смысл был ясен. Он не принадлежал этому месту. Он был нежелательным элементом, чужеродным телом, которое здоровый организм пытается отторгнуть. Все его попытки интегрироваться, выучить язык, быть полезным — всё это было бесполезно в глазах этого человека.       Танака-сан пытался успокоить клиента, объяснить, что Сонхун хороший работник, что он не причиняет никому вреда. Но мужчина не слушал. Он продолжал говорить, и с каждым словом Сонхун чувствовал себя всё меньше и меньше. Как будто он уменьшался, растворялся, превращался в невидимую тень.       — Вы мешаете! — наконец выкрикнул старик, показывая пальцем на Сонхуна. — Убирайтесь!       Сонхун почувствовал, как лицо заливается краской. Все покупатели в магазине оглянулись на него, некоторые с любопытством, некоторые с осуждением. Он стоял посреди прохода, держа в руках упаковку с печеньем, и не знал, что делать. Бежать? Извиниться? Заплакать? Ударить?       Но он не сделал ничего из этого. Он просто стоял, как статуя, пока Танака не попросил старика покинуть магазин. Мужчина ещё несколько минут бормотал что-то про «современную молодёжь» и «падение нравов», но в конце концов ушёл, хлопнув дверью.       — Сайно-кун, — Танака подошёл к нему, — не обращай внимания. Он просто старый дурак, таких везде хватает.       Сонхун кивнул, но не смог выдавить из себя ни слова. Горло было сжато, как будто его душили невидимые руки. Он чувствовал, как глаза наполняются слезами, и это злило его больше всего. Он не хотел плакать, не хотел показывать свою слабость. Но слёзы шли сами собой, как будто его тело больше не принадлежало ему.       Он извинился перед Танака и заперся в крошечной подсобке, где хранились швабры и моющие средства. Сел на перевёрнутый ящик и позволил себе поплакать. Тихо, почти беззвучно, как он плакал в детстве, когда не хотел, чтобы родители услышали.       Что он делал здесь? Кем он был? Пак Сонхун умер в Инчхоне вместе с Сону и Чонвоном. Ушината Сайно был картонной фигурой, бумажным человеком, который существовал только в документах. А настоящий он… настоящий он был где-то посередине, в пустоте между двумя именами, двумя жизнями и мирами.       Он думал о том, как легко было чувствовать себя человеком в школе. У него были друзья, учителя, которые знали его имя, планы на будущее. Он мечтал поступить в университет, изучать что-то интересное. У него была личность, характер, мечты. Он был кем-то. А теперь он был никем. Беженцем, иностранцем — бременем для японского общества. Человеком, которого терпели из жалости и который должен был быть благодарен за каждый день, который ему позволяли здесь прожить.       Сонхун вытер глаза рукавом рубашки и глубоко вдохнул. Запах моющих средств был резким, химическим, но он помогал сосредоточиться. Он не мог позволить себе развалиться. Не сейчас, не здесь. Джеюн ждал его дома, и он должен был быть сильным хотя бы для него.       Он вышел из подсобки, извинился перед Танака за задержку и вернулся к работе. Выкладывал товары на полки, протирал прилавки, улыбался покупателям. Играл роль Ушинаты Сайно — прилежного, благодарного работника, который не создаёт проблем и не жалуется на жизнь.       Но внутри он чувствовал себя актёром, который забыл свои реплики. Каждое движение было вымученным, каждая улыбка — фальшивой. Он смотрел на своё отражение в витрине и видел чужого человека. Черты лица были те же, но что-то важное исчезло. Может быть, душа. Может быть, надежда. Может быть, просто желание жить.       В восемь вечера смена закончилась. Сонхун переоделся, попрощался с Танака и вышел на улицу. Было уже темно, уличные фонари бросали жёлтые круги света на асфальт. Он шёл домой медленно, не торопясь, откладывая момент встречи с Джеюном. Он не хотел рассказывать о том, что произошло в магазине, не хотел видеть боль в его глазах, не хотел быть ещё одним источником страданий.       Но Джеюн понял всё с первого взгляда. Когда Сонхун вошёл в квартиру, тот поднял голову от книги, которую читал, и его лицо сразу изменилось.       — Что случилось? — спросил он, вставая с дивана.       — Ничего особенного, — попытался отшутиться Сонхун. — Просто устал.       Но Джеюн знал его слишком хорошо. Он подошёл ближе, заглянул в глаза, и Сонхун почувствовал, как его защитные стены начинают рушиться.       — Расскажи, — мягко попросил Джеюн.       И Сонхун рассказал обо всём: о старике в магазине, о словах, которые резали как ножи, о том, как он плакал в подсобке, о том, как чувствовал себя невидимым весь день. Говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но Джеюн слушал терпеливо, не перебивая.       — Я устал притворяться, что всё нормально, — закончил Сонхун. — Устал улыбаться, когда хочется кричать. Устал быть благодарным за то, что мне позволяют существовать. Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы я умер тогда, в Инчхоне, вместе с Сону. Или ещё в школе вместе с Таки и Вонхи. Или вместо них. По крайней мере, это было бы честно.       Джеюн обнял его, крепко, почти отчаянно. Сонхун почувствовал, как его тело дрожит, и понял, что тот тоже на грани срыва.       — Не говори так, — прошептал Джеюн. — Никогда не говори так. Если бы ты умер… если бы ты умер, я бы не смог этого пережить. Ты единственная причина, по которой я до сих пор жив.       Сонхун закрыл глаза и позволил себе раствориться в этих объятиях. Джеюн был тёплым, реальным, живым. Он был якорем, который удерживал Сонхуна в этом мире, не давал ему полностью исчезнуть.       — Я не знаю, кто я такой, — признался Сонхун. — Не знаю, что делаю, не знаю, чего хочу. Иногда мне кажется, что я играю роль человека, но забыл, кем должен быть на самом деле.       — Ты Сонхун, — сказал Джеюн, отстранившись и глядя ему в глаза. — Не Ушината Сайно. Не беженец, не иностранец. Ты Пак Сонхун, мой парень, мой… моё всё.       Сонхун почувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. Но теперь они были другими — не от боли, а от благодарности. За то, что есть кто-то, кто помнит его настоящее имя. За то, что есть кто-то, кто видит в нём не жертву обстоятельств, а человека.       — Я люблю тебя, — прошептал он, и эти слова прозвучали как молитва.       — И я тебя, — ответил Джеюн.       Они стояли так, обнимая друг друга на крошечной кухне их убогой квартиры, и Сонхун думал о том, что, может быть, это и есть то, что делает жизнь стоящей. Не великие свершения, не материальные блага, не признание общества. Просто это — чьё-то тёплое тело рядом, чьё-то дыхание на щеке, чьё-то сердце, бьющееся в унисон с твоим.       Сонхун чувствовал, как дыхание Джеюна успокаивает его, как его тепло постепенно оттаивает тот замёрзший внутри комок боли, страха и одиночества, который он носил в себе почти год. Он знал, что в этом мире, где границы между живым и мёртвым, между прошлым и будущим, между надеждой и отчаянием размылись, это прикосновение — самое настоящее, что у него осталось.       Джеюн медленно отстранился, но не отпустил его рук.       — Пойдём, — прошептал он, и в его голосе не было ни настойчивости, ни давления. Только тёплая просьба и напоминание, что они всё ещё живы.       Сонхун кивнул, не в силах говорить. Он крепче сжал ладонь Джеюна и повёл его за собой по узкому коридору, к их маленькой спальне, где было тесно, но по-своему уютно. Он опустился на матрас, потянув Джеюна за собой. Тот сел рядом, коснувшись его лица ладонью. Большим пальцем осторожно провёл по щеке, там, где только что были слёзы.       — Ты красивый, даже когда плачешь, — тихо сказал он. — Но мне всё равно хочется, чтобы ты улыбался.       Сонхун хрипло засмеялся. Потом закрыл глаза и сам потянулся к губам Джеюна. Поцелуй был осторожным, почти робким. Не как в кино, не как в снах. Настоящим: вкус соли, дыхание, прерывистое от волнения, дрожь рук. Они не торопились, каждый момент был как откровение: губы к губам, ладони к коже, сердца рядом.       Джеюн прижался ближе, обнял крепче, скользнул рукой под футболку Сонхуна, ощущая напряжение его мускулов. А потом — только тепло. Их движения были медленными, как будто они учились друг другу заново, боясь спугнуть хрупкое чувство безопасности, что возникло между ними.       Одежда соскальзывала с тел, как осенние листья, и за каждым касанием была история: вот здесь — шрам от ожога, вот здесь — шрамы-вмятины от акне, вот здесь — то место, которое он целует особенно нежно, потому что оно болит и не заживает.       — Всё хорошо, — шептал Джеюн, целуя каждый новый сантиметр кожи. — Ты здесь. Я рядом.       И в какой-то момент Сонхун понял, что тело перестаёт дрожать. Он лёг на спину, глядя в лицо Джеюна, который наклонился над ним, замирая, словно спрашивая взглядом: «Можно?» И Сонхун, чуть дрожа, кивнул. Он хотел этого. Хотел не убегать, не прятаться, не сжиматься от страха. Хотел быть с ним, сейчас, здесь, под этими тонкими простынями, за стенами которых другой мир, разрушенный, полный смерти. А здесь — жизнь.       Джеюн провёл тыльной стороной ладони по щеке Сонхуна, задержавшись у скулы. Его движения были бережными, как у человека, касающегося чего-то хрупкого, дорогого. Сонхун закрыл глаза — не от смущения, а чтобы лучше чувствовать.       Он знал, что они уже были близки много раз. Их тела привыкли друг к другу, но каждый раз был как первый. Потому что в этом мире нельзя быть уверенным, что будет следующий. Потому что каждый вечер мог бы стать последним. Потому что жажда прикосновений не притуплялась, а наоборот, становилась глубже, болезненнее, жизненно необходимой.       Джеюн наклонился, поцеловал уголок губ Сонхуна. Поцелуй был тихим, почти невесомым. Затем — ниже, к подбородку, к шее. Он скользил губами по чувствительным точкам, и дыхание Сонхуна стало неровным.       Каждое прикосновение отзывалось дрожью, как волна, разбивающаяся о скалы. Сонхун ощущал, как пальцы Джеюна медленно спускаются вниз, под край футболки, исследуя тёплую кожу. Его ладони были сухими, уверенными, и Сонхун чувствовал, как от этих касаний у него внутри что-то плавится.       Футболка поднялась, и холодный воздух коснулся груди, а затем — тёплое дыхание. Джеюн целовал его рёбра, солнечное сплетение, живот, не пропуская ни одной детали. Там, где кожа тоньше, он был особенно нежен, как будто знал: именно здесь прячется то, чего никто, кроме него, не должен был касаться.       — Всё хорошо, — шептал он, прижимаясь губами к шраму чуть ниже пупка. — Ты здесь. Я с тобой.       Сонхун сжал простыню пальцами. Внутри всё дрожало от переизбытка чувств. Он чувствовал, как Джеюн медленно стягивает с него одежду, как обнажённая кожа соприкасается с воздухом, с руками, с губами. И как каждый новый сантиметр внимания будто очищал его от того, что он носил в себе: воспоминания о криках, о потерях, о холоде убежищ.       Когда Джеюн оказался между его ног, Сонхун инстинктивно подтянул колени ближе, распахнулся не от вожделения, а от доверия. Потому что он знал: этот человек не причинит ему боли. Ни сейчас, ни потом.       Поцелуи спустились ниже, туда, где нервы обнажены, где каждое движение превращается в пульсацию. Джеюн был терпелив. Он знал его тело. Знал, как коснуться, чтобы подарить наслаждение, не пугая. Он касался языком, губами, пальцами, будто писал на нём молитву, в которой были только двое: он и Сонхун.       Губы Джеюна были нежны, но настойчивы. Он не торопился. Лизал, касался, втягивал воздух сквозь зубы, наслаждаясь реакцией Сонхуна. И каждый раз, когда он касался особенно чувствительного участка, Сонхун всхлипывал от переполняющего удовольствия, почти постыдного, как будто его оголяли слишком глубоко.       Он не мог удержать бедра на месте. Инстинктивно подался вперёд, приоткрыв рот, ладони соскользнули к плечам Джеюна. Сонхун стонал тихо, захлёбываясь воздухом. Он прикусывал губу, выгибался навстречу, давал, просил, принимал. Ему не нужно было говорить. Его тело говорило за него. И Джеюн слышал каждое слово.       Когда пальцы начали медленно проникать внутрь, Сонхун сжал челюсти. Это не было больно — это было слишком. Слишком интимно, слишком глубоко, слишком по-настоящему. Он открыл глаза, встретился с взглядом Джеюна — и в этих глазах не было ни похоти, ни торопливости. Только нежность и тишина.       — Дыши, — прошептал тот. — Я рядом.       И он дышал. Через страх, через воспоминания, через дрожь. Он чувствовал, как его тело медленно открывается, как внутри становится легче. Как будто этот человек вытаскивает из него темноту, заполняя пустоту собой.       Они двигались медленно, как будто каждый жест был ритуалом. Сонхун чувствовал, как его готовят, как растягивают нежно, с уважением, с терпением. Ни одна часть тела не была забыта — ни изгиб бедра, ни чувствительная точка под пупком, ни шрам под левой ключицей.       Сонхун чувствовал, как Джеюн скользит по нему — тёплый, крепкий, живой. Каждое движение было как дыхание: выверенное, естественное, важное. Они знали друг друга наизусть, могли двигаться вслепую, но каждый раз будто открывали всё заново. Как будто тело менялось, как будто чувства становились другими. Глубже, мягче, настоящее.       Сонхун провёл ладонью по спине Джеюна. Там, где в самом центре, между лопатками, под кожей билось его сердце. Быстрое, горячее, почти испуганное. Он прижался лбом к его плечу и выдохнул — не слова, просто дыхание, в котором было всё: страх, любовь, память.       Он вспомнил, как было в первый раз — сквозь дрожь, неловкость, будто они были не людьми, а существами, которым только что подарили тепло. Как целовали друг друга в этой же комнате, на этой же кровати. Как Сонхун старался сдерживать стоны и чересчур громкие выдохи, когда за соседней стеной — тонкой как лист бумаги — всхлипывал плохо спящий Рики. Как дрожали руки от возбуждения, как было немного больно и непривычно. Как после он плакал, а Джеюн держал его рядом и целовал в макушку.       Теперь всё было иначе: всё тот же тонкий матрас, соседняя квартира, где кто-то слушал старый японский джаз, чистая вода в бутылке, тёплый свет лампы, две тарелки лапши на кухне. И он — его человек, его спасение в дыре реальности.       Джеюн вглядывался в него. Не глазами, не зрачками, а чем-то большим. Как будто пытался запомнить всё сразу: морщинку у глаза, то, как веко подёргивается, когда он волнуется, как у него дрожит подбородок от сильного желания — не страсти, а именно быть вместе.       Когда он вошёл в него, всё внутри Сонхуна стало прозрачным. Он чувствовал, как будто распахнул двери во всё, что носил внутри. Не было боли — было только тугое, медленное наполнение. Как волна, накрывающая песок. Как дыхание моря.       Он обнял Джеюна плотно, инстинктивно. Будто его можно было удержать внутри не только телом, но и сердцем. Пальцы скользнули по его плечам, по затылку, по спине, оставляя следы, будто он хотел выцарапать на нём надпись: «Я есть. Я жив.»       Они двигались медленно, глубоко. В унисон и без слов. Как будто слова могли разрушить хрупкость момента. Всё, что происходило — было не про секс, а про то, как одно тело убеждает другое: «ты в безопасности». Как один человек залечивает другого дыханием, кожей, теплом. Не лекарствами, не временем — собой.       Сонхун чувствовал, как из его глаз снова текут слёзы. Он не рыдал, не дрожал — просто лежал и принимал всё, что мог дать Джеюн: нежность, терпение, любовь, которую тот редко называл, но всегда показывал.       Он обхватил его ногами, ближе прижал к себе, почти с мольбой. Он не знал, как это объяснить, но хотел, чтобы он остался в нём навсегда. Не физически, а вот так — цельным, глубоким, реальным. Чтобы не исчез, не растворился в следующем сне, в следующем снежном кошмаре, в следующем сигнале тревоги.       Когда они двигались быстрее, сильнее, когда внутри начала подниматься волна, как цунами, Сонхун всхлипнул. Протянул руку к лицу Джеюна и коснулся его губ. Хотел, чтобы они остались рядом, чтобы он поцеловал его именно в этот момент. И Джеюн понял. Опустил голову, прижался к его губам, и они взорвались поцелуем — влажным, глубоким, сливаясь дыханиями, стонами, живым звуком.       Оргазм накрыл их не как взрыв, а как освобождение. Медленный, катящийся, сжимающий изнутри, будто волна прошла сквозь кости. Сонхун издал глухой, едва слышный стон, и всё его тело выгнулось от облегчения.       Они лежали в тишине, в полумраке комнаты, где единственным источником света оставалась лампа на подоконнике. Сонхун чувствовал, как дыхание Джеюна медленно выравнивается, как его грудная клетка поднимается и опускается в равномерном ритме. Он прижался лбом к его плечу, закрыв глаза, и позволил себе раствориться в этом спокойствии.       Но через несколько минут, когда он поднял голову, чтобы выпить воды, его взгляд случайно упал на запястье Джеюна. В свете лампы отчётливо проступили свежие красные царапины. Они шли вдоль тонкой кожи, чуть ниже сустава. Несколько штук — длинные, параллельные.       — Что это? — голос Сонхуна был тихим, но твёрдым.       Джеюн чуть дёрнулся, посмотрел на руку, будто впервые увидел эти следы. Потом небрежно отдёрнул ладонь, натягивая на неё край одеяла.       — На работе… разбил тарелку, — пробормотал он, стараясь говорить легко. — Скользкая была.       Сонхун прищурился. Он знал этот голос — слишком ровный, слишком отточенный.       — Покажи ещё раз, — попросил он. — Пожалуйста.       Джеюн колебался, но всё же откинул одеяло и протянул руку. Сонхун взял её осторожно, как берут хрупкий предмет, и повёл пальцами по царапинам. Они были свежие, прямые и глубокие.       — Это действительно посуда, — повторил он. — Я… просто неудачно поднял ящик. Края острые. Бывает.       — Джейк, — Сонхун потянул его ближе. — Пожалуйста, не нужно мне лгать.       Тишина повисла между ними, словно пелена. Снаружи кто-то включил старую радиопередачу — женский голос на японском рассказывал о погоде. Ветер колыхал занавеску, и комната, ещё мгновение назад наполненная теплом и телом, казалась слишком большой, слишком холодной.       — Это правда, — наконец сказал Джеюн, не глядя ему в глаза. — Я не… я не делал этого специально. И вообще, это пустяки. Просто рабочий день был тяжёлый.       Сонхун провёл пальцем по самой глубокой царапине. Потом вздохнул и притянул Джеюна к себе, прижавшись лбом к его виску.       — Если тебя что-то волнует — расскажи мне, пожалуйста, — сказал он.       Но Джеюн не ответил. Лишь ближе прижал его к себе и поцеловал в плечо. Они сидели молча минут десять или больше. Потом Сонхун встал, нашёл аптечку, сел на кровать и начал обрабатывать раны Джеюна.       — Больно? — тихо спросил он.       — Нет.       — Врушка.       Джеюн улыбнулся в ответ. И в этой улыбке Сонхун почувствовал, что несмотря на всё они живы. А это уже много.       Потом они снова легли под одеяло, ближе друг к другу, чем обычно. Сонхун не засыпал. Он чувствовал биение сердца рядом. Слушал, как дышит его человек и знал: завтра всё может измениться. Но сейчас он здесь, и это главное.

***

      Утро наступило слишком быстро. Сонхун проснулся от того, что Джеюн что-то бормотал во сне — обрывки слов, которые звучали как мольба. Он осторожно потряс его за плечо, и тот открыл глаза, мгновенно напрягшись.       — Всё хорошо, — прошептал Сонхун. — Ты дома.       Джеюн кивнул, но руки его всё ещё дрожали. Он сел на кровати, провёл ладонями по лицу, стараясь окончательно проснуться. Сонхун заметил, как он инстинктивно прикрыл запястье, где вчера были царапины.       — Который час? — спросил Джеюн, голос ещё хриплый от сна.       — Половина седьмого. Мне скоро на работу.       Они завтракали молча. Остатки риса, зелёный чай, несколько кусочков хлеба с джемом. Обычная еда, но Сонхун заметил, как Джеюн ковыряется в тарелке, почти не притрагиваясь к пище. Под глазами у него залегли тёмные круги — признак того, что он спал плохо уже не первую ночь.       — Ты сегодня работаешь? — спросил Сонхун.       — До обеда. Потом свободен.       — Может, встретимся после? Погуляем по парку.       Джеюн кивнул, но улыбка была натянутой. Сонхун хотел спросить о царапинах, но не решился. Вчера они говорили слишком много. Иногда молчание было полезнее слов.       Дорога до магазина была такой же, как всегда — мимо автобусных остановок, где собирались рабочие с утомлёнными лицами; мимо школы, где дети в аккуратных формах шли на первые уроки; мимо парка, где пожилые люди выгуливали собак. Обычная японская жизнь, размеренная и предсказуемая.       Но Сонхун чувствовал себя призраком, который наблюдает за этой жизнью со стороны. Он видел, как школьники смеются над чем-то на телефоне, как мать нежно поправляет воротник сыну, как старик кормит голубей хлебными крошками. Все эти люди жили в мире, где самой большой угрозой была пробка на дороге или дождь без зонта.       Он завидовал им. Завидовал тому, что они не знали, каково это — засыпать под звук стонов за стенами, просыпаться от крика, который мог означать, что кто-то не пережил ночь. Не знали, что такое выбирать между едой и лекарствами, между спасением друга и собственной жизнью.       У входа в магазин его встретил Танака, как всегда пунктуальный и собранный.       — Доброе утро, Ушината-кун, — поприветствовал он. — Как дела?       — Всё хорошо, спасибо.       — Сегодня будет много работы. Привезли новые товары, плюс по пятницам всегда больше покупателей.       Сонхун кивнул и прошёл в подсобку переодеваться. Рабочая форма сидела на нём всё так же неуклюже — слишком широкие плечи, слишком длинные рукава. Но он не жаловался. Работа была работой.       Первые часы прошли спокойно. Обычные покупатели — домохозяйки, которые закупались на выходные, офисные работники, которые забегали за обедом, пенсионеры, которые приходили скорее от скуки, чем от необходимости. Большинство были вежливы, но держались на расстоянии. Сонхун привык к этому.       Около полудня в магазин вошла группа девочек-подростков. Школьная форма, яркие рюкзаки, громкий смех. Они выбирали сладости, болтая о чём-то своём, и Сонхун старался не обращать на них внимания. Подростки всегда нервировали его — они напоминали о той жизни, которую он потерял.       Но когда они подошли к кассе, одна из девочек — с короткими волосами и наглыми глазами — внимательно посмотрела на него.       — Эй, — сказала она подружкам, не особо стараясь говорить тихо. — Он кореец, да?       — Наверное, — ответила другая, с длинными волосами, заплетёнными в косичку. — А что?       — Да так. Странно. Он слишком красивый для корейца.       Сонхун почувствовал, как лицо заливается краской. Он продолжал сканировать товары, стараясь не показать, что слышит их разговор.       — Может, он наполовину японец? — предположила третья девочка. — Или хирургию делал?       — Нет, посмотри на глаза. Такие не делают. Просто повезло с генами.       Первая девочка наклонилась ближе к кассе, будто изучая его лицо.       — Извините, — обратилась она к Сонхуну. — Откуда Вы?       Сонхун поднял глаза, стараясь улыбнуться.       — Из Кореи, — ответил он по-японски.       — Ого, даже японский нормальный! — воскликнула девочка с косичкой. — Вы давно здесь?       — Почти год, — сказал Сонхун, чувствуя, как голос становится тише.       — И зачем приехали? Учиться?       Сонхун не знал, что ответить. Рассказать про зомби-апокалипсис? Про то, что он беженец? Про то, что выбора у него не было?       — Работать, — сказал он наконец.       — Понятно. А родители что сказали? Не против, что Вы в Японии?       Сонхун сжал руки. Родители. Он не знал, где они, живы ли. Последний раз он видел их в первый день вспышки, когда уходил в школу. Мама привычно улыбалась, отец говорил что-то о тренировках Сонхуна, а сестра болтала по телефону с подружками, на ходу поправляя аккуратный макияж. Такое привычное утро из прошлой жизни теперь стало последним воспоминанием о семье.       — Они… понимают, — пробормотал он, стараясь не показать дрожь в голосе.       — Круто. Я бы хотела пожить в Корее. Говорят, там всё как в кино — красивые парни, романтика, кафе со странными десертами.       Сонхун кивнул, не зная, что сказать. Корея в его памяти была совсем другой — крики, кровь, существа, которые раньше были людьми. Школьные коридоры, залитые красным. Лица одноклассников, искажённые ужасом. Но этого нельзя было рассказать девочке, которая мечтала о романтике.       — Может, расскажете что-нибудь про Корею? — попросила первая девочка. — Как там на самом деле?       — В другой раз, — сказал Сонхун, протягивая им пакет с покупками. — Извините, много работы.       Девочки переглянулись, но не настаивали. Взяли пакет и пошли к выходу, продолжая обсуждать его внешность. Сонхун слышал их голоса, даже когда они вышли на улицу.       — Определённо красивый, но какой-то грустный.       — Наверное, скучает по дому.       — Или девушка бросила.       «Если бы они знали правду», подумал Сонхун. Если бы знали, что он не скучает по дому, а видит его в кошмарах. Что его «девушка» — это парень, который живёт с ним в крошечной квартире и тоже просыпается с криками. Что он не приехал сюда за лучшей жизнью, а бежал от смерти.       Но они никогда не узнают. Для них он был просто красивым корейцем, который работает в магазине. Экзотикой, темой для разговоров за обедом.       После обеда поток покупателей увеличился. Сонхун работал почти механически — улыбался, отвечал на вопросы, выдавал сдачу. Танака был доволен — пятничная выручка всегда была хорошей.       Но около четырёх часов произошло то, что заставило Сонхуна вспомнить вчерашний инцидент. В магазин вошла пожилая женщина — аккуратно одетая, с седыми волосами, убранными в пучок. Она выбирала продукты долго, внимательно изучая каждую этикетку. Когда она подошла к кассе, Сонхун улыбнулся и поприветствовал её, как всех покупателей.       — Добро пожаловать, — сказал он.       Женщина кивнула, но не ответила. Она поставила корзину на прилавок и отошла на шаг, как будто не хотела стоять слишком близко. Сонхун начал сканировать товары. Рис, соевый соус, овощи, лапша — обычные продукты, которые покупали все. Но женщина смотрела на него настороженно, будто он мог заразить её чем-то через еду.       — Семьсот восемьдесят йен, — сказал Сонхун, когда закончил.       Женщина достала кошелёк и выложила деньги на прилавок, не протягивая их в руки. Сонхун потянулся за купюрами, но она отдёрнула руку, как будто боялась случайного прикосновения.       — Спасибо, — сказал он, выдавая сдачу.       Женщина взяла монеты, но сразу же достала из сумки влажные салфетки и тщательно протерла руки. Делала это демонстративно, не стесняясь того, что Сонхун видит.       — Пакет? — спросил он, стараясь сохранить улыбку.       — Не нужно. Я сама.       Она быстро сложила продукты в свою сумку и направилась к выходу. Женщина ушла, оставив после себя тишину. Сонхун стоял неподвижно, сжимая край прилавка. Он чувствовал, как внутри поднимается знакомое чувство — не злость, не обида, а какая-то глубокая усталость. Усталость от того, что приходится доказывать своё право на существование каждый день.       — Не обращай внимания, — сказал Танака, подходя к кассе. — Она всех боится. Даже меня когда-то спрашивала, не заболел ли я гриппом, когда я чихнул.       Сонхун кивнул, но не ответил. Он понимал, что Танака пытается его утешить, но слова не помогали. Потому что проблема была не в одной странной женщине — проблема была в том, что таких людей было много. Они не говорили открыто, но их взгляды, их жесты, их поведение говорили громче слов.       За час до конца смены, когда вечерние покупатели уже начали расходиться, а Сонхун думал о встрече с Джеюном в парке, дверь магазина открылась с привычным звонком. Сонхун поднял голову от кассы и замер.       Рики стоял в дверях, сжимая в руке пластиковую корзину так крепко, что костяшки побелели. Его тёмные волосы были длиннее обычного, чёлка почти полностью закрывала глаза. Он был одет в чёрную толстовку с капюшоном, который натянул так низко, что лицо терялось в тени.       — Рики? — тихо позвал Сонхун, не веря своим глазам.       Парень вздрогнул, как от удара током. Корзина выпала из рук, с грохотом ударившись о пол. Звук эхом разнёсся по пустому магазину, и Рики инстинктивно пригнулся, прикрывая голову руками.       — Извини, — пробормотал он, не поднимая взгляда, и поспешно поднял корзину. — Я… я не знал, что ты здесь работаешь.       Сонхун нахмурился. Это было странно. Рики заходил в этот магазин постоянно — Танака не раз упоминал «тихого мальчика в чёрной толстовке», который покупал только самое необходимое и никогда не разговаривал. Сонхун всегда думал, что это просто совпадение, что в районе много похожих подростков.       — Ты же знаешь, что я тут работаю, — сказал Сонхун осторожно. — Мы же говорили об этом…       — Нет, — быстро перебил Рики, отступая к стеллажам. — Нет, ты не говорил. Я не знал.       Он развернулся и почти побежал вглубь магазина, держа корзину перед собой как щит. Сонхун видел, как его плечи дрожат под тонкой тканью толстовки.       В этот момент в магазин зашла молодая пара — парень и девушка лет двадцати пяти, оживлённо обсуждавшие планы на выходные. Их голоса звучали громко в тишине магазина, смех девушки был звонким и беззаботным. Сонхун увидел, как Рики замер между стеллажами, прижавшись спиной к полкам с консервами.       Пара прошла мимо него, выбирая продукты для ужина. Они не обратили на Рики никакого внимания — для них он был просто ещё одним покупателем. Но Рики стоял неподвижно, следя за каждым их движением из-под чёлки. Когда девушка случайно задела его локтем, потянувшись за банкой томатов, он отпрыгнул так резко, что чуть не сбил с полки несколько упаковок.       — Извините, — пробормотал он, не поднимая головы.       — Всё в порядке, — улыбнулась девушка, но Рики уже отошёл к противоположному стеллажу.       Сонхун наблюдал за происходящим с растущим беспокойством. Это был не тот Рики, которого он знал. Тот Рики был тихим, замкнутым, но не… не таким. Не таким, как будто он боялся собственной тени.       Пара расплатилась и ушла, оставив за собой только след духов девушки. Рики медленно подошёл к кассе, в корзине у него лежали всего несколько предметов: пакет лапши быстрого приготовления, банка кофе, пачка сигарет и бутылка воды. Тот же набор, который он покупал всегда, по словам Танака.       — Рики, — сказал Сонхун мягко, начиная сканировать товары. — Как дела? Мы давно не виделись.       — Всё хорошо, — ответил Рики, не поднимая глаз. Его голос был хриплым, как будто он долго не разговаривал. — А у тебя как?       — Нормально. Работаю, как видишь. Джеюн тоже работает, в ресторане неподалёку.       Рики кивнул, но что-то в его позе говорило о том, что он не слушает. Он теребил край толстовки, взгляд метался по сторонам, как будто он искал пути к отступлению.       — Кстати, — продолжил Сонхун, — а почему ты не заходишь к нам? Мы же договаривались встречаться, поддерживать связь. Джеюн часто спрашивает о тебе.       — Я заходил, — быстро сказал Рики. — Недавно. Вас не было дома.       Сонхун остановился, банка кофе замерла в его руке. Он точно помнил последний визит Рики — это было полтора месяца назад, в середине июня. Тогда Рики пришёл поздно вечером, мокрый от дождя, с диким взглядом. Они долго сидели на кухне, пили чай и молчали. Рики ушёл под утро, сказав, что обязательно будет заходить чаще.       — Рики, — сказал Сонхун осторожно, — ты не заходил к нам уже полтора месяца.       — Нет, — упрямо покачал головой Рики. — Я заходил на прошлой неделе, в четверг. Но вас не было, и я не стал ждать.       Сонхун чувствовал, как по спине ползёт холодок. В четверг они с Джеюном были дома весь вечер. Джеюн готовил ужин, а Сонхун читал японскую газету, пытаясь улучшить свои языковые навыки. Они никуда не уходили, не было никаких визитов.       — Может, ты перепутал день? — предложил Сонхун. — Или адрес?       — Я не путаю, — голос Рики стал резче. — Я помню. Я точно помню, что заходил.       Он схватил пакет с продуктами и деньги, которые Сонхун протянул ему как сдачу, и быстро пошёл к выходу. Сонхун окликнул его:       — Рики, подожди!       Но тот уже толкнул дверь и выскочил на улицу. Сонхун видел через стекло, как он почти бежит по тротуару, прижимая пакет к груди.       — Странный мальчик, — сказал Танака, появляясь рядом с кассой. — Он всегда такой… настороженный. Каждый раз, когда заходит.       — Каждый раз? — переспросил Сонхун. — Как часто он приходит?       — Почти каждый день. Иногда дважды в день. Всегда покупает одно и то же, всегда молчит. Я думал, он немой, пока не услышал, как он сегодня с тобой разговаривал.       Сонхун почувствовал, как желудок сжимается от тревоги. Каждый день? Рики заходил в магазин каждый день и делал вид, что не знает, что здесь работает Сонхун? Это не имело вообще никакого смысла.       — Танака-сан, — сказал он медленно, — а как он себя ведёт обычно? Когда приходит?       — Как сегодня. Тихо, осторожно. Боится людей. Один раз я видел, как он полчаса простоял у входа, ждал, пока выйдет компания школьников. Не хотел заходить, пока там были люди.       — И он каждый раз покупает одно и то же?       — Да. Лапша, кофе, сигареты, вода. Иногда добавляет что-то ещё, но основа всегда одинаковая. Как будто он боится пробовать что-то новое.       Остаток смены прошёл в тумане. Сонхун механически обслуживал покупателей, но мысли его были заняты Рики. Он вспоминал их последнюю встречу. Тогда Рики выглядел плохо — худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Но он был… присутствующим. Он отвечал на вопросы, рассказывал о своей работе в автомастерской, жаловался на шумных соседей.       Сегодняшний Рики был другим. Он был как призрак самого себя, существо, которое цеплялось за остатки реальности, но уже не могло её полностью ухватить.       Когда смена закончилась, Сонхун поспешно переоделся и выбежал на улицу. Он надеялся увидеть Рики где-то поблизости, но тот исчез. Сонхун прошёл несколько кварталов в сторону, где жил Рики, но не нашёл его.       Джеюн ждал его у входа в парк, как они и договаривались. Он сидел на скамейке, наблюдая за детьми, которые играли на площадке. Когда он увидел Сонхуна, то встал и помахал рукой, но улыбка угасла, когда он разглядел выражение лица парня.       — Что случилось? — спросил Джеюн, подходя ближе.       — Рики заходил в магазин, — сказал Сонхун без предисловий. — Он… он вёл себя очень странно.       — Как странно?       Сонхун рассказал о визите Рики, о том, как тот делал вид, что не знает о его работе в магазине, о том, как утверждал, что заходил к ним недавно. Джеюн слушал, нахмурившись.       — Он сказал, что заходил на прошлой неделе? — переспросил Джеюн. — В четверг?       — Да. Но мы же были дома весь вечер.       — Да, я помню. Но никто не приходил.       Они молчали, обдумывая произошедшее. Вокруг них кипела обычная жизнь — дети бегали, старики играли в го, молодые пары гуляли по аллеям. Но для Сонхуна и Джеюна мир снова сузился до их маленького круга проблем.       — Может, он просто перепутал? — предположил Джеюн.       — Танака-сан сказал, что Рики заходит в магазин каждый день. Каждый день, Джейк. И каждый раз делает вид, что не знает, что я там работаю.       — Это… это действительно странно.       Они сели на скамейку, наблюдая за закатом. Небо окрашивалось в оранжевые и розовые тона, создавая обманчивое ощущение покоя. Но Сонхун знал, что покоя не будет — не для них, не для Рики, возможно, не для всех тех, кто прошёл через то, что им пришлось пережить.       — Нужно с ним поговорить, — сказал наконец Джеюн. — Серьёзно поговорить. Не ждать, когда он сам придёт.       — Да, но где его найти? Он даже адрес толком не говорил. Только район.       — Найдём. Будем ждать у магазина, раз он туда каждый день заходит.       Сонхун кивнул, но чувство тревоги не покидало его. Он думал о том, как Рики шарахался от людей в магазине, как настаивал на том, что недавно заходил к ним. Это было не просто забывчивостью или стрессом. Это было что-то более серьёзное.       — Джейк, — сказал он тихо, — а что если он не просто забывает? Что если он… живёт в каком-то своём мире? Где время течёт по-другому, где события происходят не в том порядке?       — Ты хочешь сказать, что он…       — Я не знаю, что я хочу сказать. Просто… помнишь, как он себя вёл, когда мы только приехали в Японию? Первые недели он был почти нормальным. Тихим, но нормальным. А потом начал отдаляться.       — Я думал, он просто хочет побыть один. Адаптироваться самостоятельно.       — А я думал, что он не хочет быть обузой. Он всегда переживал, что мы заботимся о нём больше, чем о себе.       Но теперь Сонхун начинал понимать, что причина могла быть другой. Возможно, Рики не отдалялся от них намеренно. Возможно, он просто… терялся. Терялся во времени, в пространстве, в собственных воспоминаниях.       Они встали со скамейки и медленно пошли по главной аллее парка. Листья шуршали под ногами, создавая тихий, успокаивающий звук, который в другое время мог бы показаться приятным. Но сейчас каждый шорох заставлял Сонхуна вздрагивать — рефлекс, который он так и не смог побороть.       — Как прошёл день на работе? — спросил Сонхун, пытаясь сменить тему. Рики был важен, но они не могли позволить себе утонуть в тревоге прямо сейчас.       — Как обычно, — пожал плечами Джеюн. — Мыл посуду с самого утра и слушал, как повара кричат друг на друга. Сегодня был особенно тяжёлый день — пришла большая группа туристов, заказали блюда на всю компанию. Я думал, горы тарелок никогда не закончатся.       Он замолчал, потом добавил тише:       — Знаешь, что самое странное? Я стою у раковины, мою эти бесконечные тарелки, и вдруг понимаю, что не думаю о… о том, что было. Просто стою и мою посуду, слушаю разговоры поваров, смотрю в окно на улицу. И на несколько минут мне кажется, что это моя настоящая жизнь. Что я всегда был посудомойщиком в японском ресторане, что у меня никогда не было другой жизни.       Сонхун понимал это чувство. Иногда, когда он работал в магазине, — особенно в спокойные часы, когда покупателей было мало — он тоже забывался. Сканировал товары, улыбался людям, отвечал на вопросы о расположении продуктов, и на мгновение ему казалось, что он делал это всегда. Что он обычный японский продавец, который родился здесь, вырос здесь, никогда не видел ничего страшнее разбитого стакана.       — А потом что происходит? — спросил он.       — Потом кто-то роняет кастрюлю, и она падает с таким грохотом… — Джеюн поёжился. — И я снова там. В школьном коридоре, когда всё только начиналось. Помнишь тот звук? Когда стулья падали, когда люди кричали, когда…       — Не надо, — быстро сказал Сонхун. — Не надо вспоминать.       Они прошли мимо пруда, где плавали утки. Несколько детей с родителями кормили их хлебом, смеялись, когда утки жадно хватали крошки. Обычная, мирная картина. Но Сонхун заметил, как Джеюн инстинктивно отошёл в сторону от группы людей, как напряглись его плечи.       — Хочешь, завтра зайду к тебе на работу? — предложил Сонхун. — Может, вместе пообедаем?       — Не стоит. Админ не любит, когда к работникам приходят знакомые. Говорит, что это отвлекает.       — Понятно, — Сонхун не стал настаивать.       Он знал, что Джеюн очень дорожит своей работой, даже если она заключалась в мытье посуды. Работа давала ему ощущение стабильности, цели, принадлежности к чему-то большему, чем их маленький мир выживших.       Они подошли к детской площадке, которая в это время была почти пустой. Только одна мать качала на качелях малыша, тихо напевая ему колыбельную. Мелодия была незнакомой, но очень нежной. Сонхун заметил, как Джеюн остановился, прислушиваясь к пению.       — Красивая песня, — сказал он тихо.       — Да, — Джеюн улыбнулся впервые за весь вечер. — Моя мама тоже пела мне, когда я был маленький.       Сонхун хотел спросить, помнит ли он слова, но удержался. Воспоминания о родителях были болезненной темой для них обоих. Они не знали, что случилось с их семьями, живы ли они, и это незнание было порой хуже любой определённости.       Они шли дальше, мимо клумб с поздними цветами, мимо скамеек, где сидели пожилые люди, читающие вечерние газеты. Парк был полон обычной, размеренной жизни — той самой жизни, которую они пытались построить для себя в чужой стране.       — Сонхун, — сказал Джеюн внезапно, — а ты не думаешь, что мы зря сюда приехали?       Вопрос застал Сонхуна врасплох. Он остановился, повернувшись к Джеюну.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну… — Джеюн потёр затылок, подбирая слова. — Может, нам стоило остаться. Попытаться найти других выживших, восстановить что-то. Вместо того чтобы бежать.       Сонхун почувствовал, как внутри поднимается знакомое чувство вины. Он не раз задавался тем же вопросом, особенно в первые месяцы после приезда. Но сейчас, глядя на Джеюна, он понял, что это не вина говорила в нём, а страх. Страх того, что их новая жизнь — это не спасение, а лишь отсрочка.       — Джейк, — сказал он мягко, — там не было будущего. Ты это знаешь. Мы еле выжили, и то благодаря удаче.       — Знаю, но… — Джеюн пнул камешек. — Иногда мне кажется, что мы не живём, а просто… существуем.       — А что должны делать? — спросил Сонхун. — Мы изучаем язык, осваиваемся, строим жизнь. Это нормально.       — Нормально, — согласился Джеюн. — Но не для нас. Мы не нормальные, Сонхун. Мы видели слишком много. Мы знаем слишком много.       Сонхун не знал, что ответить. Джеюн был прав — они действительно были другими. Не лучше и не хуже обычных людей, просто другими. И эта разница чувствовалась во всём: в том, как они вздрагивали от резких звуков, в том, как инстинктивно искали выходы в каждом помещении, в том, как не могли полностью расслабиться даже в самые спокойные моменты.       — Может, со временем станет легче, — сказал он наконец.       — Может, — согласился Джеюн, но в его голосе не было уверенности.       Они дошли до центра парка, где стояла небольшая пагода. Вокруг неё было разбито что-то вроде японского сада — с аккуратно подстриженными кустами, каменными фонарями и узкими тропинками. В свете фонарей всё выглядело мирно и гармонично.       — Красиво, — сказал Джеюн, останавливаясь возле одного из фонарей.       — Да, — Сонхун сел на ступеньки пагоды. — Раньше всё казалось таким чужим, таким сложным.       — А теперь?       — Теперь этот парк кажется мне почти родным. Странно, да?       Джеюн кивнул. Он понимал, что имел в виду Сонхун. Привыкание — это было не про любовь или привязанность, а про принятие. Они приняли этот город, эту жизнь, эти обстоятельства не потому, что выбрали их, а потому, что другого выбора у них не было.       — А ты думаешь о будущем? — спросил Джеюн. — Не о завтрашнем дне или следующей неделе, а о настоящем будущем?       — Иногда, — Сонхун задумался. — Но это сложно. Будущее кажется таким… неопределённым. Как будто мы плывём по течению, не зная, куда нас несёт.       — Да, именно так, — Джеюн сел рядом с ним. — Раньше у меня были планы. Я хотел стать экономистом, может быть, жениться, завести детей. Всё было так ясно, так логично. А теперь я даже не знаю, что буду делать в следующем году.       Сонхун понимал это чувство. В их прошлой жизни будущее было чем-то само собой разумеющимся. Они планировали карьеру, отношения, покупки. Теперь же каждый день был маленькой победой, а планы на завтра казались роскошью.       — Может, это и к лучшему, — сказал он. — Жить сегодняшним днём, не загадывать слишком далеко.       — Может быть, — Джеюн положил голову на плечо Сонхуна. — Но мне не хватает надежды. Чувства, что впереди что-то хорошее ждёт.       — Впереди много хорошего, — сказал Сонхун, обнимая его. — Мы живы, мы вместе, мы в безопасности. Это уже немало.       — Да, но… — Джеюн помолчал, потом продолжил: — Иногда мне кажется, что мы застыли во времени. Как будто мы остались теми же школьниками, которые просто повзрослели снаружи.       Сонхун задумался над этими словами. В них была доля правды. Они действительно часто чувствовали себя детьми, играющими во взрослых. Работа, квартира, ответственность — всё это было как костюм, который не совсем по размеру.       — Знаешь, — сказал он, — может, нам нужно что-то изменить. Не радикально, но… попробовать что-то новое.       — Например?       — Не знаю. Может, записаться на курсы японского языка? Или найти хобби? Или…       — Или завести кота, — предложил Джеюн с улыбкой.       — Кота? — Сонхун рассмеялся. — Серьёзно?       — А что? — Джеюн оживился. — Представь: приходишь домой после работы, а там тебя ждёт пушистый комочек. Мурчит, трётся о ноги, требует еды. Была бы причина торопиться домой.       Сонхун представил себе эту картину.       — Знаешь, это не такая уж плохая идея. Где мы его возьмём?       — В приюте. Я видел объявление возле метро. Там много кошек ищут дом.       — Хорошо, — сказал Сонхун, удивляясь тому, как легко он согласился. — На неделе пойдём посмотрим.       — Правда? — Джеюн повернулся к нему, и в его глазах впервые за весь вечер появился настоящий энтузиазм.       — Правда, — Сонхун улыбнулся. — Хотя я понятия не имею, как ухаживать за кошкой.       — Я тоже. Но мы же как-то научились жить в чужой стране. Думаю, с кошкой мы тоже справимся.       Они сидели на ступеньках пагоды, обнявшись, и смотрели на фонари, которые один за другим зажигались в парке. Впервые за долгое время у них появилось нечто похожее на планы. Не глобальные, не грандиозные, но важные для них двоих.       — Сонхун, — сказал Джеюн тихо, — а ты не жалеешь о том, что мы вместе?       — Что? — Сонхун удивился вопросу. — Конечно, нет. Почему ты спрашиваешь?       — Просто… мне иногда кажется, что я тебя тяну вниз.       — Джейк, — Сонхун повернулся к нему, — ты самое лучшее, что у меня есть. Да, нам обоим тяжело, но вместе мы справляемся. Без тебя я бы давно сломался.       — Правда?       — Правда, — Сонхун поцеловал его в лоб. — Мы команда, помнишь? Всегда были и всегда будем.       Джеюн улыбнулся, и это была первая настоящая улыбка за весь день. Сонхун почувствовал, как внутри что-то тёплое разливается по груди. Может, они и правда были застывшими во времени, может, их жизнь была далека от идеала, но у них было друг друга. А это, как он понял, было самым важным.       Следующие дни потекли медленно, как густой мёд. Сонхун просыпался каждое утро в половине седьмого, осторожно высвобождаясь из объятий Джеюна, который всё ещё разговаривал во сне, бормоча что-то неразборчивое. Готовил завтрак из того, что было в холодильнике — рис, остатки кимчи, которое они покупали в корейском магазине в центре города, зелёный чай. Джеюн просыпался от звука кипящего чайника, садился за стол с растрёпанными волосами и сонными глазами, и они ели молча, каждый погружённый в свои мысли.       После завтрака Сонхун шёл на работу привычным маршрутом — мимо школы, мимо пекарни, мимо парка. Весь этот мир казался ему одновременно знакомым и чужим, как фильм, который смотришь через толстое стекло.       В магазине дни были похожи один на другой — поток покупателей, вежливые улыбки, механические движения за кассой. Танака-сан по-прежнему встречал его каждое утро с неизменной японской пунктуальностью и доброжелательностью, спрашивал о здоровье, комментировал погоду. Сонхун отвечал односложно, но вежливо, и они оба понимали, что этого достаточно для поддержания рабочих отношений.       Рики больше не появлялся в магазине. Или, по крайней мере, Сонхун его не видел. Он несколько раз спрашивал Танака-сан, не заходил ли молодой парень, но тот только качал головой. Это отсутствие тревожило Сонхуна больше, чем он готов был признать. Он то и дело поглядывал на входную дверь, ожидая увидеть знакомую фигуру, но дверь открывалась только для обычных покупателей.       Джеюн тоже проводил дни в рутине — вставал позже Сонхуна, добирался до ресторана в центре города, где мыл посуду до самого вечера. По дороге домой он часто заходил в небольшой супермаркет, покупал продукты на ужин, иногда что-то сладкое — печенье или мороженое, которое они ели, сидя на полу перед телевизором и смотря японские развлекательные передачи, понимая от силы половину происходящего.       Вечерами они сидели за кухонным столом, каждый со своим телефоном, и писали Рики сообщения. Сначала простые: «Привет, как дела?», «Рики, мы давно не виделись. Всё в порядке?», «Может, встретимся на выходных?»       Рики отвечал редко и скупо. Иногда проходило два-три дня, прежде чем приходил ответ из одного слова: «Занят» или «Позже». Иногда он читал сообщения, но не отвечал вовсе — об этом говорили синие галочки в мессенджере.       В среду они всё-таки пошли в приют для животных. Он располагался в небольшом здании на окраине города, и добираться туда пришлось на двух автобусах. Сонхун нервничал всю дорогу — он никогда не имел домашних животных, и идея завести кота казалась ему одновременно пугающей и привлекательной.       Приют встретил их запахом дезинфицирующих средств и тихим мяуканьем. Женщина средних лет с добрыми глазами, работавшая там волонтёром, провела их по рядам клеток, рассказывая историю каждого животного. Большинство кошек были найдены на улице, некоторых принесли хозяева, которые больше не могли о них заботиться.       Джеюн остановился возле одной из клеток, где сидел небольшой серый котёнок с круглыми жёлтыми глазами. Котёнок был явно британской породы, с плотной шерстью и характерной круглой мордочкой, но его задняя лапа была перебинтована, а хвост странно изогнут посередине.       — Что с ним? — спросил Джеюн, глядя на котёнка.       — Его нашли несколько недель назад, — объяснила женщина. — Видимо, попал под машину. Лапа зажила, но осталась немного покалеченной. Хвост тоже был сломан, но мы его не ампутировали — он не причиняет боли, просто выглядит необычно.       Котёнок подошёл к прутьям клетки и потёрся о них мордочкой, глядя на Джеюна с любопытством. Тот протянул палец, и котёнок осторожно понюхал его, а затем лизнул шершавым языком.       — Он очень ласковый, — продолжила женщина. — Но из-за травм его мало кто хочет брать. Люди предпочитают здоровых котят.       Сонхун посмотрел на Джеюна и увидел в его глазах что-то знакомое — узнавание. Этот котёнок был таким же, как они сами: покалеченным и отвергнутым, но всё ещё надеющимся на лучшее.       — Можно его взять? — спросил Джеюн.       — Конечно. Только нужно будет заполнить документы и внести небольшую плату за содержание.       Они провели в приюте ещё час, заполняя бумаги, покупая переноску, миски, корм и игрушки. Котёнок, которого волонтёр называл просто «Номер семнадцать», спокойно сидел в переноске, изучая окружающий мир через прутья.       По дороге домой Джеюн держал переноску на коленях, время от времени заглядывая внутрь. Котёнок мяукал негромко, но не паниковал — казалось, он понимал, что его везут в новый дом.       — Как мы его назовём? — спросил Джеюн, когда они вышли из автобуса.       — Не знаю, — Сонхун нёс тяжёлую сумку с кошачьими принадлежностями.       Они дошли до дома, так и не придумав имени. В квартире котёнок сначала спрятался под кроватью, но через полчаса любопытство взяло верх, и он начал осторожно исследовать новое пространство. Он прихрамывал на заднюю лапу, а его изломанный хвост забавно подёргивался при каждом шаге.       Джеюн сел на пол и протянул руку. Котёнок подошёл, понюхал пальцы, а затем неожиданно запрыгнул на колени и свернулся клубком, мурча так громко, что это было слышно по всей комнате.       — Как же тебя назвать? — сказал Джеюн, поглаживая серую шерсть.       Котёнок открыл один глаз, посмотрел на Джеюна, потом на Сонхуна, который наблюдал за ними, прислонившись к стене. Было что-то трогательное в этой картине — молодой человек с печальными глазами и покалеченный котёнок, который доверился ему без всяких условий.       — Тэо, — сказал Сонхун внезапно.       — Что? — Джеюн поднял голову.       — Тэо. «Великое начало» по-корейски. Простое имя.       — Тэо, — повторил Джеюн, пробуя звучание. — Тэо-чан, тебе нравится?       Котёнок мурлыкнул ещё громче, будто соглашаясь.       С того дня их жизнь изменилась незаметно, но кардинально. Теперь утром, прежде чем идти на работу, Сонхун насыпал корм в миску, менял воду, играл с Тэо несколько минут, бросая ему мячик или дразнил перышком на верёвочке. Котёнок прыгал за игрушкой, несмотря на повреждённую лапу, и это зрелище неизменно вызывало улыбку.       Вечером они находили Тэо спящим в самых неожиданных местах — на стиральной машине, в картонной коробке, которую принесли с кормом, на подоконнике, откуда он наблюдал за жизнью на улице. Он встречал их у двери, тёрся о ноги, требовал внимания и еды.       Джеюн стал раньше приходить с работы, объясняя это тем, что котёнок остаётся один весь день и скучает. Сонхун не возражал — он сам торопился домой, представляя, как Тэо сидит у окна и ждёт их возвращения.       По вечерам они сидели на диване, каждый с книгой или телефоном, а Тэо устраивался между ними, положив голову на чью-то ногу. Его мурчание было как белый шум, который заглушал тревожные мысли и воспоминания. Иногда котёнок вскакивал среди ночи, услышав какой-то звук на улице, но быстро успокаивался, почувствовав, что хозяева рядом.       Тэо не боялся резких звуков, не вздрагивал от хлопанья дверей, не прятался, когда кто-то громко говорил. Он жил в настоящем, не нося в себе груз прошлого, и это его качество постепенно передавалось им. Рядом с ним они чувствовали себя более нормальными, более обычными.       Джеюн начал фотографировать Тэо в разных позах и местах квартиры. Как тот спит, свернувшись калачиком в луче солнца, как играет с бумажным шариком, как важно сидит у миски с едой. Эти фотографии он отправлял Рики, сопровождая короткими сообщениями:             «Мы завели котёнка. Его зовут Тэо.»             «Тэо сегодня поймал муху. Очень гордится.»             «Хочешь познакомиться? Он добрый.»       Рики отвечал смайликами или совсем не отвечал. Но Джеюн продолжал присылать фотографии, надеясь, что они хоть как-то скрасят одиночество их друга.       В пятницу, когда Сонхун пришёл с работы, он нашёл Джеюна сидящим на полу кухни с котёнком на коленях. Джеюн плакал — тихо, почти беззвучно, но слёзы текли по щекам.       — Что случилось? — Сонхун быстро подошёл, сел рядом.       — Ничего, — Джеюн вытер глаза рукавом. — Просто… я смотрел на Тэо и подумал, что он такой маленький, такой беззащитный. А мы за него в ответе. Если с нами что-то случится, кто о нём позаботится?       Сонхун понял, что плачет Джеюн не о котёнке. Он плакал о них самих, о том, как они оказались в чужой стране без семьи, без поддержки, без уверенности в завтрашнем дне. Тэо стал для них не просто домашним животным, а символом ответственности, которая одновременно пугала и давала смысл жизни.       — Ничего с нами не случится, — сказал Сонхун, обнимая Джеюна. — Мы выжили в аду, переехали в другую страну, нашли работу, жильё. Мы справимся и с этим.       Джеюн кивнул, прижимаясь к его плечу. Тэо поднял голову, посмотрел на них обоих, потом потёрся мордочкой о руку Джеюна, будто утешая. В субботу они пошли в зоомагазин, купили когтеточку, новые игрушки и специальную щётку для вычёсывания. Тэо с интересом обследовал каждую покупку, но больше всего его заинтересовала когтеточка — он сразу же начал точить о неё когти, мурча от удовольствия.       Вечером они вместе играли с лазерной указкой, которую купили в том же магазине. Тэо носился по квартире, пытаясь поймать красную точку, а они смеялись, глядя на его неуклюжие, но целеустремлённые прыжки. Повреждённая лапа не мешала ему быть быстрым и ловким.       — Он счастлив, — сказал Джеюн, когда котёнок, устав от игры, лёг у них под ногами и начал приводить себя в порядок. — Несмотря на все свои травмы, он просто счастлив.       — Да, — согласился Сонхун. — Может, нам стоит поучиться у него.       Они снова написали Рики, на этот раз более настойчиво:             «Рики, мы очень хотим увидеться. Давно не общались.»             «Может, зайдёшь к нам? Тэо тебя точно полюбит.»             «Мы переживаем. Ответь, пожалуйста.»       Рики прочитал сообщения, но не ответил. Синие галочки в мессенджере светились укором, напоминая о том, что их дружба тоже пострадала от того, что они пережили.       В воскресенье они решили прогуляться по городу с Тэо. Купили специальную шлейку и поводок, но котёнок категорически отказался гулять. Как только они вышли на улицу, он прижался к земле и начал жалобно мяукать. Пришлось вернуться домой и признать, что Тэо — домашний кот в самом прямом смысле слова.       Вместо прогулки они устроили пикник на полу гостиной — расстелили покрывало, достали из холодильника фрукты, печенье, сделали чай. Тэо с интересом обследовал импровизированную поляну, попробовал кусочек яблока, но остался равнодушен к человеческой еде.       — Знаешь, — сказал Джеюн, лёжа на покрывале и наблюдая, как Тэо охотится на пылинки в луче солнца, — я не помню, когда в последний раз чувствовал себя так спокойно.       — Я тоже, — Сонхун поглаживал котёнка, который перебрался к нему на живот. — Как будто наконец-то можно расслабиться.       Они провели весь день дома, никуда не торопясь, ничего не планируя. Читали, смотрели фильмы, играли с котёнком, готовили обед. Обычный воскресный день в обычной семье, если не считать того, что они были двумя молодыми людьми, сбежавшими от зомби-апокалипсиса.       Вечером они пошли в супермаркет за продуктами. Это был их еженедельный ритуал — выбирать еду на следующую неделю, планировать меню, покупать что-то вкусное для Тэо. В зоомагазине они купили новую игрушку — мышку с кошачьей мятой внутри. Тэо пришёл в восторг от этой покупки и весь вечер носился с мышкой по квартире.       Уже позже, когда они сидели на диване и смотрели очередной японский фильм, телефон Джеюна завибрировал. Сонхун заметил, как тот вздрогнул — любой неожиданный звук до сих пор заставлял их нервничать. Джеюн взял телефон, и его лицо изменилось. Он замер, глядя на экран, а потом медленно показал сообщение Сонхуну.             «Можно встретиться? На выходных?»       Сонхун почувствовал, как что-то сжалось в груди. Рики. Наконец-то. После почти двух недель молчания, после сотен непрочитанных сообщений, после тех ночей, когда они лежали без сна и думали о том, что происходит с их другом. Тэо поднял голову, будто почувствовав изменение в настроении, и переместился поближе к Сонхуну, устроившись у него на коленях.       — Отвечай, — сказал Сонхун, хотя голос прозвучал не так уверенно, как ему хотелось бы.       Но внутри всё переворачивалось. Рики хотел встретиться. После всего этого времени. Сонхун помнил его последний день в их общей квартире — как он собирал вещи, не глядя им в глаза, как пробормотал что-то про «нужно попробовать жить самому», как закрыл за собой дверь, будто отрезая последнюю нить, связывающую их всех вместе. И после этого — тишина. Пустые чаты, непрочитанные сообщения, синие галочки, которые светились как маленькие обвинения.       Сонхун понимал, что Рики было тяжело. Может быть, тяжелее всех остальных. Смерть Сону ударила по нему особенно сильно — они дружили ещё до всего этого кошмара, вместе играли во дворе, вместе прогуливали уроки. Сону был его лучшим другом, почти братом. А потом — карантин, лихорадка, агония, которая длилась шесть дней, и этот последний взгляд, полный мольбы.       Но Сонхун не мог простить Рики то, как он ушёл. Не попрощался, не объяснил — просто исчез из их жизни, как будто их дружба ничего не значила. Как будто они не держались друг за друга в той первой ночи в карантинном пункте, когда все вокруг плакали и молились. Как будто они не делили последний кусок хлеба в дни, когда выбирались из поглощённой вирусом провинции. Как будто не спасали друг друга от заражённых на улицах родного города.       Джеюн всё ещё держал телефон, колеблясь. Сонхун видел по его лицу, что он думает о том же самом — о боли, о предательстве, об обиде, которая накопилась за эти месяцы. Но также и о надежде. О том, что, может быть, они смогут снова быть семьёй. Пусть покалеченной, пусть неполной, но семьёй.       — Что ты думаешь? — спросил Джеюн тихо. — Стоит ли?       Сонхун погладил Тэо по голове, чувствуя, как котёнок мурчит под его ладонью. Такой тёплый, такой живой. Такой не похожий на всё то, что они пережили.       — Напиши, что согласны, — сказал Сонхун наконец. — Пусть придёт к нам на ужин. Он, кажется, карри любит.       Может быть, это была глупая идея. Может быть, это не решит всех их проблем. Но Сонхун чувствовал, что это что-то важное, что-то, что может напомнить им всем о том, что значит заботиться о ком-то, защищать кого-то, любить кого-то. Может быть, именно этого не хватало Рики все эти месяцы.       Джеюн набрал ответ: «Приходи к нам домой завтра в шесть. Адрес тот же.» Ответ пришёл почти сразу: «Хорошо. Увидимся.»       Сонхун посмотрел на экран и почувствовал странную смесь волнения и страха. Завтра они увидят Рики. Впервые за два месяца. Как он изменился? Что происходило с ним всё это время? Нашёл ли он друзей? Или сидел один в своей квартире, как они — только без Тэо, без мурчания, которое заглушало ночные кошмары?       — Как думаешь, что он скажет? — спросил Джеюн, убирая телефон.       — Не знаю, — честно ответил Сонхун. — Может быть, извинится и всё объяснит. А может быть, просто скажет, что скучает.       Тэо потянулся, выпустил когти и слегка поцарапал Сонхуна через джинсы. Это было не больно, скорее напоминание о том, что он здесь, что он живой, что он их. Сонхун улыбнулся, глядя на маленькую серую мордочку с большими жёлтыми глазами.       — Знаешь, — сказал он, — я думаю, Рики нужен кто-то, кто будет от него зависеть. Как Тэо зависит от нас. Может быть, именно поэтому он так долго не писал — боялся, что мы от него зависим, а он не готов нести эту ответственность.       Джеюн задумался над этими словами. Они провели остаток вечера в тишине, каждый погружённый в свои мысли. Тэо спал между ними, изредка подрагивая во сне — наверное, ему снилась охота на мышей или птиц. Его сны были простыми, не отягощёнными воспоминаниями о прошлом.