Синдром выжившего

      Воскресенье началось с того, что Тэо проснулся раньше обычного и начал носиться по квартире, словно предчувствуя что-то важное. Он запрыгивал на подоконники, охотился на пылинки в лучах утреннего солнца, а потом внезапно застывал, прислушиваясь к звукам с улицы. Его поведение передалось и им — Сонхун несколько раз ловил себя на том, что поглядывает на часы, а Джеюн нервно перебирал посуду, готовя ужин заранее.       Они провели весь день в странном ожидании. Убирались в квартире, хотя та и так была чистой. Сходили в магазин за продуктами, хотя еды было достаточно. Джеюн даже протёр окна, которые мыл всего неделю назад. Тэо наблюдал за их суетой с подоконника, изредка мяукая, будто комментируя их поведение.       К пяти вечера карри было готово — ароматное, с большим количеством овощей и специй, которые Джеюн тщательно подбирал в магазине. Рис дожидался своей очереди в рисоварке, стол был накрыт на троих. Тэо устроился на своей любимой подушке у окна, время от времени поглядывая на дверь, словно тоже ожидая гостя.       Без десяти шесть раздался звонок в дверь. Короткий, робкий, почти неуверенный. Сонхун и Джеюн переглянулись, и Джеюн пошёл открывать, а Сонхун остался на кухне, притворяясь, что помешивает уже готовое карри.       — Привет, — услышал он тихий голос Рики. — Я… я принёс торт.       Сонхун обернулся и увидел Рики в дверном проёме кухни. Тот выглядел тоньше, чем раньше, щёки запали, а под глазами лежали темные круги. Волосы стали длиннее и явно давно не видели парикмахера. Он держал в руках небольшую коробку из кондитерской и смотрел куда-то в сторону, избегая прямого зрительного контакта.       — Спасибо, — сказал Сонхун, стараясь, чтобы голос прозвучал естественно. — Очень красиво. Поставишь на стол?       Рики кивнул и осторожно поставил коробку на край стола, как будто боялся нарушить какой-то невидимый порядок. Его движения были резкими, нервными, он постоянно оглядывался по сторонам, будто ожидая опасности.       — Я… — начал он, но замолчал, заметив Тэо, который с любопытством наблюдал за новым человеком. — Это тот котёнок?       — Да, это Тэо, — ответил Джеюн, подходя ближе. — Хочешь познакомиться?       Рики медленно присел на корточки, но не подходил слишком близко. Тэо, дружелюбный к новым людям, подошёл первым, обнюхал протянутую руку и осторожно потёрся о неё мордочкой. Рики замер, а потом очень медленно, одним указательным пальцем, начал поглаживать котёнка по голове.       — Он такой маленький, — пробормотал Рики, и в его голосе прозвучало что-то болезненное. — А что с его хвостом?       — Был сломан, когда мы его забрали, — объяснил Сонхун. — Но это его не беспокоит.       Рики осторожно погладил искривлённый хвост тем же указательным пальцем, и Тэо замурчал, прижимаясь к его руке. Сонхун заметил, как Рики сжался, услышав это мурчание — не от неприятия, а от какого-то внутреннего напряжения, словно он забыл, что такое доверие и нежность.       — Рики, — сказал Джеюн тихо, — мы рады тебя видеть. Правда рады. Мы волновались.       — Я знаю, — ответил Рики, не поднимая глаз от котёнка. — Я… прости. Я не хотел так долго не отвечать. Просто… сложно было.       Он поднялся, и Тэо проследил за ним взглядом, явно рассчитывая на продолжение знакомства. Рики сел за стол, выбрав место спиной к стене, откуда было видно и дверь, и окно.       Ужин начался в неловкой тишине. Джеюн накладывал карри в тарелки, Сонхун подавал рис, а Рики сидел, глядя на свои руки, спрятанные в длинных рукавах тёмной кофты. Сонхун заметил, что рукава были намного длиннее обычного, полностью скрывая ладони.       — Как дела на работе? — спросил Джеюн, пытаясь завязать разговор.       — Нормально, — ответил Рики коротко. — В автомастерской простая работа.       — А японский? Улучшился?       — Чуть-чуть.       Разговор не клеился. Каждый ответ Рики был односложным, он явно не хотел рассказывать о своей жизни. Сонхун попытался спросить о квартире, о соседях, о планах на будущее, но получал такие же короткие ответы.       Внезапно Джеюн неловко взял палочки для еды, и они выскользнули из его пальцев, упав на пол с резким стуком. Рики дёрнулся, как от удара током, и инстинктивно закрыл уши руками. Его глаза широко открылись, дыхание участилось. Он сидел так несколько секунд, пока звук не стих, а потом медленно убрал руки и попытался сделать вид, что ничего не произошло.       — Извини, — пробормотал Джеюн, поднимая палочки. — Руки дрожат.       — Всё нормально, — быстро ответил Рики, но его голос дрожал.       Сонхун почувствовал, как что-то сжимается в груди. Он узнавал эту реакцию — сам первые месяцы здесь вздрагивал от каждого резкого звука. Хлопанье дверей, сигналы автомобилей, даже падение ложки могли заставить его сердце биться как бешеное. Но у Рики это выглядело хуже, острее.       Тэо, почувствовав напряжение, подошёл к столу и потёрся о ногу Рики. Тот осторожно наклонился и снова погладил котёнка, но уже не одним пальцем, а всей ладонью. Сонхун заметил, что рука у Рики дрожит.       — Он тебя успокаивает, — сказал Сонхун тихо. — Нас тоже. Когда нам снятся кошмары, он приходит и ложится рядом.       Рики поднял глаза — впервые за весь вечер посмотрел прямо на него. В этом взгляде было столько боли, что Сонхун почувствовал, как перехватывает дыхание.       — Тебе тоже снятся? — спросил Рики едва слышно.       — Каждую ночь, — ответил Сонхун честно. — Сону. Тот последний день.       Рики кивнул, и Сонхун увидел, как тот сглотнул, борясь с эмоциями. Его рука машинально поднялась к шее, и он начал царапать кожу — не сильно, но навязчиво, словно это помогало ему справиться со стрессом.       — Я каждую ночь вижу того мужика, который стреляет в Сону, — сказал Рики, продолжая гладить Тэо. — И я не могу… не могу его спасти. Он смотрит на меня, а я ничего не могу сделать.       Джеюн осторожно протянул руку, чтобы коснуться плеча Рики, но тот инстинктивно отшатнулся. Джеюн тут же убрал руку, и в его глазах промелькнуло понимание.       — Извини, — сказал Джеюн. — Я забыл, что ты не любишь…       — Нет, это не то, — быстро ответил Рики. — Просто… я отвык от прикосновений. Живу один. Не с кем… — он замолчал, поняв, что сказал слишком много.       Сонхун понял, что Рики испытывает то же, что и они, только в одиночестве. Без поддержки, без кого-то, кто мог бы обнять во время кошмара, без тёплого мурчания котёнка рядом. Он жил один со своими демонами, и они пожирали его изнутри.       — Рики, — сказал Сонхун, стараясь говорить максимально мягко, — ты можешь приходить к нам когда захочешь. Не нужно предупреждать.       — Я не хочу быть обузой, — ответил Рики, и его голос стал ещё тише. — Я знаю, что я… что я не очень хорошо себя веду. Дёргаюсь, пугаюсь. Я не хочу, чтобы вы…       — Мы все такие, — перебил его Джеюн. — Сонхун до сих пор не может ездить в переполненных автобусах, а я не могу спать без света. Мы все повреждены.       Рики царапнул шею сильнее, и Сонхун заметил красные полосы на коже.       — А торт? — спросил Джеюн, явно пытаясь переключить внимание. — Откроем?       Рики кивнул и осторожно открыл коробку. Внутри был небольшой шоколадный торт с клубникой — простой, но красивый. Запах шоколада наполнил кухню, и Тэо заинтересованно принюхался, хотя сладкое его не привлекало.       — Красивый, — сказал Сонхун искренне. — Спасибо.       Они разрезали торт и съели по кусочку, запивая чаем. Разговор постепенно стал более лёгким — они обсуждали погоду, работу, планы на следующую неделю. Рики по-прежнему отвечал коротко, но уже не так напряжённо.       Когда торт был почти съеден, а чай остыл в чашках, Рики вдруг замер, держа на ложке последний кусочек. Он смотрел на него так, словно пытался найти в шоколадной крошке ответ на вопрос, который мучил его уже несколько минут. Тэо мурчал у него на коленях, и это был единственный звук, нарушающий молчание. Сонхун заметил, как Рики несколько раз открывал рот, словно собираясь что-то сказать, но потом снова закрывал, будто слова застревали в горле.       Наконец, Рики поднял голову и посмотрел сначала на Сонхуна, потом на Джеюна. В его глазах было столько надежды и страха одновременно, что Сонхун почувствовал, как что-то сжимается в груди.       — Хисын… — начал Рики, и его голос дрожал. — Хисын не звонил вам? Не писал? Вы не знаете, где он?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и болезненный. Сонхун увидел, как Джеюн напрягся, его рука машинально сжалась в кулак. Они оба знали, что этот вопрос рано или поздно прозвучит, но готовиться к нему и услышать его — совсем разные вещи.       — Нет, — ответил Джеюн тихо. — Он не выходит на связь всё это время.       Рики закрыл глаза, и его плечи поникли. Тэо, почувствовав изменение в настроении, поднял мордочку и осторожно коснулся мокрым носом щеки Рики, словно пытаясь утешить.       — Он обещал, — прошептал Рики, и в его голосе прозвучала такая боль, что Сонхун почувствовал, как у него самого пересохло в горле. — Он обещал, что всегда будет рядом. Что не оставит меня одного.       Сонхун закрыл глаза, и перед ним тут же всплыли воспоминания. Хисын и Рики — всегда вместе, всегда рядом. До апокалипсиса они были неразлучны, и не просто друзьями, а чем-то большим — почти братьями. Хисын был старше всего на два года, но для Рики он был защитником, наставником, опорой.       Сонхун помнил их ещё до того ужаса, который перевернул их жизни. Оба были звёздами баскетбольной команды: Хисын уверенный в себе лидер, а Рики — его младший товарищ, который обожает старшего друга. Рики приходил на все тренировки, даже когда сам не играл, просто чтобы посмотреть на Хисына. Он знал наизусть все движения, все приёмы, все любимые фразы Хисына на площадке.       — Давай, Рики! — кричал Хисын во время игр. — Покажи им, на что способен!       И Рики расправлял плечи, его глаза загорались, и он играл лучше, чем когда-либо. Для Хисына. Ради его одобрения, ради его улыбки, ради того, чтобы услышать: «Молодец, братишка!»       Братишка. Хисын всегда так называл Рики, хотя они не были родственниками. Но для них это слово значило больше, чем просто дружба. Это была связь, которая казалась нерушимой.       Сонхун помнил, как Хисын защищал Рики от старшеклассников, которые дразнили его за то, что он был младше всех в команде. Помнил, как Хисын делился с ним своим обедом, когда Рики забывал деньги дома. Помнил, как они сидели на крыше школы после тренировок, и Хисын рассказывал о своих планах на будущее.       Но потом начался апокалипсис. И всё изменилось. Сонхун помнил первые дни в школе, когда мир рухнул. Хисын стал ещё более защитническим по отношению к Рики. Когда Сонхун случайно ранил Рики, Хисын не отходил от него ни на шаг. Он помогал ему идти, менял повязки, следил за тем, чтобы рана не воспалилась.       — Я здесь, — шептал Хисын, когда Рики стонал от боли. — Я никуда не денусь.       И Рики верил. Даже когда Хисын начал меняться, становиться всё более замкнутым и отстранённым, Рики продолжал тянуться к нему. Сонхун помнил, как Рики искал глазами Хисына каждое утро, как его лицо светлело, когда тот кивал ему в ответ на приветствие.       В карантинном лагере Инчхона Хисын стал тенью самого себя, но для Рики он всё ещё оставался опорой. Рики мог часами сидеть рядом с ним, не говоря ни слова, просто чувствуя его присутствие. Хисын мог не отвечать на его вопросы, но он никогда не отталкивал Рики, когда тот прижимался к нему во время кошмаров.       Сонхун помнил одну ночь особенно ярко. Рики проснулся с криком от кошмара, и Хисын, не говоря ни слова, обнял его. Он гладил его по спине, шептал что-то неразборчивое, и Рики постепенно успокаивался. Сонхун тогда подумал, что связь между ними всё ещё есть, что Хисын не потерял способность заботиться о том, кого любит.       — Хисын, — шептал Рики в ту ночь, — не оставляй меня.       — Никогда, — ответил Хисын, и это было одно из немногих слов, которые он произнёс за всё время в лагере. — Я никогда тебя не оставлю.       Но он оставил. Просто растворился в воздухе, не оставив ни записки, ни объяснений. Рики проснулся однажды утром, и Хисына не было. Его вещи исчезли, телефон не отвечал, никто не знал, куда он ушёл.       Сонхун помнил лицо Рики в тот день. Паника, отчаяние, полное непонимание того, что произошло. Рики бегал по квартире, заглядывал в каждый угол, словно надеясь найти Хисына спрятавшимся где-то. Сонхун понимал, что для Рики это было не просто предательство — это было крушение всего мира. Хисын был его якорем, его точкой опоры в хаосе травмы и боли. Когда Хисын исчез, Рики остался один на один со своими демонами, без того человека, который обещал всегда быть рядом.       После исчезновения Хисына Рики изменился. Он стал ещё более замкнутым, ещё более пугливым. Сонхун видел, как он дёргается от каждого звука, как избегает прикосновений, как царапает шею до крови, когда нервничает. Хисын был его способом справляться с травмой, и когда он исчез, Рики потерял этот способ.       Сонхун помнил, как Рики пытался найти Хисына в первые недели. Он обзванивал все больницы, все участки, все социальные службы. Он расклеивал объявления, спрашивал прохожих, проводил бессонные ночи в интернете, пытаясь найти хоть какую-то информацию.       — Он не мог просто исчезнуть, — твердил Рики тогда. — Люди не исчезают просто так. Что-то должно было случиться.       Но время шло, и никаких следов Хисына не находилось. Рики постепенно перестал искать, но надежда в его глазах не угасала. Он продолжал ждать звонка, сообщения, письма — любого знака того, что Хисын жив и помнит о нём.       И вот сейчас, спустя месяцы, Рики всё ещё спрашивал о Хисыне. Всё ещё надеялся, что тот объявится, что объяснит, куда исчез, что скажет те слова, которые Рики так отчаянно хотел услышать: «Прости, братишка. Я вернулся.»       Сонхун посмотрел на Рики, который сидел с закрытыми глазами, прижимая к себе Тэо. Его лицо было таким измученным, таким потерянным. Сонхун понимал, что Рики до сих пор винил себя в исчезновении Хисына. Может быть, он думал, что был слишком навязчивым и зависимым. Может быть, он думал, что стал обузой для Хисына, что именно поэтому тот ушёл.       Но Сонхун знал, что дело не в этом. Хисын ушёл не от Рики — он ушёл от собственных демонов и боли, которую не мог больше выносить. Он ушёл, потому что не знал, как жить дальше, не знал, как справляться с тем, что произошло в его душе.       И теперь двое людей, которые любили друг друга как братья, страдали порознь. Хисын — где-то в неизвестности, возможно, мёртвый. Рики — здесь, живой, но сломленный отсутствием того, кто был для него всем.       — Он вернётся, — сказал Сонхун, хотя сам не верил в эти слова. — Хисын вернётся, когда будет готов.       Рики открыл глаза, и в них были слёзы.       — А если он не готов? — спросил он тихо. — А если он никогда не будет готов? А если он… — голос оборвался.       Сонхун не знал, что ответить. Он не знал, жив ли Хисын, не знал, думает ли он о Рики, не знал, страдает ли он от разлуки так же сильно. Всё, что он знал — это то, что их маленькая семья выживших была разбита, и две её части истекали кровью на расстоянии.       Тэо замурчал громче, словно пытаясь заполнить тишину. Рики погладил его дрожащей рукой и посмотрел на Сонхуна.       — Я скучаю по нему каждый день, — прошептал он. — Каждую ночь я засыпаю с мыслью, что завтра он позвонит. И каждое утро просыпаюсь с пониманием, что его всё ещё нет.       Джеюн молчал несколько минут, глядя на Рики. Его лицо было неподвижным, как всегда, но Сонхун знал этот взгляд — сконцентрированный, внимательный. Джеюн всегда так смотрел, когда пытался понять, что происходит с кем-то из них. Он редко говорил первым, но когда решался, его слова всегда были важными.       — Оставайся, — сказал он вдруг, и голос его прозвучал тише обычного. — Сегодня оставайся здесь.       Рики поднял голову, удивлённо моргая. Тэо спрыгнул с его колен и потянулся, выгибая спину.       — Я не могу, — ответил Рики, но в его голосе не было той решительности, которую он, видимо, хотел продемонстрировать. — Завтра работа. Мне нужно быть в форме.       Сонхун видел, как Рики поглядывает на дверь, словно уже представляет, как выйдет в холодный коридор, спустится по скрипучим ступенькам и пойдёт по пустым вечерним улицам к себе домой. В его движениях была привычная торопливость — он всегда уходил быстро, будто боялся, что его попытаются задержать.       — Какая разница, — проговорил Джеюн, не сводя с него взгляда. — Ты и так почти не спишь. Здесь или там — что изменится?       Рики замер и Сонхун увидел, как что-то дрогнуло в его лице — та самая трещина, которая всегда появлялась, когда кто-то слишком близко подходил к его боли.       — Я сплю, — сказал Рики, но слова прозвучали неуверенно. — Сплю нормально.       Джеюн не ответил. Он просто продолжал смотреть на Рики тем же спокойным взглядом, и этого было достаточно. Они все знали, что это неправда. Под глазами Рики лежали тёмные круги, руки его дрожали от усталости, а движения были слишком резкими — как у человека, который находится в постоянном напряжении.       — Правда, мне нужно идти, — повторил Рики, уже вставая. Он осторожно поставил тарелку на стол, словно боялся, что она может разбиться от слишком резкого движения. — Спасибо за ужин и за… за всё.       Сонхун хотел что-то сказать, хотел попросить Рики остаться, но слова застряли в горле. Он понимал, что принуждение здесь не поможет — Рики и так был похож на испуганного зверёнка, готового броситься в бегство при малейшем давлении.       Рики наклонился, чтобы погладить Тэо, который тёрся о его ноги. Котёнок мурлыкал, будто пытался удержать его, и на секунду Рики задержался, глядя на пушистую мордочку.       — Увидимся, — сказал он тихо, выпрямляясь. — Может, на выходных… если будет время.       Он направился к выходу, но у двери остановился. Сонхун видел, как его плечи напряглись, как пальцы сжались в кулаки. Рики стоял спиной к ним, и в его фигуре было что-то такое одинокое, что Сонхун почувствовал, как сжимается сердце.       — Если… если он позвонит… — сказал Рики, не оборачиваясь. — Если Хисын позвонит или напишет… скажите ему, что я… что я жду.       Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась с тихим щелчком, и в квартире стало очень тихо. Сонхун смотрел на закрытую дверь, слушая, как стихают шаги Рики на лестнице.       — Мы должны что-то делать, — сказал Сонхун, глядя на остатки торта. — Не можем просто смотреть, как он разрушается.       — Что именно? — спросил Джеюн. — Заставить его остаться? Или говорить о том, о чём он не хочет говорить?       Сонхун не знал. Он чувствовал себя беспомощным, как тогда, в карантинном лагере, когда не мог ничего сделать для Сону. Тогда он тоже мог только смотреть, как кто-то важный для него медленно угасает, и никакие слова не могли это остановить.       Тэо запрыгнул на колени к Сонхуну и свернулся клубочком, мурлыча. Сонхун машинально начал его гладить, чувствуя, как тёплая шерсть успокаивает его нервы.       — Может, мы тоже разрушаемся, — сказал он тихо. — Может, мы все разрушаемся, просто по-разному.       Джеюн посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то болезненное.       — Да, — согласился он. — Наверное, да.

***

      Следующие дни потекли в привычном ритме, но что-то изменилось. Сонхун не мог точно определить, что именно, но в воздухе висело напряжение, словно перед грозой. Он просыпался рано, завтракал с Джеюном молча, потом шёл на работу в супермаркет, где проводил десять часов за кассой, механически пробивая товары и отвечая на вопросы покупателей.       Работа в супермаркете была одновременно спасением и мучением. С одной стороны, она давала им деньги на жизнь, позволяла не думать о том, что их статус беженцев мог измениться в любой момент. С другой стороны, постоянный поток людей, звук сканера, голоса покупателей — всё это создавало фоновый шум, который заставлял его нервную систему оставаться в постоянном напряжении.       Сонхун научился улыбаться покупателям, отвечать на их вопросы, даже шутить, когда кто-то пытался завести лёгкий разговор. Но внутри он считал. Считал людей в очереди, считал выходы из магазина, считал время до перерыва, когда можно будет выйти на улицу и подышать свежим воздухом.       Его руки научились двигаться автоматически, — взять товар, поднести к сканеру, положить в пакет — но уши всё равно ловили каждый звук, каждое изменение в голосах, каждый шорох, который мог означать опасность. Старые привычки не исчезали, они только притихли, спрятались глубоко внутри, готовые вырваться наружу при первом же сигнале тревоги.       Хуже всего было, когда в магазин приходили большие группы людей. Школьники после уроков, туристы, семьи с детьми — голоса сливались в гул, который напоминал Сонхуну о том времени, когда гул означал толпу заражённых где-то поблизости. Сердце начинало биться быстрее, ладони потели, и он вынужден был сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.       В обеденный перерыв Сонхун обычно выходил на улицу и стоял у стены магазина, глядя на поток машин и людей. Он доставал телефон и иногда писал Рики: «Как дела? Всё нормально?» Рики отвечал односложно: «Да» или «Нормально», но эти короткие сообщения хотя бы давали понять, что он жив.       Джеюн в последние дни приходил домой позже, около девяти вечера. Сонхун встречал его у двери, помогал снять куртку, спрашивал о работе. Джеюн отвечал кратко, но в его голосе не было того напряжения, которое Сонхун слышал в голосе Рики.       По вечерам они ужинали вместе, обычно молча. Тэо сидел между ними, мурлыкал, иногда просил еду. Котёнок был единственным в их доме, кто не нёс на себе печать трагедии, и его присутствие делало атмосферу теплее.       После ужина Джеюн обычно шёл в душ, а Сонхун убирал посуду. Потом они садились на диван, включали телевизор, но чаще всего смотрели в экран, не воспринимая происходящее. Джеюн иногда читал — он нашёл в доме несколько японских книг и медленно, со словарём, пытался их понять. Сонхун просто сидел рядом, гладил Тэо и думал.       Он думал о Рики, который сидел сейчас в своей квартире один, может быть, стоял на балконе и курил, глядя в темноту. Он думал о Джее, который возможно лежал в своей маленькой комнате и пытался заснуть, но не мог из-за шума с улицы. Он думал о Хисыне, который был где-то в неизвестности, возможно, думал о них, а может, и нет.       Иногда Сонхун пытался представить, как бы выглядела их жизнь, если бы всё было по-другому. Если бы не было апокалипсиса, если бы они остались в Корее, если бы Сону и Чонвон были живы. Может быть, они бы встречались на выходных, ходили в кино, смеялись над глупыми фильмами. Может быть, Рики и Хисын всё ещё играли бы в баскетбол, а Джей не злился бы на весь мир.       Но эти мысли только усиливали боль, и Сонхун старался их прогонять. Нет смысла думать о том, что могло бы быть. Есть только то, что есть — скрипучая квартира, работа в супермаркете, Джеюн рядом, Тэо на коленях, и бесконечные вечера, полные тишины и недосказанности.       На третий день после визита Рики Сонхун решил зайти к нему после работы. Он купил в магазине пачку сигарет, — тех, которые курил Рики — и пошёл по улице к дому, где жил парень.       Дом был старый, ещё более обшарпанный, чем их с Джеюном. Сонхун поднялся на этаж и постучал в дверь. Долго никто не отвечал, но он знал, что Рики дома — в окне горел свет, и с улицы он видел силуэт, мелькающий за занавеской.       Наконец дверь открылась. Рики выглядел удивлённым, почти испуганным. Он был в домашней одежде — старой толстовке и спортивных штанах, волосы растрёпаны, глаза красные от усталости.       — Сонхун? — сказал он неуверенно. — Что случилось?       — Ничего, — ответил Сонхун, протягивая ему пачку сигарет. — Просто решил зайти.       Рики взял сигареты и взглянул на Сонхуна, и Сонхун увидел, как в его глазах борются желание впустить его и страх перед близостью. Наконец он отступил, пропуская его в квартиру. Она была маленькой, почти пустой: матрас на полу, стол, пара стульев, гора пустых пачек от сигарет на подоконнике. Пахло табаком и одиночеством.       — Извини за беспорядок, — сказал Рики, но беспорядка не было. Была только пустота.       Они сели на пол, прислонившись спинами к стене. Никто не говорил, но в этой тишине было что-то целительное. Они были вместе, и это было важнее всех слов.       Так прошёл час, может быть, два. Потом Рики заговорил. Тихо, будто сам с собой.       — Я думаю о нём каждый день, — сказал он. — О Хисыне. Представляю, где он сейчас, что делает. Живой ли он вообще.       Сонхун слушал, не перебивая.       — Иногда я думаю, что он мёртв, — продолжал Рики. — Что он не смог справиться и… покончил с собой. А иногда думаю, что он где-то живёт новой жизнью, забыл о нас, забыл обо мне, — голос его дрожал, но он продолжал говорить. — Не знаю, что хуже. Думать, что он мёртв, или знать, что он просто не хочет со мной связываться.       Сонхун протянул руку и коснулся плеча Рики. Тот не отстранился.       — Я не знаю, что с ним, — сказал Сонхун. — Но я знаю, что ты жив, и что я здесь.       Рики кивнул, вытирая глаза рукавом.       — Я знаю, — сказал он. — Я просто… не знаю, как дальше жить.       Сонхун понимал его. Он сам чувствовал это — ощущение, что часть души вырвана, что что-то важное потеряно навсегда. Но он также знал, что нужно продолжать, несмотря ни на что.       — Я даже не помню, кем я был до всего этого, — сказал Рики вдруг, затягиваясь сигаретой. Его голос был тихим, почти шёпотом. — Серьёзно. Я пытаюсь вспомнить себя… того, кто ходил в школу, жаловался на домашние задания, спорил с бабушкой из-за поздних прогулок. Но это как будто не я. Как будто это был кто-то другой.       Сонхун повернулся к нему, изучая его профиль в тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося через грязное окно.       — Ты был обычным подростком, — сказал он осторожно. — Играл в баскетбол, слушал музыку, дрался с Джеем из-за неудачных бросков.       Рики покачал головой.       — Нет, я не это имею в виду. Я помню события, но не помню… себя. Не помню, что я чувствовал тогда, о чём думал, чего хотел. Как будто все эти воспоминания — чужие, — он сделал долгую затяжку. — Я помню бабушку. Она всегда пекла хлеб по воскресеньям, и весь дом пах дрожжами и мёдом. Она говорила, что у меня красивые руки, музыкальные. Хотела, чтобы я научился играть на пианино.       Голос его дрогнул, и Сонхун почувствовал, как что-то сжимается в груди.       — А сестра… — Рики закрыл глаза. — Ироха. Ей было всего десять. Она всегда таскала мои толстовки без спроса, и я злился на неё. Боже, как я злился из-за каких-то дурацких толстовок. А теперь я бы отдал всё, чтобы она снова их украла.       Сонхун видел, как дрожат его руки, как он изо всех сил пытается не заплакать.       — Я не знаю, где они, — продолжал Рики. — Живы ли они, мертвы ли. Может быть, они где-то в лагере для беженцев, может быть, их эвакуировали в другую страну. А может быть, они… — он не смог закончить фразу.       — Рики…       — Я чувствую себя потеряно, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что Сонхуну стало трудно дышать. — Я не знаю, кто я такой. Я не знаю, что со мной будет завтра, послезавтра. Я не знаю, зачем я просыпаюсь по утрам. Я просто… существую. Как призрак.       Сонхун не выдержал. Он потушил сигарету и повернулся к Рики, обнимая его за плечи. Рики сначала напрягся, но потом расслабился, прижимаясь к его груди.       — Ты не призрак, — сказал Сонхун, гладя его по волосам. — Ты здесь, ты живой, ты дышишь. Я чувствую, как бьётся твоё сердце.       Рики всхлипнул, и Сонхун почувствовал, как его футболка становится влажной от слёз.       — Я так одинок, — прошептал Рики. — Я так чертовски одинок. Даже когда вы рядом, я чувствую себя одиноким. Как будто между мной и всем миром стеклянная стена.       — Я знаю, — сказал Сонхун. — Я тоже это чувствую. Мы все это чувствуем.       Он крепче обнял его, и рукав толстовки Рики сполз вверх. Сонхун почувствовал под пальцами что-то неровное, странное. Он инстинктивно взглянул вниз и замер. На предплечье Рики были ожоги. Маленькие, круглые — явно от сигарет. А рядом с ними — тонкие, неглубокие порезы, некоторые свежие, некоторые уже затянувшиеся бледными шрамами.       Сонхун почувствовал, как его сердце проваливается в пропасть.       — Рики, — сказал он, едва слышно.       Рики понял, что он увидел. Он попытался отстраниться, дёрнув рукой, но Сонхун не отпустил его.       — Рики, что это?       — Ничего, — сказал Рики быстро, пытаясь натянуть рукав. — Это случайно, я просто…       — Это не случайно, — сказал Сонхун, и в его голосе была боль. — Боже мой, Рики. Как давно?       Рики отвернулся, но Сонхун видел, как его лицо искажается от стыда.       Сонхун не знал, что сказать. Слова застревали в горле, как осколки стекла. Он смотрел на эти маленькие круглые ожоги, на тонкие линии порезов, и понимал, что все эти месяцы, пока он думал, что Рики просто отдалился, тот медленно разрушал себя изнутри. Как он мог этого не заметить? Как он мог быть таким слепым?       Воспоминания нахлынули волной. Тот день, когда они только прибыли в Кобе, и Рики сидел на подоконнике, куря одну сигарету за другой. Тогда Сонхун подумал, что это просто нервы, что со временем пройдёт. Но теперь он понимал — Рики не просто курил. Он прижигал сигаретами свою кожу, пытаясь заглушить душевную боль физической. И все эти месяцы, когда Рики приходил к ним в гости с длинными рукавами даже в жару, когда вздрагивал от любого прикосновения…       — Как давно? — повторил Сонхун, и голос его дрожал.       Рики молчал, опустив голову. Его плечи тряслись от сдерживаемых рыданий.       — Почему ты не сказал? — спросил Сонхун, и в его голосе была не злость, а отчаяние.       — Не знаю, — сказал он.       — Как давно, Рики?       — Месяц, может быть, два. Или три. Я не считаю.       — Почему ты мне не сказал? — повторил Сонхун и Рики посмотрел на него с вызовом.       — А что бы ты сделал? Стал бы читать лекции о том, как это плохо? Или отвёл бы меня к врачу, который не говорит по-корейски?       — Я бы…       — Ты бы ничего не сделал, — сказал Рики устало. — Потому что ты сам едва держишься. Вы все едва держитесь. И я не хочу быть ещё одной обузой.       Сонхун чувствовал, как слёзы подступают к его глазам. Он взял руку Рики в свои ладони, осторожно, как что-то очень хрупкое.       — Ты не обуза, — сказал он. — Никогда не был. Мы нужны друг другу. Все мы.       Рики смотрел на их переплетённые руки, и по его щекам текли слёзы.       — Иногда боль снаружи легче, чем боль внутри, — сказал он тихо. — Я знаю, как это звучит. Я знаю, что это неправильно. Но когда мне очень плохо, когда я думаю о бабушке и сестре, когда мне кажется, что я схожу с ума от воспоминаний… это помогает. Хотя бы на время.       Сонхун закрыл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшей болью. Он понимал. Боже, как он понимал. Он сам иногда специально больно кусал себя за губу, чтобы не думать о погибших. Или вставал под слишком горячий душ, чтобы ожог на коже заглушил ожог в душе.       — Я понимаю, — сказал он. — Но это не выход и не решение.       — А что решение? — спросил Рики. — Что делать с тем, что моя семья, возможно, мертва? Что делать с тем, что я не могу заснуть, не увидев во сне, как заражённые пожирают мою сестру? Что делать с тем, что я больше не знаю, кто я такой?       Сонхун не знал, что ответить. Он сам не знал ответов на эти вопросы, но он знал одно — Рики не должен проходить через это один.       — Не знаю, — сказал он честно. — Не знаю, что делать со всем этим дерьмом. Но я знаю, что мы должны держаться вместе. Что мы не должны сдаваться.       Рики кивнул, всё ещё плача.       — Я пытаюсь, — сказал он. — Каждый день я пытаюсь. Но иногда это так тяжело, что я не вижу смысла просыпаться.       — Тогда просыпайся ради меня, — сказал Сонхун. — Ради Джеюна. Ради того, что мы прошли через ад и остались живы. Ради того, что где-то, возможно, твоя бабушка и сестра тоже борются за жизнь.       Рики посмотрел на него, и в его глазах было что-то новое. Не надежда, — до неё было ещё далеко — но желание попытаться.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо. Я попытаюсь.       Они сидели в тишине, обнявшись, и Сонхун чувствовал, как в этой маленькой пустой квартире что-то изменилось. Боль никуда не делась, шрамы не исчезли, но теперь они не были одни со своими демонами.       Около одиннадцати вечера телефон Сонхуна завибрировал. Он достал его из кармана, увидел на экране имя Джеюна и сердце екнуло — как и всегда, когда кто-то из них писал поздно. Автоматически мозг рисовал худшие сценарии.       «Где ты? Скоро будешь?»       Сонхун выдохнул с облегчением. Джеюн просто волновался, это было нормально.       — Мне нужно идти, — сказал он Рики, убирая телефон.       Рики кивнул, вытирая остатки слёз с лица.       — Джеюн волнуется?       — Да. Он всегда волнуется, когда меня долго нет.       — И правильно делает, — Рики попытался улыбнуться, но получилось криво. — Кто знает, что может случиться на улицах Кобе. Может, на тебя нападёт банда разъярённых сарисов.       Сонхун засмеялся — впервые за весь вечер. Рики всё ещё мог шутить, значит, не всё было потеряно.       — Обещай мне, что будешь есть, — сказал Сонхун, вставая. — И что не будешь… — он кивнул на руку Рики, — …больше этого делать. Пока что. Просто пока что.       Рики задумался на мгновение, потом кивнул.       — Хорошо. Обещаю попытаться.       — И если станет совсем плохо, звони мне. Не важно, который час.       — Хорошо.       Сонхун дошёл до двери и обернулся. Рики сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в окно. В свете уличного фонаря он казался очень молодым и очень одиноким.       — Я буду приходить почаще, — сказал Сонхун. — Обещаю.       — Не обещай того, что не сможешь выполнить, — тихо ответил Рики. — У тебя есть своя жизнь, свои проблемы.       — Ты — часть моей жизни, — сказал Сонхун. — Всегда будешь.       Рики посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое.       — Только не говори Джеюну про… — он показал на свою руку.       — Пока не скажу, — согласился Сонхун. — Но если что-то случится, если тебе станет совсем плохо, ты обещаешь мне позвонить?       Рики кивнул, и Сонхун направился к двери. Он обернулся уже на пороге.       — Мы переживём это, — сказал он. — Все мы. Просто нужно время.       Дорога домой заняла минут двадцать. Сонхун шёл по пустым улицам, вслушиваясь в каждый звук — привычка, выработанная в те дни, когда любой шорох мог означать смерть. Японские улицы были безопасными, но его нервная система всё ещё жила в режиме выживания.       Джеюн встретил его в прихожей, одетый в старую пижаму, с взъерошенными волосами. Он не спросил, где Сонхун был — просто обнял его, крепко, отчаянно, как будто тот мог исчезнуть в любую секунду.       — Тебе снился кошмар? — спросил Сонхун, гладя его по спине.       — Нет, — ответил Джеюн в его плечо. — Не мог уснуть, тебя не было. Я волновался.       Они стояли в тёмной прихожей, держа друг друга, и Сонхун понимал — им всем нужно было больше таких моментов. Моментов близости, понимания, поддержки. Рики был не единственным, кто медленно разваливался изнутри.       На следующий день после работы Сонхун решил зайти к Джею. Весь день в супермаркете он думал о разговоре с Рики, о его одиночестве, о шрамах на руках. Может быть, если бы они все чаще общались, поддерживали друг друга, было бы легче. Может быть, Джей согласится проводить больше времени с Рики — в конце концов, они были друзьями ещё до всего этого кошмара.       Джей снимал угол в старом доме недалеко от порта. Место было дешёвым, но шумным — рядом проходила железная дорога, и каждые полчаса мимо проносились поезда. Сонхун поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж и постучал.       Дверь открылась не сразу. Сначала послышались шаги, потом звук отодвигаемого засова. Джей появился на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку. Он был без рубашки, в одних джинсах, волосы влажные после душа. Но Сонхун сразу понял — что-то не так. Движения Джея были слишком медленными, взгляд расфокусированным.       — О, — сказал Джей, и в его голосе слышался алкоголь, — Хун. Чего тебе?       — Можно войти? — спросил Сонхун. — Хочу поговорить.       Джей пожал плечами и отступил в сторону. Его комната была маленькой и тесной — кровать, стол, два стула, мини-холодильник. На столе стояла наполовину пустая бутылка саке, рядом валялись пустые банки от пива.       — Присаживайся, — сказал Джей, показывая на стул. Сам он плюхнулся на кровать. — Только предупреждаю — если ты пришёл читать мне лекции о том, как нужно жить правильно, то можешь сразу идти нахер.       Сонхун сел, изучая лицо Джея. Тот сильно похудел с тех пор, как они переехали в Японию: скулы стали острее, под глазами залегли тёмные круги. А в глазах — та же пустота, что и у Рики.       — Я не буду читать лекции, — сказал Сонхун. — Просто хочу поговорить о Рики.       — А что с ним? — Джей взял бутылку саке и сделал глоток прямо из горлышка.       — Он плохо себя чувствует. Думаю, ему нужно больше общения.       — И что мне с этим делать?       — Может быть, ты мог бы заходить к нему чаще? Или звонить? Вы же были друзьями.       Джей усмехнулся, но в его улыбке не было тепла.       — Были. Ключевое слово — были. Это было в прошлой жизни, Сонхун. В той, которой больше нет.       — Джей…       — Нет, серьёзно, — Джей поставил бутылку на пол и посмотрел на Сонхуна. — Ты думаешь, что если мы все будем собираться вместе, играть в дружную семью, то нам станет легче? Что мы забудем, через что прошли?       — Не забудем, — сказал Сонхун тихо. — Но, может быть, нам будет не так тяжело это нести.       — Тяжело? — Джей рассмеялся, но смех был горьким. — Сонхун, ты понимаешь, что мы видели? Что мы делали? Я убил человека своими руками. Выстрелил ему в голову, потому что он пытался укусить Хисына. И знаешь что? Я до сих пор не жалею об этом.       Сонхун помнил тот день. Помнил, как Джей всадил пулю в голову их однокласснику. Помнил, как никто не осудил его — потому что они все понимали: в том мире убей или будь убитым.       — Я тоже не жалею, — сказал Сонхун. — Тогда это было правильно.       — Правильно? — Джей поднял бутылку и снова отпил. — Ничего там не было правильного. Мы превратились в животных. И теперь пытаемся притвориться, что мы снова люди.       — Мы люди, — сказал Сонхун. — Мы выжили, мы здесь, мы пытаемся жить дальше.       — Пытаемся, — согласился Джей, — но получается хуёво. Хисын съебал, ты просыпаешься в холодном поту каждую ночь, Джеюн не может выйти из дома без панических атак, а я… — он показал на бутылку. — Я пытаюсь забыться. И знаешь что? Мне некогда возиться с чужими проблемами, у меня хватает своих.       Сонхун почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Голос Джея был слишком громким, слишком резким. Он был пьян, и это делало его ещё более непредсказуемым.       — Джей, — сказал он осторожно, — может быть, стоит поменьше пить? Завтра же на работу.       — А, вот мы и добрались до лекций, — Джей поставил бутылку на пол с таким стуком, что Сонхун невольно вздрогнул. — Я так и знал. Сначала — поговорить о Рики, потом — о моих проблемах с алкоголем.       — Я не читаю лекции, — сказал Сонхун, стараясь говорить спокойно. — Просто волнуюсь за тебя.       — Не надо, — резко сказал Джей. — Не надо за меня волноваться. Я взрослый парень, я сам разберусь со своими проблемами.       Он встал с кровати, пошатываясь. Сонхун видел, что алкоголь ударил ему в голову сильнее, чем казалось сначала.       — Ты знаешь, что самое смешное? — сказал Джей, опираясь о стену. — Ты приходишь ко мне, просишь помочь Рики, а сам боишься меня. Я вижу, как ты напрягаешься, когда я повышаю голос. Как сжимаешься, когда я резко двигаюсь.       Сонхун не стал отрицать. Это была правда. Он действительно боялся Джея — не так, как боялся заражённых или голода, а по-другому. Он боялся той части Джея, которая могла взорваться без предупреждения.       — Я помню, — продолжал Джей, — как направил на тебя пистолет. Помню твои глаза. Помню, как ты думал, что я нажму на курок.       — Джей, хватит, — сказал Сонхун тихо.       — А может быть, стоило? — Джей посмотрел на него, и в его глазах была боль, смешанная с чем-то тёмным. — Может быть, стоило нажать на курок? Избавить тебя от всего этого дерьма?       — Хватит, — повторил Сонхун, вставая со стула. — Ты пьян. Ты говоришь всякий бред.       — Бред? — Джей засмеялся. — Да я единственный из нас, кто говорит правду. Мы все сломаны, мы монстры. И притворяться, что мы можем жить нормальной жизнью — это самообман.       Сонхун направился к двери. Он понимал, что разговор зашёл в тупик. Пьяный Джей был непредсказуем, а воспоминания о том самом дне всё ещё были слишком яркими.       — Куда ты идёшь? — спросил Джей.       — Домой, — ответил Сонхун, поворачиваясь к нему. — А тебе стоит лечь спать. Завтра работа.       — Работа, — фыркнул Джей. — Да, конечно. Буду стоять на ногах десять часов, улыбаться японцам, которые смотрят на меня как на грязь, и получать гроши. Прекрасная жизнь.       — Джей, — сказал Сонхун, положив руку на ручку двери. — Я не знаю, как тебе помочь. Не знаю, как помочь Рики. Не знаю, как помочь себе. Но я знаю, что мы должны держаться вместе. Потому что больше у нас никого нет.       Джей смотрел на него долго, и Сонхун видел, как в его глазах борются гнев и отчаяние.       — Иди, — сказал он наконец. — Иди к своему Джеюну. Играйте в счастливую парочку, а я как-нибудь сам.       Сонхун вышел из комнаты, не оглядываясь. Он слышал, как за его спиной Джей снова берёт бутылку, как скрипит кровать под его весом. И понимал, что завтра тот придёт на работу с похмелья, будет мрачным и раздражённым, а послезавтра всё повторится снова.       Они все тонули. Каждый по-своему, но все тонули. И Сонхун не знал, как их спасти. Как спасти себя. Как жить дальше с этим грузом воспоминаний, с этой болью, с этим страхом. Но он знал, что они должны были попытаться. Ради Чонвона и Сону, которые больше не могли попытаться. Ради Хисына, который где-то тоже боролся со своими демонами. Ради себя и друг друга.       Дорога домой казалась бесконечной. Сонхун шёл по пустынным улицам, где фонари отбрасывали жёлтые пятна света на мокрый асфальт. Дождь начался где-то час назад — мелкий, назойливый, тот самый, который проникает под одежду и заставляет кожу липнуть к ткани. Он не спешил. Слова Джея всё ещё звучали в голове, как заезженная пластинка: «Может быть, стоило нажать на курок?»       Звук его собственных шагов отдавался эхом от стен домов. Каждый звук — скрип подошвы о мокрый асфальт, шелест дождя по листьям, далёкий гудок поезда — заставлял его невольно вздрагивать. Нервы были на пределе. В Корее такая настороженность спасала жизнь. Здесь она просто медленно сводила с ума.       Он достал ключи, ещё не дойдя до подъезда. Привычка — всегда быть готовым к быстрому отступлению. Замок щёлкнул тихо, и Сонхун осторожно толкнул дверь. В квартире было темно и тихо. Джеюн, наверное, уже спал — он всегда ложился рано, хотя засыпал с трудом. Сонхун разулся в прихожей, стараясь не шуметь, и на цыпочках прошёл в ванную.       Своё отражение в зеркале он почти не узнавал. Осунувшееся лицо, потемневшие глаза, в которых будто поселилась вечная усталость. Когда-то, в прошлой жизни, он был просто школьником. Волновался из-за контрольных, мечтал о поступлении в университет, до пота и крови упахивался на льду. Теперь этот мальчик казался ему чужим, будто из другого мира.       Он умылся холодной водой, почистил зубы и тихо прошёл в спальню. Джеюн лежал на боку, свернувшись калачиком под одеялом. Сонхун осторожно лёг рядом, стараясь не потревожить матрас. Потолок был весь в трещинах — старый дом оседал, и штукатурка постепенно осыпалась. Он изучал эти трещины каждую ночь, когда не мог заснуть. Они напоминали ему карту — дороги, которые никуда не ведут.       «Может быть, стоило нажать на курок?» — снова зазвучал голос Джея в его голове. Сонхун закрыл глаза, пытаясь прогнать эти мысли, но они возвращались, как приливная волна. Он помнил тот день в какой-то квартире в Бучоне. Помнил холодный металл пистолета, направленного ему в лицо. Помнил взгляд Джея — пустой, бесчувственный, как у хищника, который решает, стоит ли его жертва затраченных усилий.       Тогда он думал, что умрёт. Не от зубов заражённых, не от голода или холода — от пули одноклассника. И самое страшное было не то, что он умрёт, а то, что понимал: Джей был прав. В том мире, где они оказались, сомнения и колебания были роскошью, которую нельзя было себе позволить. Джей готов был убить его не из жестокости, а из расчёта. Холодного, рационального расчёта.       Но сейчас, лёжа в тёплой постели, слушая мерное дыхание Джеюна, Сонхун задавался другим вопросом: а что, если Джей всё же нажал бы на курок? Что, если бы всё закончилось там, в той промозглой квартире, среди запаха пота и человеческого страха? Он бы не увидел, как умирает Сону. Не чувствовал бы эту вину — что не смог его спасти, что отпустил его руку только когда тело остыло. Не пришлось бы смотреть, как Рики разваливается на части, как Хисын бежит неизвестно куда, как Джей медленно топит себя в алкоголе. Не пришлось бы просыпаться каждую ночь в холодном поту, не пришлось бы видеть в каждой тени потенциальную угрозу.       Может быть, это было бы милосердием.       Он повернулся на бок, глядя на тёмный силуэт Джеюна. Даже во сне тот выглядел напряжённым — плечи поджаты, брови слегка нахмурены. Сонхун знал, что ему снится. Наверное, снова тот же кошмар — как он убивает человека. Или как умирает Чонвон. Или как они бегут по тёмным улицам, а сзади слышится вой заражённых.       Джеюн дёрнулся во сне, и Сонхун невольно протянул руку, чтобы дотронуться до его плеча и успокоить, но замер на полпути. А что, если Джей был прав не только насчёт курка? Что, если они действительно обречены? Что, если эти попытки жить нормальной жизнью просто самообман, жестокая пародия на то, что когда-то было реальностью?       Они пытались работать, платить за квартиру, покупать еду в магазинах — изображали обычных людей. Но ночью, когда опускалась темнота, они снова становились теми, кем были — сломанными детьми, которые видели слишком много смерти и крови. Которые сами убивали, чтобы выжить.       Сонхун думал о Рики, о его пустых глазах и дрожащих руках. О том, как тот сидел на подоконнике, словно готовясь в любой момент выпрыгнуть. О шрамах на его запястьях, которые Рики пытался скрыть длинными рукавами.       Может быть, Рики тоже думал, что Джею стоило нажать на курок. Может быть, все они втайне мечтали о том, чтобы кто-то принял за них решение. Избавил от необходимости каждый день бороться с призраками прошлого.       Может быть, Джей был прав. Может быть, пуля была бы милосердием.       Внезапно он почувствовал, как кровать прогибается за его спиной. Тёплое тело прижалось к нему, и рука обвила его за талию. Джеюн. Он проснулся — или не спал вовсе — и теперь крепко держал его, как будто боялся, что Сонхун может исчезнуть.       Это было такое простое касание, но в нём была такая нежность, такая любовь, что Сонхун почувствовал, как что-то тёплое разливается у него в груди. Впервые за весь этот ужасный день он подумал, что, может быть, Джей всё-таки был неправ. Может быть, жизнь — даже такая сломанная и болезненная — всё же стоит того, чтобы за неё бороться.       — Я не отпущу тебя, — прошептал Джеюн. — Что бы ни случилось, я не отпущу. Обещаю.       Сонхун закрыл глаза и позволил себе расслабиться в объятиях Джеюна. Снаружи дождь стучал по стеклу, где-то вдали гудел поезд, и старый дом скрипел под порывами ветра. Но здесь, в тепле постели, рядом с единственным человеком, который понимал его без слов, мир казался чуть менее враждебным.       Может быть, завтра будет легче. Может быть, через год они смогут вспоминать прошлое без боли. Может быть, когда-нибудь им больше не будут сниться кошмары.       А может быть, и нет. Может быть, эта боль останется с ними навсегда. Но если так, то они пройдут через это вместе. Не потому, что это будет легко, а потому, что у них больше нет выбора. Потому что они выжили, и это что-то да значит.       В конце концов, они заслужили право на маленькие победы. После всего, через что прошли, они заслужили право просто дышать, просто быть рядом друг с другом, просто надеяться на завтрашний день.       Даже если этот день будет таким же тяжёлым, как вчерашний. Даже если боль никогда не пройдёт полностью. Даже если они навсегда останутся сломанными.       Потому что иногда сломанные вещи всё ещё способны на любовь. И иногда этого достаточно.

***

      Субботнее утро встретило их неожиданно ярким солнцем — после недели дождей небо наконец очистилось, и лучи пробивались сквозь тонкие занавески, рисуя на полу золотистые полосы. Тэо лежал в одном из этих солнечных пятен, блаженно урчал и время от времени переворачивался с боку на бок, подставляя теплу разные части тела. Сонхун проснулся раньше обычного — не от кошмара на этот раз, а просто потому что организм привык просыпаться до рассвета, готовясь к опасностям, которые больше не приходили.       Джеюн сидел на кухне с чашкой кофе в руках, разглядывая что-то за окном. Его волосы были взлохмачены после сна, на щеке отпечаталась складка от подушки, но в глазах было что-то мирное.       — Хорошо спал? — спросил Сонхун, наливая себе кофе из турки.       — Нормально. Снилась бабушка, — ответил Джеюн, не отрывая взгляда от окна. — Не кошмар. Просто… нормальный сон. Она пекла блинчики, как раньше.       Такие сны у них случались редко — воспоминания о жизни до всего этого кошмара, когда самой большой проблемой была невыученная домашка по математике. Сонхун помнил, что когда ему снились подобные сны, он просыпался не в ужасе, а с тихой грустью. Словно терял что-то важное во второй раз.       — Может, позвоним Рики? — предложил Джеюн. — Погода хорошая. Можно пойти в тот парк, где мы не были.       Сонхун кивнул. После того вечера, когда он ходил к Рики, он часто думал о том, как тот выглядел — худой, напряжённый, испуганный. Они созванивались пару раз в неделю, коротко, как будто каждый из них боялся сказать слишком много или услышать что-то такое, с чем нельзя будет справиться.       Джеюн набрал номер, и после пятого гудка трубку подняли.       — Алло? — голос Рики звучал осторожно, настороженно.       — Привет. Не разбудил?       — Нет, я… я не сплю. Что случилось?       — Ничего не случилось, — сказал Джеюн, и Сонхун услышал, как он старается говорить максимально спокойно. — Просто хорошая погода. Хотели пригласить тебя погулять в парк. Тот, что рядом с портом.       Пауза затянулась, и Сонхун уже думал, что Рики откажется. Но наконец раздался тихий голос:       — Хорошо. Встретимся у входа? В час дня?       — Конечно. До встречи.       Когда Джеюн положил трубку, они переглянулись. В его глазах было облегчение, — Рики согласился, значит, с ним всё относительно в порядке — но Сонхун заметил и беспокойство. Голос Рики звучал странно — слишком тихо, слишком осторожно.       Они провели утро в тихих домашних делах. Джеюн приготовил бутерброды и упаковал их в сумку — на всякий случай, если захотят устроить пикник. Сонхун помыл посуду и убрался в спальне, а потом долго стоял перед шкафом, выбирая, что надеть. В конце концов остановился на простых джинсах и светлой футболке — погода была действительно тёплой.       Парк находился в получасе ходьбы от их дома, рядом с небольшим портом, где швартовались рыбацкие лодки. Это было тихое место — японские семьи приходили сюда по выходным с детьми, пожилые люди играли в го под деревьями, подростки катались на скейтбордах по асфальтовым дорожкам. Сонхуну здесь нравилось именно за эту обычность — никто не обращал на них внимания, никто не смотрел искоса на их корейские лица или слишком серьёзные выражения.       Рики уже ждал у входа, когда они подошли. Сонхун сразу заметил, что что-то не так. На улице было почти двадцать пять градусов, люди ходили в футболках и лёгких платьях, но Рики был одет в тёмно-серую толстовку с капюшоном и тёмные джинсы. На голове — вязаная шапка, из-под которой выбивались неровные пряди волос.       — Привет, — сказал он, когда они подошли ближе. Голос звучал бодро, но в глазах была всё та же настороженность.       — Привет, — ответил Джеюн. — Тебе не станет жарко в такой одежде?       Рики дёрнул плечом, поправляя шапку.       — Мне холодно, — сказал он. — У меня всегда мёрзнут руки.       — А шапка? — спросил Джеюн с улыбкой. — Не жарко?       — Неудачно постригся, — ответил Рики, и в его голосе прозвучала попытка отшутиться. — Решил сэкономить на парикмахере. Получилось криво, теперь приходится прятать.       Он действительно попытался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой, не дошла до глаз. Сонхун подумал, что, возможно, дело не только в неудачной стрижке. Может быть, под шапкой Рики прячет что-то ещё — синяки, царапины, следы того навязчивого почёсывания, которое они заметили в тот вечер.       — Пошли? — предложил Джеюн, и они направились по главной аллее парка.       Место действительно было красивым. Старые клёны и сакуры создавали тень над широкими дорожками, между деревьев были разбиты небольшие клумбы с яркими цветами. Слева от аллеи простирался пруд, где плавали утки и лебеди, справа — детская площадка, где смеялись и кричали малыши. Воздух был тёплым и пах зеленью, морским бризом и чем-то сладким — наверное, кустарниками.       Рики шёл между ними, засунув руки глубоко в карманы толстовки. Голова была слегка опущена, он смотрел себе под ноги, лишь изредка поднимая взгляд. Сонхун заметил, как напряжены его плечи, как он вздрагивает от каждого резкого звука — лая собаки, смеха детей, скрежета качелей.       — Как дела на работе? — спросил Джеюн, пытаясь завязать разговор.       — Нормально, — ответил Рики коротко. — Починил вчера старый мотоцикл. Хозяин был доволен.       — А мастер как? Не придирается?       — Нет, он хороший. Объясняет, если что-то не понимаю. И по-английски со мной говорит, когда совсем сложные термины.       Разговор не клеился. Рики отвечал односложно, не развивая темы, не задавая встречных вопросов. Сонхун видел, что Джеюн старается, пытается найти тему, которая могла бы заинтересовать их друга, но каждая попытка разбивалась о стену молчания.       Они дошли до небольшого холма, где росли три старых дуба. Отсюда открывался вид на весь парк — пруд с птицами, игровые площадки, дальние аллеи, где гуляли парочки. Джеюн предложил сесть на траву, и они устроились в тени одного из деревьев. Рики сел так, чтобы видеть всё происходящее. Даже здесь, в мирном японском парке, инстинкты выживания не давали расслабиться.       — Красиво здесь, — сказал Джеюн, доставая из сумки бутылку воды. — И не очень людно.       — Да, — согласился Рики, но Сонхун заметил, как тот напрягся, услышав приближающиеся голоса.       Группа японских школьников поднималась по холму — человек семь, лет шестнадцати-семнадцати. Они громко разговаривали, смеялись, один из них размахивал баскетбольным мячом. Обычная картина — подростки решили провести выходной в парке, может быть, планировали поиграть на одной из спортивных площадок.       Рики замер. Сонхун увидел, как тот сжался, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Руки его превратились в кулаки, спрятанные в карманах толстовки. Взгляд метался между лицами приближающихся подростков, как будто он пытался определить степень угрозы.       Школьники прошли мимо, даже не обратив на них внимания. Но один из них внезапно сорвался с места и побежал вниз по склону, видимо, заметив что-то интересное.       Рики отшатнулся так резко, что едва не упал. Дыхание его сбилось, глаза широко открылись, и на несколько секунд он выглядел так, словно готовился к нападению. Руки инстинктивно поднялись к шее, к воротнику толстовки, пальцы начали нервно перебирать ткань.       — Рики? — осторожно позвал Джеюн. — Всё в порядке?       — Да, да, конечно, — быстро ответил Рики, но голос дрожал. — Просто… испугался. Не ожидал.       Школьники ушли дальше, их голоса растворились в общем шуме парка, но Рики всё ещё сидел напряжённо, не сводя глаз с того места, где они исчезли за деревьями. Пальцы его методично теребили воротник, и Сонхун видел, как шея покрывается красными полосами от постоянного расчёсывания.       — Рики, — тихо позвал Сонхун, — пойдём отсюда? Найдём место потише?       Рики кивнул, не доверяя своему голосу. Они поднялись и направились в дальнюю часть парка, где между старыми соснами стояли несколько скамеек. Здесь было действительно тише — основные посетители предпочитали центральную часть с прудом и детскими площадками. Только пожилая японка кормила кошек у дальней скамейки, и где-то между деревьями мелькал любитель пробежек.       Сонхун выбрал скамейку в самом укромном уголке, под развесистой сосной. Садясь, он заметил, что Рики всё ещё дрожит — не от холода, а от нервного напряжения. Рука его поднялась к шее, пальцы снова начали царапать кожу через ткань толстовки.       — Рики, — сказал Сонхун мягко, — дай руки.       — Что? — Рики растерянно посмотрел на него.       — Дай руки, — повторил Сонхун, протягивая ладони. — Ты опять расчёсываешь шею.       Рики замер, словно только сейчас осознав, что делает. Медленно, неохотно, он опустил руки, и Сонхун аккуратно взял их в свои, и сразу почувствовал, как они дрожат. Кожа была холодной, несмотря на тёплую погоду, а под рукавами толстовки прощупывались рубцы — старые и свежие.       — Лучше? — спросил он.       Рики кивнул, но не поднимал глаз. Его руки постепенно перестали дрожать, но оставались напряжёными, словно готовые в любой момент вырваться и снова заняться разрушительной работой.       — Извини, — сказал Рики тихо. — Я знаю, что выгляжу как псих. Боюсь школьников, дёргаюсь от каждого звука.       — Мы все такие, — ответил Джеюн, садясь рядом.       — Но вы же не… — Рики посмотрел на свои руки в руках Сонхуна. — Вы не делаете такого с собой.       — Каждый справляется как может, — сказал Сонхун. — Джеюн моет посуду по три раза, когда нервничает. А я проверяю замки на дверях каждые полчаса.       Рики слабо улыбнулся.       — А я думал, что один такой сумасшедший.       — Нет, — сказал Джеюн. — Мы все немного сумасшедшие. После того, что мы прошли, это нормально.       Они сидели молча несколько минут, слушая пение птиц и далёкий шум города. Рики постепенно расслаблялся, его дыхание выровнялось, плечи опустились. Сонхун чувствовал, как тепло его ладоней передаётся холодным пальцам друга.       — Рики, — сказал он наконец. — Ты можешь рассказать нам, что происходит? Не обязательно всё, но… мы волнуемся.       Рики долго молчал, глядя куда-то в сторону. В его глазах боролись желание довериться и привычный страх показать слабость.       — Я плохо сплю, — сказал он наконец. — Совсем плохо. Принимаю таблетки, но они не очень помогают. А когда не сплю… думаю о всякой ерунде.       — О какой ерунде? — мягко спросил Джеюн.       — Что я всех подвёл. Что если бы был сильнее, то Сону не умер бы. Что я трус, потому что прятался, когда другие сражались. И ещё… — он замолчал, будто решая, стоит ли продолжать. — Иногда мне кажется, что было бы лучше, если бы я умер вместо них.       Сонхун сжал его руки крепче. Эти мысли он знал хорошо — они приходили к нему каждую ночь, когда он лежал без сна, прокручивая в голове тот последний день.       — Рики, ты не трус, — сказал он твёрдо. — Ты выжил. Ты дошёл до конца. Это требует огромного мужества.       — Но Сону…       — Сону умер не потому, что ты что-то сделал неправильно. Он умер, потому что мир стал жестоким. И мы ничего не могли с этим поделать.       Рики поднял глаза и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.       — А ты? Ты не винишь себя?       — Каждый день, — честно ответил Сонхун. — Думаю о том, что мог бы сделать по-другому. Что мог бы спасти его, если бы был быстрее, сильнее, умнее.       — И как ты справляешься?       — Иногда никак, — вмешался Джеюн. — Иногда он просто лежит и плачет. А иногда мы разговариваем об этом. Это помогает — не забыть, не простить себя, но… понять, что мы не одни.       Рики кивнул, и Сонхун увидел, что в его глазах появились слёзы.       — Мне страшно, — прошептал он. — Мне очень страшно и одиноко. Я живу один, работаю один, даже ем один. И всё время думаю о плохом. О том дне, о Сону, о том, что я никого больше не увижу, что умру в одиночестве в чужой стране.       — Ты не умрёшь в одиночестве, — сказал Сонхун. — Мы здесь. Джей здесь. Мы не бросим тебя.       — А если что-то случится с вами? Если вы решите переехать? Если просто надоест возиться с таким… с таким сломанным?       — Не надоест, — твёрдо сказал Джеюн. — Потому что мы тоже сломанные. Потому что мы понимаем друг друга. И потому что… — он замялся, подбирая слова, — потому что после всего, что мы пережили вместе, мы семья.       Рики заплакал — тихо, стараясь не издавать звуков, но слёзы текли по щекам ручьём. Сонхун не отпускал его руки, а Джеюн осторожно положил ладонь на его плечо. Они сидели так, пока Рики не выплакался, пока дыхание его не стало ровнее.       — Простите, — сказал он, вытирая лицо рукавом толстовки. — Не хотел…       — Не за что извиняться, — сказал Сонхун.       Они поднялись со скамейки и направились к пруду, где плавали утки и лебеди. Рики шёл медленнее обычного, словно каждый шаг требовал усилий. Солнце поднялось выше, и в парке стало по-настоящему тепло, но он так и не снял толстовку. Пот блестел на его лбу из-под вязаной шапки.       — Рики, — сказал Джеюн, — может, всё-таки снимешь шапку? Видно же, что тебе жарко.       Рики машинально дёрнул шапку ниже, почти на глаза.       — Нет, нормально. Мне… мне так спокойнее.       Сонхун понял, что дело не в неудачной стрижке. Под шапкой Рики прятал что-то ещё — следы от постоянного расчёсывания головы, возможно, даже раны. Навязчивое желание чесать кожу до крови был ещё одним способом справиться с тревогой, который они все знали слишком хорошо.       У пруда было людно, но они нашли относительно тихое место у дальнего края пруда, где росли плакучие ивы, создавая естественную ширму.       — Знаете, — сказал Рики внезапно, опускаясь на траву, — я вчера час искал свою квартиру. Забыл адрес.       Сонхун и Джеюн переглянулись. В голосе Рики было что-то отстранённое, почти равнодушное, словно он рассказывал о чём-то не очень важном.       — Как это? — спросил Джеюн, садясь рядом.       — Вышел из магазина и понял, что не помню, где живу. Стоял посреди улицы и не мог вспомнить ни название района, ни номер дома. Только помнил, что квартира на третьем этаже и окна выходят во двор. Час бродил по кварталу, пока случайно не наткнулся на знакомое здание.       Он говорил это так спокойно, будто потеря памяти была чем-то обыденным, но Сонхун услышал в его голосе скрытый ужас. Забыть собственный адрес — это не просто усталость или стресс. Это что-то более серьёзное.       — А раньше такое случалось? — осторожно спросил Сонхун.       — Часто, — кивнул Рики. — Я многое забываю. Адрес нашей квартиры в Сеуле не помню, дорогу от дома до школы не помню, лица одноклассников тоже не помню.       Он сорвал травинку и начал методично рвать её на мелкие кусочки.       — Это нормально, — сказал Джеюн тихо. — Память защищается. Блокирует то, что может причинить боль.       — Но я не хочу забывать хорошее! — почти прокричал Рики, а потом спохватился и понизил голос. — Понимаете? Плохое пусть стирается, мне не жалко. Но почему исчезают и хорошие воспоминания? Почему не помню лицо бабушки, когда она улыбалась?       Сонхун вспомнил собственные провалы в памяти. Он тоже не мог восстановить многие детали жизни до катастрофы — забыл названия улиц, по которым ходил каждый день, забыл имена соседей, забыл мелодию песни, под которую тренировался последние два месяца. Но у него было то, чего не было у Рики — Джеюн, который помогал восстанавливать забытое, заполнял пустоты своими воспоминаниями.       — А сейчас? — спросил Сонхун. — В обычной жизни тоже забываешь?       Рики горько усмехнулся.       — Постоянно. Забываю, какой сегодня день недели. Могу проснуться в субботу и собираться на работу. Или наоборот — думаю, что выходной, а нужно идти в мастерскую. Забываю имена коллег, хотя работаю с ними уже полгода. Мастера я помню, потому что он хозяин. А остальных… приходится притворяться, что помню, кивать и улыбаться.       — Психика пытается забыть болезненные воспоминания…       — Я думал так же, — согласился Рики. — До тех пор, пока не понял, что забываю не только плохое. Я забыл голос сестры. Помню, что он был высокий, звонкий, но не могу воспроизвести в голове.       Он замолчал, и Сонхун увидел, как по его щекам снова потекли слёзы. Тихие, горькие слёзы по утраченному прошлому.       — Рики… — начал Джеюн, но тот покачал головой.       — На этой неделе я пять раз покупал хлеб, — продолжил Рики, шмыгнув носом. — Приходил домой, открывал холодильник, а там уже лежали буханки. Свежие, купленные накануне. Но я совершенно не помнил, как покупал их. Как будто кто-то другой ходил в магазин в моём теле. На прошлой неделе купил рис, пришёл домой, а у меня дома уже три пачки риса стоят. Не помню, когда покупал.       — Это может быть от стресса, — сказал Сонхун. — От постоянного напряжения мозг пытается защититься, блокирует часть информации.       — Может быть, — согласился Рики. — Но мне страшно.       — А на работе? — спросил Сонхун.       — На работе пока нормально. Руки помнят, что делать. Но имена… Мастер представил мне нового ученика две недели назад. Кэндзи или Кэнта, что-то на «К». Вчера он подошёл поздороваться, а я стоял и не мог вспомнить, как его зовут. Пришлось притворяться, что не расслышал.       Рики освободил одну руку и потёр виски, словно пытаясь заставить мозг работать лучше.       — А ещё я забываю, какой сейчас год, — сказал он. — Логически понимаю, что две тысячи двадцать пятый, но иногда просыпаюсь с ощущением, что мне десять и надо собираться в школу. Или что вообще двадцатый и никакого апокалипсиса не было, только карантин из-за коронавируса.       — Это может быть диссоциация, — сказал Джеюн осторожно. — Я читал, что при сильной травме психика может…       — Я тоже читал, — перебил Рики. — Но это не объясняет, почему я забыл, как заваривать тот чай, который бабушка покупала каждую неделю. Или почему не могу вспомнить, в каком классе у нас была самая строгая учительница математики. Это же не травматичные воспоминания.       Он снова попытался дотянуться до шеи, и Сонхун понял, что разговор причиняет ему боль не меньше, чем воспоминания о том последнем дне.       — Знаете, что больше всего пугает? — сказал Рики, и в его голосе появились новые нотки — не просто грусть, а настоящий страх. — Я боюсь, что однажды проснусь и забуду, зачем вообще живу. Забуду вас, забуду Сону, забуду всё, что было важно. И тогда… зачем мне дальше существовать?       Воздух вокруг них словно сгустился. Сонхун почувствовал, как сердце пропускает удар. В словах Рики звучало что-то такое окончательное, что заставило его инстинктивно сжать руки друга ещё крепче.       — Рики, — сказал он твёрдо. — Посмотри на меня.       Рики поднял глаза — красные от слёз, полные отчаяния.       — Даже если ты забудешь всё остальное, — продолжил Сонхун, — ты не забудешь нас. Потому что мы не дадим тебе забыть. Мы будем напоминать. Каждый день, если понадобится.       — Но что, если…       — Никаких «что если», — вмешался Джеюн. — Мы не оставим тебя одного с этим. Никогда.       Рики попытался улыбнуться, но получилось кривовато.       — Вы не понимаете, — сказал он. — Это как… как будто кто-то медленно стирает меня. Сначала убирает детали, потом более важные вещи. И однажды от меня ничего не останется. Только тело, которое работает, ест, спит, но внутри никого нет.       — Мы понимаем больше, чем ты думаешь, — сказал Сонхун. — У меня тоже есть провалы. Я не помню лицо своего учителя физкультуры. Не помню, как звали соседского кота, с которым играл в детстве. Не помню мелодию колыбельной, которую пела мама.       — Это другое…       — Нет, не другое. Просто у тебя это происходит быстрее и заметнее. Но это не значит, что ты исчезаешь. Это значит, что мозг пытается справиться с перегрузкой. Защищается единственным доступным способом.       Рики задумчиво посмотрел на него.       — А если защита зайдёт слишком далеко?       — Тогда мы тебя остановим, — сказал Джеюн. — Будем звонить каждый день. Будем приходить в гости. Будем держать твои воспоминания, пока ты не будешь готов взять их обратно.       Где-то поблизости зазвонил телефон — пожилая женщина, кормившая кошек, отвечала на звонок. Звук был резкий, неожиданный, и Рики снова вздрогнул, но уже не так сильно, как раньше.       — Я записываю, — сказал он внезапно. — Каждый день записываю в блокнот всё, что помню. Имена коллег, что ел на завтрак, о чём думал. Чтобы потом можно было перечитать и вспомнить.       — Это хорошо, — одобрил Сонхун. — А мы можем помочь. Можем записать наши общие воспоминания. О школе, о том времени, когда мы были вместе.       Рики кивнул, и впервые за этот день его улыбка выглядела настоящей.       Они просидели так ещё час, разговаривая о мелочах и важных вещах. Рики рассказал, как приноровился к работе в автомастерской, как хозяин научил его нескольким фразам на японском, как он постепенно привыкает к местной еде. Джеюн поделился планами научиться готовить традиционные японские блюда, а Сонхун рассказал о том, как Тэо каждое утро будит его, топчась по груди маленькими лапками.       Обычные, человеческие разговоры. Такие, какие у них были редко — без тяжёлых воспоминаний, без кошмаров, без страхов. Просто трое молодых людей, которые пытаются построить новую жизнь в чужой стране.       Когда солнце начало садиться, окрашивая небо в мягкие розовые тона, они собрались домой. Рики выглядел уставшим, но более спокойным. Руки его больше не тянулись к шее, дыхание стало ровным.       — Спасибо, — сказал он, когда они дошли до автобусной остановки. — За то, что выслушали и не решили, что я окончательно свихнулся.       — Ты не свихнулся, — сказал Сонхун. — Ты просто травмирован, как и все мы. Но это не значит, что мы сломаны навсегда.       — Увидимся на следующей неделе? — спросил Джеюн.       — Конечно, — Рики попытался натянуть шапку ниже на лоб. — И… можно я буду звонить? Если станет совсем плохо?       — Можешь звонить хоть каждый час, — ответил Джеюн. — Серьёзно.       Автобус Рики подошёл первым. Он помахал им рукой из окна, и они стояли, пока транспорт не скрылся за поворотом. Потом пошли к своей остановке, молча переваривая услышанное.       — Думаешь, ему правда становится хуже? — спросил Джеюн, когда они сели в свой автобус.       — Не знаю, — честно ответил Сонхун. — Но мне не нравится, как он говорил о том, что забудет, зачем живёт. В этом было что-то… окончательное.       — Нам нужно чаще с ним видеться. Не раз в неделю, а чаще. Чтобы он не чувствовал себя таким одиноким.       — Согласен. И, может быть, стоит предложить ему переехать поближе к нам? Или даже к нам?       — Думаешь, он согласится?       — Не знаю. Но попробовать стоит.       Они ехали домой в задумчивости, каждый переживая по-своему услышанное от Рики.       Дома их встретил Тэо — он сидел у двери и недовольно мяукал, видимо, соскучившись за день. Джеюн взял его на руки и почесал за ушком, и котёнок тут же замурчал, прощая долгое отсутствие.       — Хочешь поужинать? — спросил Джеюн.       — Не очень голоден, — ответил Сонхун. — Но от чая не откажусь.       Пока Джеюн возился на кухне, Сонхун сидел на диване, поглаживая Тэо, и думал о Рики. О том, как страшно должно быть — чувствовать, что твоя собственная память, твоё «я» медленно растворяется, как сахар в воде. Потерять способность помнить прошлое — значит потерять связь с самим собой, с тем, кем ты был до всех этих ужасов.       — Хун, — позвал Джеюн из кухни, — а у тебя есть провалы в памяти?       — Есть, — ответил Сонхун после паузы. — Но не такие серьёзные, как у Рики. Скорее, размытость. Как будто воспоминания покрылись туманом.       — У меня тоже. Иногда не могу вспомнить, что ел вчера на обед. Или какой фильм смотрел на прошлой неделе.       — Думаешь, это нормально?       — Не знаю, что нормально после того, что мы пережили. Но у Рики это определённо серьёзнее.       Джеюн принёс чай и сел рядом. Тэо тут же перебрался к нему на колени, устраиваясь поудобнее.       — Мы должны ему помочь, — сказал Джеюн тихо. — Не знаю как, но должны.       — Поможем, — согласился Сонхун. — Обязательно поможем.       За окном стемнело, и огни города зажглись один за другим, создавая иллюзию тепла и безопасности. Где-то там, в одной из этих светящихся точек, Рики сидел в своей пустой квартире, возможно, записывал в блокнот события дня, боясь забыть их до утра. Сонхун надеялся, что их встреча войдёт в эти записи, что Рики запомнит — он не один, даже когда кажется, что весь мир рушится в его голове.

***

      Джеюн плакал, почти что ревел и выл, будучи вжатым лицом в подушку. Сонхун держал его крепко, всем телом прижимая к кровати, будто боялся, что тот исчезнет, если дать ему хоть немного пространства. Широкая грудь давила на спину, руки — сильные и цепкие — удерживали запястья за спиной, слегка выгибая тело Джеюна. Шепот, тяжёлый и грязный, ложился на ухо точно порез — но не тот, от которого хочется сбежать, а тот, что напоминает: ты живой, ты чувствуешь, ты всё ещё здесь.       До этого Сонхун мучил его долго, неумолимо. Целый час — может, больше — срывал с него дыхание по капле: губами, языком, пальцами, обрываясь каждый раз на грани, дразня, играя, будто знал точно, как выжечь всё изнутри, не давая упасть. Он был жесток в этом почти ритуальном внимании — каждый раз, когда Джеюн приближался к разрядке, Сонхун отступал с усмешкой, с властью. И Джеюн только сильнее стонал в ответ.       Теперь Джеюн захлёбывался в подушке, зарываясь в неё мокрым от слёз и пота лицом. Горло саднило от сдержанных всхлипов, но он даже не пытался просить остановиться. Он не хотел, не мог — он нуждался.       Сонхун нависал над ним — тяжёлый, тёплый, настоящий. Его руки крепко удерживали запястья, заломанные за спиной, а грудь давила на спину с почти пугающей силой. Но именно это держало Джеюна в реальности.       — Тише, — прошипел Сонхун сквозь зубы. Его голос был срывающимся, глухим, будто он и сам балансировал на грани. — Я сказал: молчи. Ты хочешь забыться, Джеюн? Я помогу. Только не скули так. Ты же любишь это.       Джеюн дернулся — не от страха, а от подтверждения. Всё внутри него откликнулось. Он захлебнулся собственным стоном и пробормотал:       — Да… да, пожалуйста… ещё…       Движения были небрежно-жестокими, но без истинной злобы. Сонхун знал, сколько можно, он чувствовал это в теле Джеюна, тонко, точно — как дышит, где дрожит, как реагирует. И когда его рука обхватила шею, надавив в нужной точке, Джеюн задохнулся с облегчением.       — Скажи мне, какой ты, — прошептал Сонхун ему в ухо, горячим дыханием смачивая кожу. — Скажи, чтобы я не забыл.       — Я… грязный, — выдохнул Джеюн, сквозь слёзы и хрип. — Грязный и твой. Только твой.       Он едва мог говорить. Всё тело горело, изнутри наружу, и каждый толчок от Сонхуна гасил остатки мыслей. Никаких заражённых, никакого Сеула. Ни утерянных друзей, ни боли. Только тепло, вес и запах другого тела.       — Вот так, — пробормотал Сонхун. Его голос стал ниже, тише, будто он сам тонул вместе с ним. — Плачь. Стонать ты умеешь, но плачешь ещё лучше.       И Джеюн плакал беззвучно. Горло саднило, плечи вздрагивали, но он не просил остановиться. Он хотел быть забранным до конца — в жар, в ссадины, в грубость, в контроль. В живое.       Он больше не чувствовал времени. Только давящую тяжесть чужого тела, руки, не дающие вырваться, и жгучее дыхание, бьющее в шею. Джеюн захлёбывался в стонах, в слезах, в звуке собственного хрипа, и в этом было всё, что ещё держало его в реальности. Не еда, не вода, не мягкий матрас под телом — именно этот ритм, эта грубость, что сотрясала его изнутри.       Сонхун был жесток — вымеренно, искусно. Словно знал: каждый шлепок по бёдрам, каждый рывок за волосы — это не про боль, а про возвращение. Про то, как вытянуть человека из темноты, из воспоминаний, из тишины, где мертвецы ходят снаружи, а свои живые чувства мрут внутри.       — Не вздумай исчезать, — прошипел Сонхун, рывком натягивая его на себя. — Ты слышишь меня? Ты не спрячешься больше.       Джеюн сдавленно застонал, из груди вырвался сиплый вдох, почти рыдание. Он не сопротивлялся, он впитывал в себя каждый толчок. Его сердце билось часто и громко.       — Сильнее, — выдавил Джеюн, хрипло. — Мне нужно… чтобы ты…       — Говори.       — Чтобы ты держал меня крепче. Пока я… пока не вспомню, что живой.       Сонхун склонился к уху и прошептал:       — Я не позволю тебе умереть. Даже если придётся вытащить тебя с кровью, с криками, с этим грязным стоном. Ты понял?       Джеюн только кивнул, вцепившись пальцами в простыню, дрожащий, размытый, но настоящий.       Сонхун не знал, что стало толчком, — то ли Джеюнов сдавленный всхлип, то ли его дрожь, выдавшая почти мольбу — но он вдруг отпустил запястья и рывком перевернул его на спину. Сделал это резко, грубо, будто хотел встряхнуть, выдернуть из забвения. Простыня сбилась, волосы Джеюна прилипли к вспотевшему лбу. Он был распластан, раскрыт, как оголённый нерв. А Сонхун навис над ним, весь тяжёлый, жаркий, хрипло дышащий.       — Смотри на меня, — прошипел он, вцепившись рукой в горло.       Джеюн дёрнулся под ним, но не сопротивлялся. Он глотал воздух ртом, глазами цеплялся за лицо над собой, и всё в его теле откликалось: больше, крепче, сильнее. Не потому, что хотел боли, а потому что только это работало. Только такая, резкая, жёсткая близость вышибала из него то, что накапливалось неделями: страх, тревогу, пустоту.       Сонхун начал двигаться с новой силой — грубее, целенаправленно. И Джеюн сразу же выгнулся под ним, будто в теле вспыхнула искра. Он стонал громко, так, что окна могли отдать эхо соседям. Сонхун прижал ладонь к его губам, наклонился ближе, и прошептал на ухо:       — Тише, малыш. Ты же не хочешь, чтобы нас слышали, да? Заткнись или я сам заставлю.       И всё тело Джеюна вздрогнуло в ответ, будто эта угроза — игра, шёпот, касание — была именно тем, чего он просил, даже если сам не знал, как это сформулировать.       Он не хотел, чтобы было нежно. Нежность он не выдержал бы. Она напоминала бы о потерянном, о тех, кто не выжил, о том, каким он был до всего этого. Нет, ему нужно было это — тяжёлое, безжалостное, контролирующее. Он хотел потерять себя в чужой власти, в чужом ритме, чтобы хотя бы на время исчезнуть из себя самого.       Сонхун был якорем. Весом, запахом, дыханием, хваткой. Его рука на шее, ладонь у рта, голос в ухе — всё это держало Джеюна в настоящем. Без них он бы снова ушёл в тот холодный, пустой, невидимый мир, где ничего не чувствуется.       — Не отпускай, — прошептал он, сквозь пальцы на губах.       Сонхун только сильнее вдавил его в матрас и пробормотал:       — Даже если захочешь — не отпущу. Ты мой, ты дышишь со мной. Ты живой, понял?       И когда ладонь снова прижалась ко рту, а движения стали сбивчивыми, будто тоже сдерживали что-то дикое, Джеюн наконец сорвался. Стон был рваным, сдавленным, но внутри всё будто прорвалось. И он не молчал — пусть и с закрытым ртом, он кричал в теле. В пальцах, в спазмах мышц, в том, как выгибался, как цеплялся за чужую силу, не отпуская. Он не искал пика. Он искал разрядку.       Оргазм прошёл как удар молнии — не долгий, но выжигающий. Слёзы всё ещё катились по вискам, но он уже не прятался от них и не стыдился. Он смотрел в потолок, и внутри что-то сдвинулось. Наконец — хоть немного — отпустило.       Сонхун сдавленно выдохнул, тяжело опускаясь рядом. Его рука всё ещё лежала на горле, но теперь это была просто тяжесть. Убедиться, что пульс и дыхание есть, что кожа живая, тёплая.       Молчание было долгим. Только дыхание, скрип кровати, редкие капли дождя по стеклу.       — Дыши, слышишь? — наконец прошептал Сонхун, пальцами чуть касаясь щеки.       Джеюн кивнул. Слёзы всё ещё текли, но теперь в них не было ни паники, ни боли — только опустошение и, странным образом, лёгкость.       — Спасибо, — выдохнул он. — За то, что не жалеешь.       Сонхун почувствовал, как дыхание Джеюна постепенно выравнивается, но тело всё ещё дрожало от остаточного напряжения. Он осторожно убрал руку с его горла, поглаживая влажную от слёз щеку.       — Хочешь, сделаю тебе массаж? — тихо предложил Сонхун, чувствуя, как мышцы Джеюна всё ещё напряжены под кожей. — Поможет расслабиться.       Джеюн медленно покачал головой, не открывая глаз.       — Нет, просто… будь рядом. Мне нужно чувствовать, что ты здесь.       Сонхун кивнул и осторожно притянул его ближе. Джеюн устроился у него на груди, слушая ровный стук сердца — тот самый звук, который помогал ему засыпать в особенно тяжёлые ночи. Сонхун одной рукой поглаживал его волосы, другой — спину, широкими медленными движениями.       — Лучше? — спросил он шёпотом.       — Да, — Голос Джеюна был хриплым, усталым. — Знаешь, иногда мне кажется, что мы никогда не вернёмся к нормальной жизни. Что мы навсегда останемся вот такими — сломанными.       — Мы не сломанные, — возразил Сонхун, целуя его в макушку. — Мы… треснутые. Но трещины можно заделать. Золотом, как делают японцы со своими чашками. Кинцуги называется.       — Красивая метафора, — Джеюн слабо улыбнулся. — Только золота у нас маловато.       — Зато есть наши чувства.       Они лежали в тишине, слушая редкие звуки ночного города за окном. Кобе спал — мирный, безопасный город, где самой большой опасностью были пьяные сарариманы после корпоративов. Трудно было поверить, что всего в нескольких часах полёта от них была страна, где улицы до сих пор патрулировали военные, а в некоторых районах всё ещё действовал комендантский час.       Джеюн уже заснул, когда резко зазвонил телефон. Сонхун потянулся к тумбочке, стараясь не разбудить Джеюна, и посмотрел на экран: Рики. Время показывало 01:17.       — Алло? — ответил он тихо, осторожно выбираясь из-под Джеюна.       Вместо ответа он услышал тяжёлое дыхание и сдавленный всхлип. Сердце пропустило удар.       — Рики? Ты в порядке?       — Сонхун… — голос дрожал, едва слышно. — Прости, что так поздно. Я… я не знал, кому ещё позвонить.       Сонхун тихо вышел в гостиную, прикрыв за собой дверь спальни. Тэо поднял голову с дивана, сонно мигнул жёлтыми глазами и снова устроился спать.       — Рики, что случилось? — Сонхун сел на диван, чувствуя, как тревога поднимается в груди. — Ты плачешь?       — Я… да, — Рики всхлипнул. — У меня был кошмар. Но не обычный. Там было… там был Хисын.       Сонхун замер. Они редко говорили о Хисыне — слишком больно, слишком много вопросов без ответов.       — Расскажи мне, — сказал он мягко. — Если сможешь.       — Мы были в школе. Все вместе, — Рики пытался говорить ровно, но голос срывался. — Это был обычный день, понимаешь? До того, как всё началось. Хисын шутил, рассказывал какую-то историю. Он был… он был собой. Настоящим.       Сонхун ждал, не прерывая. За стеной послышался шорох — Джеюн, наверное, проснулся и искал его.       — А потом… — Рики сделал дрожащий вдох. — А потом всё изменилось. Коридоры стали длинными, бесконечными. И мы искали выход, а Хисын всё время отставал. И я оборачивался, кричал ему: «Беги быстрее!» А он только смотрел на меня и говорил: «Зачем? Всё равно меня никто не будет помнить.»       — О, чёрт… — выдохнул Сонхун.       — И в самом конце, когда мы почти добежали до выхода, я обернулся, а его уже не было. Просто исчез. И я понял, что мы его бросили. Что мы его забыли, — Рики всхлипнул громче. — А потом я проснулся, и мне показалось, что я правда не помню его лица. Не помню, как он смеялся. И я подумал… а что, если это не сон? Что, если я его действительно забываю?       Сонхун закрыл глаза, чувствуя знакомую тяжесть в груди. Чувство вины, которое преследовало их всех. Они выжили, а Хисын… никто не знал, что с ним стало.       — Рики, послушай меня, — сказал он твёрдо. — Ты не забыл его. Хисын был высоким, чуть выше тебя. Каштановые волосы, которые всегда торчали в разные стороны после тренировок. Он носил ту синюю куртку с логотипом баскетбольной команды. И он смеялся… помнишь, как он смеялся? Громко, заразительно, так, что все оборачивались.       — Да… — прошептал Рики. — Да, он действительно так смеялся.       — И он был добрым. Помнишь, как он всегда защищал младших детей от хулиганов? Как делился едой, даже когда сам был голодный?       — Помню, — голос Рики стал чуть увереннее.       — Вот видишь? Ты помнишь. И пока мы помним, Хисын не исчезнет.       Рики тяжело вздохнул.       — Но где он сейчас, Сонхун? Жив ли он? Думает ли о нас? Или он… — голос дрогнул. — Или он решил, что лучше забыть нас всех?       — Не знаю, — честно ответил Сонхун. — Хотел бы знать, но не знаю. Может быть, он где-то строит новую жизнь. Может быть, он встретил хороших людей, которые помогают ему справиться. Может быть, он даже счастлив.       — А может быть, он мёртв.       — Может быть, — Сонхун не стал врать. — Но мы этого не знаем. И пока не знаем, нужно надеяться.       Рики молчал, и Сонхун слышал только его дыхание — постепенно успокаивающееся.       — Сонхун, — наконец сказал Рики, — а ты когда-нибудь думал… что было бы, если бы мы остались? В той квартире в… чёрт, опять забыл… Ты говорил, я помню, но не помню название…       — Бучон, — мягко подсказал Сонхун. — Мы были в Бучоне.       — Да, в Бучоне, — повторил Рики, и в его голосе прозвучала какая-то странная нотка. — Знаешь, иногда я думаю… Что было бы, если я бы умер там? Или если бы мы остались. Может быть, это было бы лучше.       Сонхун почувствовал, как холод пробежал по спине.       — Рики, не говори так, — сказал он твёрдо. — Не смей так говорить.       — Почему? — в голосе Рики прозвучала горечь. — Там бы всё закончилось быстро. А сейчас я каждый день просыпаюсь и не понимаю, зачем. Мне восемнадцать лет, Сонхун. Восемнадцать! А я чувствую себя стариком, который прожил слишком долго.       Сонхун сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается смесь злости и отчаяния. Он слишком хорошо знал это состояние — был период, когда он сам думал о том же самом. Тёмные месяцы, когда каждое утро казалось наказанием.       — Слушай меня внимательно, — сказал он, стараясь говорить спокойно, но решительно. — То, что ты чувствуешь — это не твоя вина. Это не слабость. Это реакция на то, через что мы прошли. Но это не означает, что нужно сдаваться.       — Легко говорить, — Рики всхлипнул. — У тебя есть Джеюн, вы поддерживаете друг друга. А я… я один. Я прихожу домой в пустую квартиру, и там никого нет. Только тишина и мои мысли, а они… они меня убивают, Сонхун.       Сонхун закрыл глаза, представив Рики одного в своей маленькой квартире. Представил, как он сидит на краю кровати в темноте, обхватив руками колени, и пытается заставить себя лечь спать, зная, что придут кошмары. Представил завтрак в одиночестве, дорогу на работу в одиночестве, возвращение домой в одиночестве.       — Рики, — сказал он осторожно. — А что, если ты переедешь к нам? Ненадолго, пока не станет легче.       — Нет, — быстро ответил Рики. — Нет, я не могу. Я не хочу быть обузой. И потом… — он замолчал, как будто подбирал слова. — Мне кажется, что я заражу вас своим… своим состоянием. Вы хотя бы пытаетесь жить нормально, а я… я как чёрная дыра. Всё, к чему прикасаюсь, становится мрачным.       — Это не так, — возразил Сонхун. — Ты не чёрная дыра. Ты…       — Сонхун, прошу, — перебил его Рики. — Не пытайся меня убедить. Я знаю себя лучше тебя. Знаю, что со мной не так.       — Это пройдёт, — сказал Сонхун мягко. — Не быстро, не легко, но пройдёт. Нужно только время и…       — Сколько времени? — голос Рики стал резче. — Год? Два? Пять? Десять? А что, если не пройдёт никогда? Что, если я так и буду всю жизнь бояться громких звуков и толпы? Что, если я никогда не смогу нормально спать, есть, разговаривать с людьми?       Сонхун не знал, что ответить. Он сам задавался этими вопросами каждый день.       — Не знаю, — честно признался он. — Правда не знаю. Может быть, некоторые шрамы останутся навсегда. Но это не значит, что нельзя найти способ жить с ними.       — А если я не хочу? — тихо спросил Рики. — А если я устал пытаться?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и опасный. Сонхун понял, что находится на краю пропасти — одно неверное слово, и Рики может сорваться в неё окончательно.       — Тогда я буду пытаться за тебя, — сказал он просто. — До тех пор, пока ты не будешь готов пытаться сам.       Рики замолчал. Сонхун слышал только его дыхание — неровное, прерывистое. За стеной что-то скрипнуло, и он понял, что Джеюн не спит, наверное, слышит их разговор.       — Я не заслуживаю такой дружбы, — наконец прошептал Рики.       — Заслуживаешь, — твёрдо ответил Сонхун. — Просто потому, что ты есть. Потому, что ты прошёл через ад и всё ещё дышишь. Это уже подвиг.       — Не похоже на подвиг. Больше похоже на трусость.       — Выжить — это не трусость. Выжить — это самое смелое, что можно сделать.       Рики снова всхлипнул, но теперь в этом звуке было меньше отчаяния, больше усталости.       — Сонхун, я… я боюсь, — признался он. — Боюсь, что однажды проснусь и не смогу заставить себя встать с кровати. Боюсь, что перестану бороться. Боюсь себя.       — Тогда звони мне, — сказал Сонхун. — В любое время дня и ночи. Если проснёшься и почувствуешь, что не можешь встать — звони. Если будет страшно оставаться одному — звони. Если просто захочется услышать чей-то голос — звони. Договорились?       — Но я не хочу быть обузой…       — Ты не обуза. Ты часть нашей семьи. А семья заботится друг о друге.       В этот момент дверь спальни тихо скрипнула, и на пороге появился Джеюн. Он выглядел бледным, волосы взъерошены от сна, на нём была только футболка Сонхуна и боксёры. Ноги у него слегка дрожали — то ли от холода, то ли от остаточного напряжения после их близости. Он осторожно прошёл к дивану, явно стараясь не создавать шума, и немного поёжился, когда садился рядом с Сонхуном.       Чувство вины кольнуло в груди — а не слишком ли он увлёкся? Не причинил ли боль? Но потом он вспомнил, как Джеюн просил именно об этом, как цеплялся за него, как наконец-то вернулся к реальности, и понял, что всё было правильно. Джеюн нуждался в такой встряске, в возвращении в своё тело, в напоминании о том, что он жив.       Джеюн устроил голову у него на плече и тихо спросил:       — Рики?       — Да, — ответил Сонхун в трубку: — Джеюн проснулся. Хочешь с ним поговорить?       — Нет, — быстро ответил Рики. — То есть… передай ему привет. И скажи, что я не хотел вас будить. Прости.       — Рики говорит привет и просит прощения за то, что разбудил, — передал Сонхун.       Джеюн взял трубку из его рук.       — Рики, — сказал он тихо, но голос звучал тепло. — Ты можешь звонить в любое время. Мы всегда рады тебя слышать. И если станет совсем тяжело — приезжай к нам. Неважно, в котором часу. У нас всегда есть место для тебя.       Сонхун не слышал, что отвечал Рики, но видел, как лицо Джеюна стало грустным и понимающим.       — Я знаю, что ты думаешь, — продолжил Джеюн. — Что ты обуза, что мы не должны тратить на тебя время. Но это не так. Ты наш друг.       Пауза. Джеюн кивнул, хотя Рики этого не мог видеть.       — Хорошо. Тогда хотя бы пообещай, что будешь есть нормально. И пытаться спать. И если будет очень плохо — звонить нам. Даже если посреди ночи. Особенно если посреди ночи.       Ещё одна пауза.       — Да, мы тебя любим. И хотим, чтобы ты был счастлив, — голос Джеюна дрогнул. — Ты заслуживаешь быть счастливым, Рики. Несмотря ни на что.       Он протянул трубку обратно Сонхуну, и тот увидел, что у него на глазах блестят слёзы.       — Рики? — спросил Сонхун. — Ты ещё здесь?       — Да, — голос звучал устало, но чуть спокойнее. — Спасибо вам, что не бросаете меня.       — Никогда не бросим, — пообещал Сонхун.       — Я… я попробую поспать, — сказал Рики. — И завтра постараюсь встать пораньше. Поесть что-нибудь нормальное, а не только печенье из автомата.       — Это хорошая идея.       — И, может быть… может быть, в выходные приеду к вам. Если не передумаю.       Сердце Сонхуна подпрыгнуло от надежды.       — Мы будем ждать. Можешь не предупреждать заранее. Просто приезжай, когда почувствуешь, что готов.       — Хорошо. Спокойной ночи, Сонхун. И Джеюну тоже.       — Спокойной ночи, Рики. Береги себя.       Сонхун положил трубку и обнял Джеюна крепче. Тот всё ещё дрожал — теперь уже точно от холода и эмоций.       — Прости, — начал он осторожно, поворачиваясь к нему. — Я, кажется, был слишком грубым. Не хотел причинить тебе боль.       Джеюн посмотрел на него с удивлением, слегка наклонив голову. В тусклом свете гостиной его лицо казалось очень молодым, почти детским, и Сонхун снова почувствовал укол вины. Иногда он забывал, что Джеюну всего двадцать, что он ещё совсем мальчик, несмотря на всё, через что им пришлось пройти.       — Ты не был грубым, — мягко возразил Джеюн, придвигаясь ближе. — Ты был именно таким, каким мне нужен был. Ты помог мне вернуться.       — Но если я причинил боль… — Сонхун осторожно коснулся его щеки. — Завтра схожу в аптеку, куплю мазь с обезболивающим. И что-то успокаивающее.       Джеюн покачал головой, накрыв его руку своей.       — Со мной всё в порядке, правда. То, что ты сделал… — он замолчал, подбирая слова. — Я просил тебя об этом. Мне нужно было почувствовать себя живым, а не просто… существовать как призрак.       Сонхун внимательно посмотрел на него, пытаясь убедиться, что Джеюн говорит правду, а не просто пытается его успокоить. Но в его глазах была искренность, усталая, но настоящая.       — Ты уверен?       — Абсолютно, — Джеюн слабо улыбнулся. — Хотя мазь действительно не помешает. На всякий случай.       Тэо, который всё это время наблюдал за ними с дивана, внезапно потянулся и зевнул, показывая, что пора бы уже спать. Котёнок спрыгнул с дивана и направился к своей лежанке в углу гостиной, но на полпути остановился и посмотрел на них, будто спрашивая, не собираются ли они последовать его примеру.       — Пойдём спать, — предложил Сонхун, поднимаясь с дивана и протягивая руку Джеюну. — День был тяжёлым.       Джеюн кивнул и взял его за руку, позволив помочь себе встать. Сонхун заметил, как тот слегка поморщился, перенося вес на ноги, и снова почувствовал укол вины, но промолчал. Джеюн сам сказал, что всё в порядке, и Сонхун решил ему верить.       Они вернулись в спальню, и Сонхун запер дверь в комнату. Старые привычки не умирали. Джеюн уже лёг в кровать, свернувшись калачиком на своей половине. Он выглядел маленьким и уязвимым под тонким одеялом, и Сонхун почувствовал знакомое желание защитить его от всего мира. Даже от собственных демонов, если бы это было возможно.       — Ложись, — тихо позвал Джеюн, приподняв край одеяла. — Мне холодно.       Сонхун выключил свет и осторожно забрался в кровать, стараясь не раскачивать матрас. За окном шумел дождь — не сильный, но настойчивый, тот самый дождь, который мог идти часами. Звук был успокаивающим, помогал заглушить городские шумы, которые иногда всё ещё заставляли их вздрагивать по ночам.       Джеюн повернулся к нему спиной, и Сонхун понял намёк. Он осторожно обнял его сзади, прижимая к своей груди, и почувствовал, как напряжение постепенно уходит из тела Джеюна. Так они спали почти каждую ночь — Сонхун обнимал Джеюна со спины, а тот держался за его руки, словно за спасательный круг.       — Лучше? — прошептал Сонхун ему на ухо.       — Мм, — Джеюн довольно вздохнул и ещё плотнее прижался к нему. — Теперь лучше.       Сонхун уткнулся носом в его волосы, вдыхая знакомый запах шампуня и что-то неуловимо-джеюновское, что не мог описать словами, но что мгновенно успокаивало. Рука Джеюна накрыла его ладонь на своём животе, переплетая их пальцы.       — Думаешь, Рики действительно придёт на выходных? — тихо спросил Джеюн.       — Надеюсь, — ответил Сонхун, чувствуя, как дыхание Джеюна становится более размеренным. — Ему нужно знать, что он не один.       — А Хисын? — голос Джеюна стал ещё тише. — Думаешь, он где-то есть? Думает о нас?       Сонхун замолчал, не зная, что ответить.       — Не знаю, — честно признался он. — Но если он жив… я верю, что однажды он даст о себе знать. Когда будет готов.       — А если не готов никогда?       — Тогда мы будем помнить его таким, каким он был. Весёлым, добрым. Тем, кто защищал младших и умел смеяться над глупыми шутками.       Джеюн сжал его руку крепче.       — Иногда мне снится, что мы все вместе, — прошептал он. — В школе, на перемене. Хисын рассказывает какую-то историю, ты смеёшься, Джей пытается выглядеть крутым, но тоже улыбается. И всё как раньше. Будто ничего не случилось.       — Хороший сон, — сказал Сонхун, целуя его в затылок.       — Да. Жаль только, что когда просыпаешься, становится ещё больнее.       Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу более настойчиво. Где-то вдалеке прогудела сирена — скорая помощь или пожарная, обычные звуки большого города. Полгода назад любой из этих звуков заставил бы их вскочить с кровати, сердце забилось бы как бешеное. Сейчас они только немного напрягались, инстинктивно прислушиваясь, но быстро расслаблялись, понимая, что опасности нет.       — Джейк, — тихо позвал Сонхун. — А что ты чувствуешь, когда..? Ну, как сегодня. Когда отключаешься.       Джеюн долго молчал, и Сонхун уже подумал, что он заснул. Но потом почувствовал, как тело в его объятиях слегка напряглось.       — Пустоту, — наконец ответил Джеюн. — Как будто я смотрю на мир через толстое стекло. Вижу, слышу, но не могу прикоснуться и почувствовать. И самое страшное — мне всё равно. Я мог бы так и остаться, и мне было бы всё равно.       — А потом?       — А потом ты меня достаёшь, — в голосе Джеюна послышалась слабая улыбка. — Заставляешь вернуться. И это больно, но я благодарен за эту боль. Потому что она означает, что я снова живой.       Сонхун крепче обнял его, чувствуя, как в груди поднимается волна нежности и одновременно страха. Страха потерять Джеюна не физически, а эмоционально — увидеть, как тот снова уйдёт в себя так глубоко, что его нельзя будет достать.       — Если это снова повторится, — сказал он серьёзно, — сразу говори мне. Не жди, не пытайся справиться сам. Хорошо?       — Хорошо, — согласился Джеюн. — А ты мне скажи, если снова будешь думать о том, что произошло в школе. О том выстреле.       — Обещаю, — прошептал Сонхун.       Они лежали в тишине, слушая дождь и редкие звуки города. Сонхун чувствовал, как дыхание Джеюна постепенно становится глубже и ровнее — он засыпал. Сам Сонхун ещё не был готов ко сну, мысли всё ещё роились в голове, но присутствие Джеюна в его объятиях успокаивало.       Он думал о Рики, одиноком в своей квартире. Представлял, как тот лежит на узком матрасе, уставившись в потолок, и борется с мыслями, которые пытаются утащить его в пропасть отчаяния. Хотел бы он быть рядом, хотел бы обнять его так же, как сейчас обнимает Джеюна, показать, что тот не один.       Он думал о Хисыне — где бы тот ни был сейчас, жив или мёртв. Если жив — счастлив ли он? Нашёл ли способ справиться с травмой? Или он тоже лежит где-то в темноте, мучимый кошмарами и воспоминаниями? А может быть, ему повезло больше, и он сумел забыть, стереть из памяти те страшные две недели?       Он думал о Джее. Хоть их отношения нельзя было назвать даже приятельскими, Сонхун всё равно переживал за него. Джей всегда был самым сильным из них, тем, кто принимал решения и брал ответственность на себя. Но даже самые сильные люди могут сломаться под тяжестью пережитого. И Сонхун видел этот слом в пьяных глазах парня и пустых бутылках алкоголя на полу в его квартире.       — Сонхун, — сонно пробормотал Джеюн. — Перестань думать. Я чувствую, как у тебя мозги кипят.       Сонхун удивлённо моргнул — он думал, что Джеюн уже спит.       — Прости. Не могу выключиться.       — О чём думаешь?       — О нас, — соврал Сонхун, крепче прижав его к своей груди. — Я думаю о том, что будет через год, через два. Может быть, мы переедем в квартиру побольше, поближе к центру. Найдём что-то с двумя спальнями и большой кухней, где поместится нормальный обеденный стол. И с большими окнами и балконом, на котором можно поставить несколько горшков с цветами. Тэо будет лежать на этом балконе и следить за птицами.       Джеюн повернулся в его объятиях, чтобы видеть его лицо в тусклом свете от окна.       — Продолжай, — попросил он тихо, и Сонхун услышал в его голосе искреннюю заинтересованность.       — Может быть, заведём ещё одного кота. Или собаку. Тэо будет рад компании, — Сонхун усмехнулся, представляя, как их кот гоняется по квартире с щенком. — И японский выучим нормально. Не для работы, а для жизни. Чтобы можно было смотреть японские фильмы без субтитров, читать книги. Я хочу прочитать «Норвежский лес» на языке оригинала.       — Мураками, — кивнул Джеюн. — Хорошая цель. А ещё?       Сонхун замолчал на мгновение, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее. То, что он хотел сказать дальше, они никогда не обсуждали напрямую, хотя оба думали об этом.       — А ещё, — сказал он осторожно, — может быть, мы поженимся. Когда в Корее всё наладится, когда можно будет вернуться… или здесь, в Японии, если к тому времени это станет возможным. Не знаю, как это работает с беженцами, но…       Джеюн внезапно прижался к нему крепче, уткнувшись лицом в его шею, и Сонхун почувствовал тепло его дыхания на своей коже.       — Ты правда этого хочешь? — прошептал Джеюн, и в его голосе было столько нежности и одновременно неуверенности, что у Сонхуна сжалось сердце.       — Больше всего на свете, — ответил он честно.       Джеюн поднял голову и поцеловал его — мягко, почти невесомо, но в этом поцелуе была вся нежность мира. Когда они разорвали поцелуй, глаза Джеюна блестели, и Сонхун понял, что тот сдерживает слёзы — но это были слёзы счастья, а не боли.       — Я тоже этого хочу, — прошептал Джеюн. — Но знаешь, что ещё я хочу?       — Что?       — Хочу учиться, — сказал Джеюн, и его голос стал более уверенным. — В университете. Когда мы наконец освоимся, когда японский станет достаточно хорошим… я хочу получить образование.       Сонхун почувствовал, как что-то сжалось в животе. Университет означал учёбу, экзамены, новых людей, студенческую жизнь. Означал, что Джеюн будет проводить большую часть времени не с ним, а в кампусе, в окружении сверстников, которые не знали, через что им пришлось пройти. Которые будут видеть в нём просто студента, а не выжившего.       — На какую специальность? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал заинтересованно, а не встревожено.       — Психология, — ответил Джеюн без колебаний.       — Ты же хотел быть экономистом.       — Передумал, — фыркнул Джеюн. — Хочу… хочу понять, что с нами происходит. Почему одни люди справляются с травмой, а другие ломаются. Хочу научиться помогать таким, как мы.       Сонхун закрыл глаза, борясь с противоречивыми чувствами. С одной стороны, он гордился Джеюном — тот хотел превратить свою боль во что-то полезное, помочь другим людям. Это было благородно, это было правильно. Но с другой стороны, ему было страшно отпускать Джеюна в мир, где не было гарантий безопасности, где вокруг были незнакомые люди, где что угодно могло послужить триггером.       — Это… это хорошая идея, — сказал он наконец, надеясь, что неуверенность в голосе не слишком заметна.       — Ты не в восторге, — заметил Джеюн, и в его тоне не было обиды, скорее понимание.       — Просто боюсь, — честно признался Сонхун. — Боюсь, что тебе будет тяжело. Что учёба, новые люди, нагрузка… что это может спровоцировать новый срыв.       Джеюн помолчал, обдумывая его слова.       — Возможно, — согласился он. — Но я не могу всю жизнь прятаться в нашей квартире. Не могу работать на кухне до пенсии и ничего не менять. Мне нужно… расти. Двигаться дальше. Иначе я так и останусь тем испуганным мальчиком, который прячется от мира.       Сонхун понимал его логику, но страх не отпускал. Он видел Джеюна в моменты срывов, знал, как хрупко его душевное равновесие. Знал, что один неосторожный комментарий, одна стрессовая ситуация могли отбросить его назад, в ту пропасть отчаяния, откуда было так трудно выбираться.       Но он видел, как загорелись глаза Джеюна, когда тот говорил об учёбе. Видел мечту, которая впервые за долгие месяцы осветила его лицо настоящим воодушевлением. И Сонхун понял, что его страхи — это его проблема, а не Джеюна.       — Это отличная идея, — сказал он, стараясь, чтобы голос прозвучал искренне.       Джеюн мягко улыбнулся.       — А знаешь, что ещё? — сказал он мечтательно. — Может быть, через несколько лет мы сможем пригласить Рики пожить с нами. В той большой квартире с балконом.       Идея показалась Сонхуну удивительно правильной. Он представил себе Рики, который больше не живёт в одиночестве со своими демонами, а просыпается под мурчание Тэо и лай щенка, завтракает с ними на той солнечной кухне, которая пока существовала только в их фантазиях.       — А Хисыну всегда будет место, — добавил он тихо. — Если он вернётся.       — Да, — согласился Джеюн. — Если он вернётся.       Они помолчали, думая о своём пропавшем друге. Сонхун попытался представить себе Хисына в их воображаемой квартире — смеющегося над глупой шуткой, играющего с животными, рассказывающего истории за ужином. Но образ получался размытым, нереальным. Хисын, которого он помнил, был из другой жизни, из того мира, который разрушился в одночасье.       — Я так тебя люблю, — прошептал Джеюн, потеревшись щекой о грудь Сонхуна. — Так сильно, что иногда это пугает меня. Потому что если я тебя потеряю…       — Не потеряешь, — твёрдо сказал Сонхун, целуя его в макушку. — Я же обещал, что ты никогда меня не потеряешь. Мы прошли через ад и выжили. Теперь ничто не сможет нас разлучить.       За окном дождь начал стихать, превращаясь в лёгкое покрапывание. Где-то вдалеке пробило три часа ночи — время, когда город наконец затихал и даже шумный Кобе погружался в подобие тишины.       — Расскажи мне ещё, — попросил Джеюн, утирая глаза рукавом пижамы. — Про нашу будущую жизнь.       Сонхун задумался и, поразмыслив несколько секунд, продолжил:       — По выходным мы будем ездить к морю. Брать с собой котов в переносках, собаку на поводке. Устраивать пикники на пляже.       — Тэо, наверное, будет бояться волн, — засмеялся Джеюн, представляя себе котёнка, который с ужасом смотрит на пенящиеся гребни прибоя.       — Зато собака будет в восторге, — ответил Сонхун. — Будет бегать по кромке воды и лаять на чаек.       Они помолчали, каждый рисуя в воображении эту картинку — солнечный день, песчаный пляж, они вдвоём под зонтиком, окружённые довольными животными. Картинка была такой яркой, такой осязаемой, что на мгновение Сонхун почти поверил в её реальность.       — А что мы будем делать с годовщиной? — внезапно спросил Джеюн, и голос его стал серьёзнее.       Вопрос застал Сонхуна врасплох. Они никогда не говорили об этом — о том дне, когда всё началось, о том, что этот день будет возвращаться каждый год, принося с собой воспоминания, которые они пытались забыть.       — Не знаю, — честно ответил он. — А ты как думаешь?       — Я думаю, нам нужно будет что-то делать, — сказал Джеюн медленно, подбирая слова. — Не игнорировать этот день, не делать вид, что его не существует. Но и не утопать в горе. Может быть… может быть, мы будем собираться все вместе, говорить о тех, кого потеряли, вспоминать хорошее.       Идея казалась правильной. Сонхун представил себе их всех за столом в той будущей квартире — повзрослевших, более мудрых, но всё ещё связанных невидимыми нитями общего опыта. Они будут рассказывать истории о родственниках и друзьях, о Хисыне до его исчезновения, обо всех тех, кого больше нет рядом. И это будет грустно, но это также будет способом сохранить память, не дать ей превратиться в отравляющую рану.       — Думаешь, это поможет? — спросил Сонхун.       — Не знаю. Но мне кажется, это правильно — не забывать. Но и не позволять прошлому поглотить настоящее.       Сонхун согласно кивнул. Баланс между памятью и движением вперёд — это то, чему им всем ещё предстояло научиться. И, возможно, на это уйдут годы.       — А ещё, — сказал Джеюн, и в его голосе появилась новая нотка, более лёгкая, — мы будем праздновать наш собственный день.       — А когда это было? — спросил Сонхун, хотя в душе знал ответ.       — В тот день, в карантинном лагере, — сказал Джеюн без колебаний. — Когда я только пришёл в себя, а ты сидел рядом и спрашивал, всё ли в порядке. А я лежал и думал, что хочу просыпаться рядом с тобой каждый день.       — А я думал об этом ещё раньше, — признался Сонхун. — В школе, когда мы пробирались по коридорам. Ты шёл за мной, и я думал, что готов на всё, лишь бы с тобой ничего не случилось.       — Значит, у нас будет два дня для празднования, — улыбнулся Джеюн. — Твой и мой.       — Или можем выбрать какой-то другой день, — предложил Сонхун. — Тот день, когда мы впервые поцеловались. Или когда переехали в эту квартиру.       — Или день, когда мы поженимся, — добавил Джеюн тихо.       Слово «поженимся» всё ещё звучало нереально, как что-то из далёкого будущего или из другой жизни. Но с каждым разом, когда один из них произносил его, оно становилось немного более осязаемым, немного более возможным.       — Да, — согласился Сонхун. — Этот день точно станет праздником.       Они замолчали, но это было не неловкое молчание, а умиротворённое, насыщенное. За окном дождь совсем прекратился, оставив только звук редких капель, падающих с карниза. Сонхун чувствовал, как тяжелеют веки — эмоциональное напряжение дня наконец давало о себе знать.       — Джейк, — позвал он сонно.       — Мм?       — Ты правда хочешь всего этого? Этой жизни, которую мы только что нарисовали?       — Больше всего на свете, — ответил Джеюн, и в его голосе не было ни капли сомнения. — А ты?       — Я тоже, — сказал Сонхун, удивляясь тому, насколько это правда. — Хочу нашу квартиру, и наших животных, и твою учёбу, и мою работу, и наши выходные у моря. Хочу всё это.       — Тогда так и будет, — прошептал Джеюн, устраиваясь поудобнее в его объятиях. — Мы сделаем так, чтобы всё это стало реальностью.       И в тот момент, лёжа в темноте маленькой съёмной квартиры в чужой стране, окружённые призраками прошлого и неопределённостью будущего, они оба поверили в эти слова. Поверили, что у них есть право мечтать, право строить планы, право надеяться на счастье.       Сонхун почувствовал, как дыхание Джеюна становится глубже и ровнее. Тот наконец засыпал, убаюканный их общими мечтами и уверенностью в том, что завтра будет новый день, ещё один шаг к той жизни, которую они себе представили.       Сам Сонхун ещё не готов был к сну. Он лежал в темноте, думая об их разговоре, о том, как легко и естественно они говорили о будущем. Ещё полгода назад мысль о планах на завтрашний день казалась роскошью. А теперь они строили планы на годы вперёд, и это не казалось безумием. «Может быть, это и есть исцеление», подумал он. Не полное избавление от боли, — она, наверное, всегда будет с ними, как старый шрам, который ноет в дождливую погоду — но способность мечтать снова, способность верить в то, что у них есть будущее, стоит того, чтобы к чему-то стремиться.