Синдром выжившего

      На следующий день им так и не удалось поговорить. Сонхун проснулся с температурой под сорок — тело горело, голова раскалывалась, каждое движение отзывалось болью в мышцах. Джеюн нашёл его утром свернувшимся калачиком под одеялом, дрожащего от озноба, и сразу же отменил все планы на день.       Весь день Сонхун провёл в постели, закутанный в толстовку Джеюна — мягкую, серую, пахнущую им. Он плакал от головной боли, когда та становилась невыносимой; наигранно хныкал и фыркал на осторожные комментарии Джеюна о том, что нужно принять ещё одну таблетку; по-детски канючил, прося то воды, то чая, то просто чтобы Джеюн посидел рядом. Джеюн не отходил от него, менял холодные компрессы на лбу, гладил по спине, шептал успокаивающие слова. Тэо устроился в ногах кровати и мурлыкал, словно тоже пытался помочь.       К вечеру температура немного спала, но Сонхун всё ещё был слабым, вялым. Засыпал и просыпался с неровными интервалами, видел обрывочные сны, в которых смешивались дождь, велосипед, лица недовольных клиентов и лицо Джеюна, полное слёз. Просыпался и первым делом искал взглядом Джеюна — тот обычно сидел рядом с книгой или телефоном, и каждый раз, когда их глаза встречались, улыбался устало, но тепло.       На второй день болезни Сонхун чувствовал себя немного лучше — температура ушла, осталась только слабость и тупая головная боль. Он смог встать, дойти до кухни, съесть немного супа, который приготовил Джеюн. Они сидели за столом молча, и Сонхун чувствовал, что разговор неизбежен, но Джеюн не торопил его. Просто наливал чай, подкладывал в тарелку больше овощей, спрашивал, не нужно ли что-то ещё.       На третий день, когда Сонхун окончательно пришёл в себя, Джеюн наконец заговорил. Они сидели на диване, Тэо мурлыкал между ними, за окном моросил дождь.       — Хун, — начал Джеюн тихо, глядя в окно, а не на него, — я хочу, чтобы ты брал три смены в неделю в службе доставки.       Сонхун открыл рот, чтобы возразить, но Джеюн продолжил:       — Я не прошу. Я говорю, что это будет так. Потому что если ты снова загонишь себя до такого состояния, я… — голос дрогнул, и он замолчал на секунду. — Я не хочу терять тебя. Понимаешь? Не из-за денег, не из-за курсов, не из-за чего угодно. Ты важнее.       И Сонхун не стал спорить. Просто кивнул, чувствуя, как что-то внутри оттаивает. Джеюн был прав. Деньги можно заработать по-разному, но здоровье — и физическое, и психическое — восстанавливается гораздо медленнее.       С того дня их жизнь изменилась. Не кардинально, но ощутимо. Сонхун работал курьером только три вечера в неделю: понедельник, среда, пятница. Остальные дни они проводили вместе: ужинали не спеша, смотрели фильмы, гуляли по вечернему Кобе, разговаривали обо всём и ни о чём. Постепенно между ними возвращалась та близость, которую они чуть не потеряли.       Джеюн начал готовить сытные завтраки — не быстрые тосты с кофе, а полноценную еду: рис с яйцом, мисо-суп, жареную рыбу, овощи. В дни, когда Сонхун работал на двух работах, Джеюн вставал раньше него, чтобы собрать обед — контейнеры с рисом, курицей, овощами, фруктами. Каждый раз вкладывал маленькую записку — иногда просто сердечко, иногда короткое «люблю тебя», иногда глупую шутку, которая заставляла Сонхуна улыбаться посреди напряжённого рабочего дня.       По вечерам, когда Сонхун возвращался с доставки, его всегда ждал горячий ужин и тёплые объятия. Джеюн перестал сидеть в напряжённом ожидании, перестал выглядывать в окно каждые десять минут. Теперь он знал, где Сонхун, чем занимается, когда вернётся. И это знание давало ему покой.       Они начали обсуждать курсы флористики — подробно, тщательно, как важное совместное решение. Сидели по вечерам за компьютером, изучали программу обучения. Джеюн читал описания модулей вслух, а Сонхун слушал, видя, как загораются его глаза при словах «икебана», «европейская флористика», «свадебные композиции». Курс длился три месяца, занятия три раза в неделю, плюс практика в партнёрских цветочных магазинах.       — Это много, — говорил Джеюн неуверенно. — Три месяца — это долго.       — Зато потом у тебя будет сертификат, — отвечал Сонхун. — И опыт. И связи. Представляешь, ты сможешь открыть собственный магазин когда-нибудь?       Джеюн улыбался, но в улыбке была тревога. Сонхун понимал — его пугала не учёба, а разлука. Три месяца жить в другом городе, видеться только по выходным, быть одному в чужой квартире. После всего, что они пережили — после Сеула, после потери Рики — идея быть отдельно друг от друга казалась почти невыносимой.       Но они продолжали планировать. Искали недорогие квартиры в Осаке — однокомнатные, скромные, но чистые и безопасные. Джеюн составлял список требований: недалеко от школы флористики, желательно на первом этаже (чтобы легче было с эвакуацией в случае землетрясения), с окнами на солнечную сторону. Сонхун записывал адреса, сохранял объявления, подсчитывал примерную стоимость аренды и коммунальных услуг.       Каждые выходные они доставали конверт с деньгами и пересчитывали накопленное. Ритуал был почти торжественным — они садились за кухонный стол, Джеюн доставал купюры, Сонхун записывал суммы в блокнот. К концу первого месяца после болезни Сонхуна у них было чуть больше двухсот тысяч йен. К концу второго — двести восемьдесят тысяч.       Они обсуждали детали: как Джеюн будет добираться до школы (пешком или на метро?), где покупать продукты (есть ли рядом дешёвые супермаркеты?), как часто они смогут видеться (каждые выходные Сонхун будет приезжать в Осаку, или Джеюн — в Кобе?). Планировали звонки по видеосвязи каждый вечер, сообщения в течение дня, совместные ужины перед экраном ноутбука.       Постепенно идея перестала казаться такой пугающей. Разлука оставалась болезненной, но выполнимой. Временной, а не постоянной. Три месяца — это много, но не вечность. Люди переживали и более долгие расставания.       Иногда по ночам Сонхун просыпался от кошмаров — всё те же сны о Сеуле, о заражённых, о Рики. Но Джеюн был рядом, тёплый и живой, и Сонхун прижимался к нему, слушал его дыхание, чувствовал биение сердца под ладонью. Постепенно кошмар отступал, возвращая реальность: они были в безопасности, они были вместе. Пока ещё вместе.       Джеюн тоже просыпался иногда от своих собственных кошмаров или от кошмаров Сонхуна. В такие моменты они не говорили ничего. Просто обнимали друг друга и лежали так, пока дыхание не выравнивалось, пока страх не уходил. Тэо обычно приходил и укладывался между ними, мурлыкая — его присутствие тоже помогало, напоминало о том, что жизнь продолжается, что есть место для простых, мирных радостей.       Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Работа, дом, планирование, накопление денег. Джеюн продолжал работать в цветочном магазине, всё больше узнавая о цветах, об уходе за ними, о составлении букетов. Ририко хвалила его, говорила, что у него талант, что жаль будет терять такого работника. Но когда Джеюн рассказал ей о своих планах учиться флористике профессионально, она обрадовалась искренне.       — Я знала, что ты на большее способен, — сказала она. — Приезжай после курсов, покажешь, чему научился. Может быть, возьму тебя на более высокую должность.       Эти слова вселяли в Джеюна уверенность. Он начал представлять своё будущее более конкретно — не просто продавец в магазине, а настоящий флорист, может быть, со временем — владелец собственного небольшого дела. Сонхун видел эти мечты в его глазах и радовался, несмотря на страх предстоящей разлуки.       Сонхун тоже менялся. Работа на двух работах, пусть и в меньшем объёме, сделала его более собранным, более ответственным. Он перестал витать в облаках, научился планировать время, распределять силы. В супермаркете его повысили — теперь он не только работал за кассой, но и помогал с инвентаризацией, с заказом товаров. Небольшая прибавка к зарплате, но приятная.       В службе доставки его тоже ценили. Накамура предложила ему перейти на постоянную основу. Сонхун поблагодарил, но пока не давал точного ответа. Не знал, как будет жить без Джеюна. Может быть, дополнительная работа поможет — заполнит время, отвлечёт от одиночества. Или, наоборот, измотает настолько, что он снова окажется на грани срыва. Пока рано было решать.       Сонхун накопил достаточно денег для первого месяца — аренда квартиры в Осаке, оплата курсов, деньги на еду и транспорт. Джеюн нашёл подходящий вариант жилья — маленькую однокомнатную квартиру в двадцати минутах ходьбы от школы флористики. Они съездили посмотреть её вместе неделю назад — чистая, светлая, с небольшой кухней и ванной. Окна выходили на тихую улочку с сакурами. Джеюн сразу влюбился в это место, и Сонхун подписал договор аренды, стараясь не думать о том, что скоро Джеюн будет жить там один.       Записались на курсы, получили подтверждение, оплатили первый месяц обучения. Всё было готово. Оставалось только собрать вещи и ехать.       И вот этот день настал.       Сонхун сидел на кровати, скрестив ноги, и обнимал Тэо. Кот был тяжёлым и тёплым на коленях, мурлыкал громко, не подозревая о предстоящих переменах. Сонхун гладил его мягкую серую шерсть и смотрел, как Джеюн собирает вещи.       Комната была завалена одеждой — футболки, свитеры, джинсы, носки лежали стопками на полу, на стуле, на краю кровати. Джеюн стоял перед открытым чемоданом, держа в руках очередной свитер, и смотрел на него с таким сосредоточенным видом, будто решал сложнейшую математическую задачу. Нижняя губа была слегка надута — старая привычка, которую Сонхун знал ещё со школы.       Тогда, в Сеуле, они сидели вместе за партой на уроках физики. Джеюн надувал губу точно так же, склоняясь над задачником, пытаясь понять формулы и законы. Сонхун всегда думал, что это выглядит невероятно мило — серьёзное лицо, нахмуренные брови и эта надутая губа, как у обиженного ребёнка. Иногда он не выдерживал и тыкал пальцем в эту губу, отвлекая Джеюна от задачи. Тот фыркал, отталкивал его руку, но улыбался.       Сейчас Джеюн надул губу точно так же, только вместо задачника перед ним был свитер, а вместо решения уравнений — размышления, поместится ли в чемодан ещё одна вещь.       — Возьми побольше толстовок, — сказал Сонхун, продолжая гладить Тэо. — Вечерами может быть холодно.       Джеюн повернулся к нему:       — У меня уже три толстовки в чемодане.       — Возьми ещё пару. Мои можешь взять.       — Твои? — Джеюн повернулся полностью, и на его лице появилась лёгкая улыбка. — Они на тебе огромные. На мне будут как палатка.       — Зато тёплые. И пахнут домом.       Последние слова прозвучали тише, чем Сонхун планировал. Джеюн замер, глядя на него, и улыбка стала мягче, грустнее. Он молча отложил свитер обратно в шкаф и достал две толстовки Сонхуна — серую, в которой тот чаще всего ходил дома, и тёмно-синюю с капюшоном. Аккуратно сложил и положил в чемодан поверх остальных вещей.       — Спасибо, — сказал он просто.       Сонхун смотрел, как одежда исчезает в чемодане. Каждая вещь, каждая футболка, каждая пара носков — всё это делало разлуку реальнее. Завтра утром Джеюн уедет. Сядет на поезд до Осаки, и эта квартира опустеет. Останется только Сонхун и Тэо в слишком большом для них двоих пространстве.       Тэо шевельнулся на коленях у Сонхуна, потянулся и зевнул, показывая острые белые зубки. Сонхун погладил его по спине, чувствуя под пальцами тёплую мягкую шерсть и перекатывающиеся под ней мышцы. Кот снова устроился поудобнее, положив голову на лапы.       — Ну вот, Тэо-чан, Джеюни бросает нас, — наигранно шумно выдохнул Сонхун, потерев Тэо за ухом.       Джеюн обернулся, моргнул непонимающе:       — Что?       — Бросаешь нас, — Сонхун кивнул на Тэо. — Мужа и сына. Уезжаешь в большой город, забываешь о семье.       Джеюн фыркнул, отвернувшись:       — Как драматично.       — Но правдиво, — Сонхун поднял Тэо повыше, показывая его Джеюну. — Посмотри на своего сына. Он уже скучает.       Тэо мяукнул — видимо, недовольный тем, что его тискают. Джеюн повернулся, посмотрел на них обоих и улыбнулся — грустно, но тепло.       — Как хороший родитель, я буду проведывать Тэо каждые выходные, — сказал он торжественно. — И платить алименты. Сколько там? Тысяч пять в месяц на содержание кота?       — Мало, — поддержал шутку Сонхун. — Тэо привык к хорошей жизни. Требует деликатесов и мягких подушек. Десять тысяч минимум.       — Грабёж средь бела дня, — Джеюн покачал головой, но улыбался. — Но что поделать, придётся платить. Не хочу, чтобы суд встал на сторону отца.       — А ты, значит, мама?       — Я красивее — значит, мама.       — Логика железная.       Они оба засмеялись — шутка помогала, делала момент менее болезненным. Превращала разлуку в что-то временное, не такое страшное. Как будто Джеюн действительно просто уезжал на работу, а не уходил жить в другой город на три месяца.       Сонхун опустил Тэо на кровать. Кот недовольно мяукнул и отошёл к краю, где улёгся, свернувшись клубком. Сонхун наклонился к прикроватной тумбочке со стороны Джеюна. На ней лежали наушники — белые беспроводные наушники в чехле. Сонхун взял их, повертел в руках.       Наушники были потёртыми от использования, чехол — исцарапанным. Джеюн носил их с собой везде последние два года. Это был подарок от родителей на восемнадцатилетие. Последний подарок. Последняя память о людях, которых больше не было в живых.       В Сеуле, когда они прятались от заражённых, Джеюн включал музыку в этих наушниках. Громко, чтобы заглушить звуки снаружи — вопли заражённых, выстрелы, сирены. Это помогало ему не сойти с ума, не поддаться панике. Музыка была островком нормальности в хаосе апокалипсиса.       В Кобе тоже. Когда Джеюн не мог уснуть из-за кошмаров, когда просыпался в холодном поту от воображаемых звуков заражённых, он надевал наушники и слушал что-то спокойное. Классику, эмбиент, иногда просто белый шум. Это помогало. Отгораживало от мира, создавало безопасное пространство, в котором можно было дышать.       — Будешь брать их? — спросил Сонхун, показывая наушники.       Джеюн обернулся, посмотрел на них. На лице мелькнула тень чего-то болезненного.       — Нет, — тихо ответил он. — Они сломались.       — Что? — Сонхун нахмурился. — Когда?       — Неделю назад. Перестали заряжаться, — Джеюн пожал плечами, стараясь говорить равнодушно, но Сонхун видел напряжение в его позе. — Видимо, батарея села окончательно. Слишком долго использовал.       — А ты пытался починить?       — Нет смысла. Они старые. Лучше купить новые когда-нибудь.       Сонхун посмотрел на наушники в своих руках. Сколько часов Джеюн провёл в них? Сколько раз они спасали его от панических атак, от воспоминаний, от страха?       — Это же последняя память о твоих родителях, — сказал он тихо.       Слова повисли в воздухе. Джеюн замер, всё ещё стоя спиной к нему. Плечи напряглись. Он не отвечал долго — настолько долго, что Сонхун начал жалеть, что вообще заговорил об этом. Может быть, не стоило. Может быть, Джеюн хотел забыть, отпустить, двигаться дальше.       Но потом Джеюн медленно повернулся. На лице было странное выражение — смесь грусти, нежности и чего-то решительного. Он подошёл ближе, взял наушники из рук Сонхуна. Посмотрел на них долгим взглядом, провёл пальцами по чехлу.       — Помнишь, что ты мне говорил в Сеуле? — спросил он тихо.       Сонхун нахмурился, не понимая:       — Что именно?       — Когда ты забрал их у меня, пока тащил подальше от толпы заражённых, — Джеюн поднял на него глаза. — А потом, в кабинете географии… Помнишь? У меня началась истерика, но я всё равно отдал их тебе, и ты сказал… — он сделал паузу, и в голосе появилась дрожь. — Ты сказал: «Отдаёшь мне последнюю память о своих родителях? Похоже на признание в искренней любви до гроба».       Слова эхом отозвались в памяти Сонхуна. Он действительно так сказал — тогда это была попытка пошутить, разрядить обстановку. Но под шуткой была правда. Когда человек отдаёт тебе самое ценное, что у него есть — это больше, чем просто жест. Это признание в том, что ты важнее вещей, важнее воспоминаний, важнее всего.       Джеюн сделал шаг ближе и присел рядом. Он протянул руку и вложил наушники в ладонь Сонхуна. Пальцы его были тёплыми, слегка дрожали.       — Я отдаю тебе последнюю память о родителях, — сказал он, и голос дрогнул. — Я признаюсь тебе в любви до гроба.       Последние слова прозвучали как клятва. Джеюн наклонился ближе, и Сонхун чувствовал его дыхание на своих губах — тёплое, неровное. Сердце бешено колотилось в груди, в горле стоял ком.       Джеюн поцеловал его — мягко, нежно, почти благоговейно. Губы его были тёплыми и слегка дрожали. Сонхун закрыл глаза, отвечая на поцелуй, и почувствовал, как что-то внутри переворачивается. Не страсть, не желание, а что-то более глубокое— осознание того, насколько они нужны друг другу. Насколько хрупко то, что между ними есть.       Тэо возмущённо мяукнул — его явно не устраивало, что его используют как подушку, пока люди целуются над его головой. Сонхун и Джеюн одновременно рассмеялись, не размыкая губ, и поцелуй превратился в улыбку.       Джеюн сложил последние вещи, — книгу по флористике, зарядки для телефона — закрыл чемодан и застегнул молнию. Звук получился громким в тишине комнаты, окончательным. Джеюн выдохнул, провёл рукой по крышке чемодана, словно прощаясь.       — Всё, — сказал он тихо, оборачиваясь к Сонхуну. — Собрал.       Сонхун кивнул, не находя слов. Чемодан стоял у стены, готовый к завтрашнему отъезду. Рядом с ним — рюкзак с документами, деньгами, билетом на поезд. Всё готово. Осталась только эта последняя ночь вместе.       — Может, посмотрим что-нибудь? — предложил Джеюн, и в голосе его была неуверенность, как будто он боялся, что Сонхун откажется, что они проведут последний вечер в тягостном молчании.       — Конечно, — Сонхун встал с кровати, подхватив Тэо. — Давай что-то лёгкое. Комедию, может быть.       Они прошли в гостиную. Комната была небольшой — диван, низкий столик, телевизор на стене, пару полок с книгами и безделушками. Всё скромно, но уютно. Это был их дом последний год. Место, где они научились жить заново, где залечивали раны, где строили что-то похожее на будущее.       Джеюн включил телевизор, пролистал несколько каналов и остановился на какой-то японской романтической комедии — лёгкой, с яркими цветами и смешными диалогами. Идеальный фон для того, чтобы просто быть рядом.       Он сел на диван, откинулся на спинку. Сонхун устроил Тэо на подлокотнике, — кот свернулся клубком, явно собираясь спать — а сам лёг, положив голову на бедро Джеюна. Привычная поза — удобная, безопасная.       Но Джеюн мягко потянул его выше, похлопав себя по груди:       — Иди сюда.       Сонхун переместился так, что теперь полулежал на Джеюне, головой на его груди. Он слышал биение сердца под ухом — ровное, спокойное. Это был его любимый звук. Доказательство того, что Джеюн жив, что он здесь, что всё в порядке.       Джеюн обнял его за плечи, провёл рукой по волосам. Сонхун закрыл глаза, наслаждаясь теплом, близостью. На экране герои что-то говорили по-японски, смеялись. Он не следил за сюжетом. Просто позволял звукам течь мимо, обволакивая их обоих мягким фоном.       Пальцы Джеюна медленно перебирали его волосы — осторожно, ласково, как будто он боялся причинить боль. Сонхун чувствовал каждое прикосновение, каждое движение. Это было почти гипнотизирующе. Он открыл глаза и посмотрел на экран, но мысли были совсем о другом.       Завтра Джеюн уедет.       Мысль пронзила его резко, болезненно. Завтра утром они встанут, позавтракают, соберут последние вещи. Джеюн наденет куртку, возьмёт чемодан и рюкзак. Они выйдут из дома вместе, дойдут до станции. Сонхун проводит его на платформу, они попрощаются — коротко, потому что на людях нельзя показывать слишком много эмоций. Джеюн сядет в поезд, помашет из окна. Поезд тронется, и Сонхун останется стоять на платформе, глядя, как вагоны удаляются, пока не превратятся в точку на горизонте.       А потом он вернётся домой. Один. Откроет дверь, и квартира встретит его тишиной. Тэо мяукнет, потрётся о ноги, но это не заполнит пустоту. Джеюна не будет. Не будет его голоса, его смеха, запаха его шампуня в ванной, звука страниц, которые он переворачивает перед сном.       Три месяца.       Сонхун провёл пальцами по груди Джеюна — медленно, рассеянно, просто чтобы чувствовать под ладонью тепло. Джеюн вздохнул тихо, но не отстранился. Его рука продолжала гладить Сонхуна по волосам, по затылку, успокаивающе, монотонно.       На экране герои целовались под цветущей сакурой. Романтично, красиво, нереально. Сонхун смотрел на них и думал о том, что в реальной жизни всё не так просто. В реальной жизни люди расстаются не из-за драмы или предательства, а из-за обстоятельств, из-за необходимости, из-за того, что иногда любовь требует отпустить.       Он повернул голову, чтобы посмотреть на Джеюна. Тот смотрел на экран, но взгляд был отсутствующим, мысли — где-то далеко. Может быть, он думал о том же. О завтрашнем дне, о разлуке, о трёх месяцах жизни врозь.       — Джейк, — тихо позвал Сонхун.       Джеюн опустил взгляд, встретился с ним глазами:       — М?       Сонхун не ответил словами. Просто приподнялся чуть выше и поцеловал его — легко, нежно, почти невесомо. Губы Джеюна были тёплыми, мягкими. Он ответил на поцелуй так же осторожно, как будто боялся спугнуть момент.       Они целовались медленно, не торопясь. На экране что-то происходило, — музыка, диалоги, смех — но всё это было далеко. Здесь, на диване, в тусклом свете лампы, существовали только они двое.       Сонхун отстранился первым, но ненадолго. Посмотрел в глаза Джеюна — тёмные, блестящие, полные той же тоски, что и у него самого. Поцеловал снова — чуть дольше, чуть глубже. Джеюн вздохнул в поцелуй, и звук этот был таким интимным, что Сонхун почувствовал, как что-то сжимается в груди.       Он положил руку на грудь Джеюна, чувствуя под ладонью учащённое сердцебиение. Сердце билось быстрее теперь — от близости, от поцелуев, от предвкушения. Сонхун провёл пальцами по ткани футболки, ощущая тепло кожи под ней.       Как я буду засыпать без него?       Мысль пришла сама собой, тихая и болезненная. Каждую ночь последний год он засыпал, обнимая Джеюна. Слушал его дыхание, чувствовал тепло его тела рядом. Это было единственное, что помогало справиться с кошмарами, с воспоминаниями о Сеуле, о заражённых, о том, как Рики…       Он оборвал мысль, не давая ей развиться. Не сейчас. Не в последний вечер. Сейчас нужно быть здесь, с Джеюном, ценить каждую секунду.       На экране началась реклама — яркая, громкая, раздражающая. Джеюн потянулся за пультом, чтобы убавить звук, но Сонхун перехватил его руку. Джеюн посмотрел на него вопросительно, и Сонхун снова поцеловал его — на этот раз настойчивее, глубже, отдавая всё, что не мог выразить словами.       Джеюн замер на секунду от неожиданности, но потом ответил с той же страстью. Его руки легли на спину Сонхуна, прижимая ближе, и поцелуй стал жарче, требовательнее.       Сонхун медленно переместился, перебираясь на бёдра Джеюна. Тот слегка удивился, — глаза расширились, дыхание сбилось — но не отстранился. Наоборот, руки скользнули к его талии, удерживая, притягивая.       — Хун… — выдохнул Джеюн между поцелуями, и в голосе была смесь удивления и желания.       — Просто… — Сонхун прижался лбом к его лбу, тяжело дыша. — Просто хочу быть ближе. Пока ты ещё здесь.       Последние слова прозвучали тише, почти шёпотом. Джеюн закрыл глаза, и по лицу скользнула тень боли. Он притянул Сонхуна к себе, обнял так крепко, что стало трудно дышать. Но Сонхун не возражал. Эта теснота, это давление — всё это доказывало, что они ещё вместе, что ещё есть время.       Реклама на экране продолжалась — женский голос нараспев расхваливал какой-то стиральный порошок. Яркие цвета мелькали, но они больше не обращали внимания. Мир за пределами дивана перестал существовать.       Сонхун целовал Джеюна медленно, вдумчиво, как будто пытался запомнить каждый изгиб его губ, каждое прикосновение языка. Руки скользили по его груди, по плечам, по шее. Он изучал знакомое тело, как будто видел его впервые, как будто боялся забыть.       Джеюн вздохнул в поцелуй, и Сонхун почувствовал, как напрягаются мышцы под его ладонями. Он отстранился чуть-чуть, чтобы посмотреть в глаза Джеюна. Тот смотрел на него с такой нежностью, что стало больно.       — Я буду скучать, — прошептал Джеюн, голос дрожал. — Каждый день. Каждую минуту.       — Я тоже.       Сонхун поцеловал его снова, на этот раз медленнее, бережнее. Губы двигались мягко, языки переплетались лениво, без спешки. Это был не поцелуй страсти — это был поцелуй прощания. Нежный, грустный, полный невысказанных слов.       Руки Джеюна гладили его спину — вверх и вниз, успокаивающе, как он делал всегда, когда Сонхун просыпался от кошмаров. Эти прикосновения всегда помогали. Возвращали в реальность, напоминали, что он в безопасности, что ничего плохого не случится.       А кто будет гладить его по спине, когда он проснётся в холодном поту один в пустой квартире? Кто обнимет его, когда кошмары станут невыносимыми?       Сонхун прижался ближе, почти вдавливая Джеюна в спинку дивана. Нужно было чувствовать его, каждый сантиметр, каждое дыхание. Грудь Джеюна поднималась и опускалась под ним, сердце билось учащённо. Сонхун положил ладонь на его грудь, чувствуя этот ритм, запоминая его.       — Будешь звонить каждый вечер? — спросил он, отрываясь от губ Джеюна.       — Конечно. Обещаю.       — И писать?       — Да, — Джеюн улыбнулся слабо. — Буду писать о каждой букашке, которую увижу. Чтобы ты не соскучился.       Сонхун попытался улыбнуться в ответ, но улыбка вышла кривой. Шутки не помогали. Не сейчас, когда реальность завтрашнего дня висела над ними.       На экране реклама закончилась, фильм продолжился. Героиня плакала на плече героя, говорила что-то про расставание и надежду на встречу. Как будто кто-то написал сценарий специально для них.       Сонхун снова поцеловал Джеюна, и на этот раз в поцелуе была отчаянность. Он целовал его жадно, глубоко, как будто пытался напитаться этим ощущением на все три месяца вперёд. Руки Джеюна сжались на его талии, и он ответил с той же силой, той же отчаянностью.       Первый вечер без него. Сонхун придёт с работы, и квартира будет пустой. Тэо мяукнет у двери, но Джеюна не будет. Не будет его голоса: «Как день прошёл?» Не будет запаха ужина на кухне. Просто тишина и пустота.       Они целовались долго, пока губы не стали болеть, пока дыхание не участилось настолько, что пришлось отстраниться. Сонхун прижался лбом к плечу Джеюна, тяжело дыша. Тот обнимал его, гладил по спине, шептал что-то успокаивающее, но слова терялись в шуме крови в ушах.       — Может, не стоит? — внезапно вырвалось у Сонхуна. — Может, останешься здесь?       Слова прозвучали слабо, почти умоляюще. Сонхун сам услышал их и сразу пожалел. Они договорились. Они приняли решение. Джеюн имеет право учиться, развиваться, жить полноценно. И он, Сонхун, обещал поддерживать его, не держать в клетке собственных страхов.       Но страх оказался сильнее обещаний. Страх остаться одному, страх не справиться, страх потерять ещё одного человека.       Джеюн замер. Руки его остановились на спине Сонхуна. Несколько секунд он молчал, и Сонхун почти надеялся, что тот согласится, скажет «хорошо, останусь». Но Джеюн медленно отстранился, взял лицо Сонхуна в ладони и заставил посмотреть на себя.       — Хун, — сказал он твёрдо, но нежно. — Мы это обсуждали. Ты сам сказал, что выбор за мной. Что не будешь держать меня здесь из-за своих страхов.       — Я знаю. Просто…       — Просто страшно. Я понимаю, — Джеюн погладил его по щеке. — Мне тоже страшно. Думаешь, мне легко уезжать? Оставлять тебя одного?       Сонхун не ответил. Горло сжалось, глаза защипало. Он опустил голову, не желая показывать слабость, но Джеюн поднял его подбородок, заставляя встретиться взглядами.       — Три месяца — это не навсегда, — продолжал Джеюн. — Мы справимся. Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь.       — А если нет?       — Тогда я брошу курсы и вернусь, — Джеюн сказал это так просто, так спокойно, что Сонхун сначала не поверил. — Серьёзно. Если станет совсем невыносимо, я вернусь. Ты важнее любых курсов.       Слова эти должны были успокоить, но вместо этого Сонхун почувствовал ещё большую вину. Джеюн снова жертвовал собой. Снова ставил чужие нужды выше собственных. И Сонхун был причиной этого.       — Нет, — сказал он хрипло. — Учись, ничего не бросай. Я справлюсь.       Джеюн улыбнулся — грустно, но с облегчением.       — Вот и хорошо.       Он снова притянул Сонхуна к себе, обнял крепко. Они сидели так, молча, слушая звуки фильма на фоне. Героиня на экране смеялась теперь, счастливая, воссоединившаяся с любимым. Красивая ложь. В реальности всё было сложнее.       Вторая неделя без него. Сонхун проснётся посреди ночи от кошмара — снова Сеул, снова заражённые, снова Рики. Потянется к месту рядом с собой, но там будет пусто. Холодная простыня вместо тёплого тела. Придётся справляться самому, без Джеюна, без его успокаивающего голоса.       — Я справлюсь, — повторил Сонхун, но голос дрогнул.       Джеюн обнял его снова, крепко, почти отчаянно. Сонхун уткнулся лицом в его шею, вдыхая знакомый запах — шампунь, стиральный порошок, что-то ещё неуловимое, но абсолютно узнаваемое. Запах дома. Запах безопасности.       Месяц без него. Сонхун будет идти по улице и увидит что-то смешное — объявление, странного прохожего, кота на крыше. Первый импульс — повернуться к Джеюну, показать, посмеяться вместе. Но Джеюна рядом не будет. Придётся смеяться одному или не смеяться вообще.       Два месяца без него. Сонхун будет лежать в постели, не в силах заснуть. Простыни будут пахнуть стиральным порошком, а не Джеюном. Подушка рядом будет холодной. Он будет смотреть в потолок и считать дни до его возвращения. Шестьдесят дней. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь.       Три месяца без него. Сонхун будет просыпаться и тянуться к пустоте, каждое утро заново переживая это маленькое разочарование. Будет готовить завтрак на одного, разговаривать с Тэо, чтобы услышать хоть какой-то голос в квартире.       Джеюн почувствовал, как напряглось тело Сонхуна, как участилось дыхание. Он знал эти признаки — тревога, паника, мысли, которые уводили Сонхуна всё глубже в воронку страха. Нужно было вернуть его сюда, в настоящий момент, в тепло их близости.       — Хун, — позвал он тихо, гладя его по спине. — Посмотри на меня.       Сонхун медленно поднял голову. Глаза были влажными, но слёз не было — он держался изо всех сил. Джеюн увидел в этом взгляде всё: страх, отчаяние, любовь, попытку быть сильным. И сердце сжалось от нежности к этому человеку, который так боялся показаться слабым.       — Я здесь, — прошептал Джеюн, целуя его в губы. — Прямо сейчас я здесь. С тобой. И сегодня ещё не закончилось.       Он поцеловал его снова — медленно, нежно, вкладывая в поцелуй всё тепло, которое мог передать. Его руки легли на лицо Сонхуна, большие пальцы погладили скулы. Губы двигались мягко, успокаивающе, как колыбельная.       Сонхун ответил на поцелуй, но в нём всё ещё чувствовалась эта отчаянность, эта жадность человека, который пытается схватить песок ускользающего времени. Джеюн понимал — нужно замедлить этот момент, растянуть его, сделать так, чтобы Сонхун запомнил не страх завтрашнего дня, а тепло сегодняшнего вечера.       Он осторожно сменил позицию, мягко направляя Сонхуна. Тот переместился, позволяя Джеюну устроиться удобнее, и теперь они лежали на диване — Сонхун на спине, Джеюн рядом, полунависая над ним. Телевизор всё ещё работал, но звук казался далёким, нереальным. Важным было только это — их дыхание, их прикосновения, их близость.       Джеюн поцеловал Сонхуна в уголок губ, потом в щёку, потом в ту точку под скулой, где кожа особенно чувствительная. Он знал это тело лучше, чем своё собственное. Знал каждое место, где прикосновение вызывало мурашки, каждую точку, где поцелуй заставлял задержать дыхание.       Его рука легла на бедро Сонхуна — не требовательно, а просто так, чтобы чувствовать тепло через ткань домашних штанов. Пальцы медленно скользили вверх-вниз, рисуя невидимые узоры, успокаивая, убаюкивая. Не для возбуждения — для связи, для напоминания: я здесь, я с тобой, ты не один.       Сонхун сглотнул. Руки его легли на спину Джеюна, притянули ближе. Они лежали так тесно, что между их телами не было даже воздуха. Грудь к груди, живот к животу, ноги переплетены. Два силуэта, слившиеся в один.       Джеюн снова поцеловал его — долго, глубоко, отдавая всего себя в этом поцелуе. Язык скользил медленно, исследуя, лаская. Губы двигались в идеальном ритме, найденном за месяцы практики. Они так хорошо знали друг друга, что каждое движение было естественным, как дыхание.       Его рука гладила бок Сонхуна, поднималась к рёбрам, задерживалась там. Пальцы чувствовали каждую кость под кожей, каждое сокращение мышц. Сонхун был худым — слишком худым, если честно. Работа и стресс делали своё дело. Но для Джеюна он был идеальным. Каждый изгиб, каждая линия этого тела были родными.       — Джейк, — прошептал Сонхун, когда они на секунду оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть. — Я…       — Тсс. — Джеюн приложил палец к его губам. — Не говори ничего. Просто будь здесь. Со мной.       Он убрал руку и заменил палец губами, целуя Сонхуна медленно, тщательно, как будто впервые. Как будто каждый поцелуй был открытием. Его рука скользнула к пояснице Сонхуна, погладила там, где кожа была особенно мягкой, особенно чувствительной.       Сонхун вздохнул в поцелуй, и звук этот был таким интимным, таким доверчивым, что Джеюн почувствовал, как внутри что-то тает. Он любил этого человека так сильно, что иногда это было почти физически больно. Любил его страхи, его силу, его попытки казаться неуязвимым, когда на самом деле он был так уязвим.       Телевизор переключился на какую-то музыкальную программу — тихая японская баллада разливалась по комнате. Идеальный фон для того, что происходило между ними. Не страсть, не огонь — нежность, медленное погружение в близость, которая была больше, чем просто физическое влечение.       Джеюн целовал линию челюсти Сонхуна, спускался к шее, задерживался на пульсирующей вене. Чувствовал под губами учащённое сердцебиение. Его рука продолжала гладить бедро Сонхуна в успокаивающем ритме. Не торопясь, не требуя ничего. Просто прикосновение, напоминание о присутствии.       — Повернись на бок, — тихо попросил Джеюн, целуя его в висок.       Сонхун послушно перевернулся, устраиваясь удобнее на узком диване. Джеюн пристроился за его спиной, обнимая. Поза была знакомая, безопасная — так они засыпали каждую ночь. Маленькая и большая ложечка, как они шутили иногда.       Джеюн прижался грудью к спине Сонхуна, обнял его за талию. Одна рука легла на живот, другая скользнула под голову Сонхуна, создавая удобную подушку. Он уткнулся носом в затылок Сонхуна, вдыхая запах его волос — шампунь, которым они оба пользовались, и что-то ещё, неуловимо личное.       — Удобно? — прошептал он.       — Да, — ответил Сонхун так тихо, что можно было не расслышать.       Джеюн начал медленно целовать его шею. Лёгкие, почти невесомые прикосновения губами к коже. Он целовал каждый позвонок, который выступал под кожей, каждую родинку, которую знал наизусть. Целовал точку у основания черепа, от которой Сонхун всегда вздрагивал. Целовал изгиб между шеей и плечом, оставляя там мокрые следы.       Сонхун дышал глубже теперь. Тело его стало податливым, мягким, доверчивым. Он прижимался спиной к груди Джеюна, как будто пытался слиться с ним, стать одним целым. И Джеюн понимал это чувство. Он сам хотел того же — чтобы между ними не было даже атомов воздуха, чтобы они были неразделимы.       Джеюн целовал его шею, будто отсчитывал поцелуями секунды, оставшиеся им вместе. Его дыхание было тёплым, прерывистым, и Сонхун ощущал каждую вибрацию на своей коже. Он прикрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом ощущении, в привычном весе руки, обнимавшей его за талию.       Но через мгновение прикосновения изменились. Пальцы, сначала осторожные, скользнули ниже, медленно, будто проверяя границы дозволенного. Сонхун вздрогнул — не от неожиданности, а от того, насколько предсказуемо и вместе с тем невыносимо остро он ждал этого.       Рука Джеюна нырнула под резинку его штанов и белья, и мир снова сузился до одного ощущения: тепла там, где никто другой никогда не касался. Движения были такими медленными, будто время растянулось до бесконечности. Он не спешил — и именно в этом заключалась вся сила.       Сонхун застонал тихо, почти стыдливо, прижимаясь спиной сильнее к его груди, как будто хотел спрятаться внутри этого объятия. Джеюн только крепче обнял его, зафиксировал, шепнул что-то неразборчивое — слова растворились в шуме крови в ушах, но смысл был ясен: я здесь, я с тобой, я никуда не уйду.       Сонхун чувствовал, как каждый медленный, ритмичный жест уносит с собой тревогу. Словно волны, мягко накатывающие на берег, и с каждой волной из него уходило напряжение последних дней. Он дышал прерывисто, тихо стонал, и его собственные руки нашли запястье Джеюна, держали, словно боялись, что он остановится.       — Не отпускай… — сорвалось у него едва слышным шёпотом.       Джеюн прижался губами к его уху, горячее дыхание обожгло кожу:       — Никогда.       Они двигались вместе, хотя лежали неподвижно. Ритм задавал Джеюн, а Сонхун просто доверился этому, полностью, без остатка. Его тело реагировало быстрее, чем он успевал осознавать — лёгкая дрожь, тепло, что расползалось изнутри, и тихие звуки, которые он уже не мог сдерживать. И в этих звуках слышалась не только страсть. Там была тоска, страх, желание удержать момент. Каждый тихий стон был молитвой: не уходи, останься, дай мне ещё немного времени.       Джеюн понимал это без слов. Его движения оставались размеренными, нежными, будто он хотел растянуть удовольствие, задержать кульминацию, подарить Сонхуну ощущение вечности, пусть даже в пределах одной ночи.       Сонхун задыхался. Казалось, что его собственное сердце не выдержит — оно билось слишком быстро, слишком сильно. Он прижимал голову к подушке, чтобы заглушить стоны, но они всё равно вырывались, тихие, сдавленные, такие откровенные, что самому становилось страшно от собственной уязвимости.       Сонхун уткнулся носом в щёку Джеюна, прерывисто дыша, тихие стоны вырывались у него будто случайно, не по воле — слишком честные, слишком обнажённые. Его губы порой касались кожи, оставляя влажные, едва заметные следы. Тепло от прикосновений расползалось по коже, смешивалось с теми мягкими движениями, что Джеюн продолжал.       На несколько секунд он ускорил ритм — чуть настойчивее, чуть глубже. Сонхун задрожал, почти сдавленно вскрикнул, его пальцы судорожно сжали запястье Джеюна, но тот тут же замедлился, словно боялся перегрузить, сломать хрупкое равновесие между наслаждением и слезами. Он поцеловал его в висок, оставив там долгий, тёплый след дыхания.       А потом — убрал руку. Мгновение пустоты пронзило Сонхуна, как холодная вода. Его тело выгнулось в немом протесте, но прежде чем тревога успела расползтись внутри, Джеюн мягко коснулся его плеча и осторожно, без резкости, перевернул на живот. Движение было спокойным, почти убаюкивающим. Сонхун моргнул, дезориентированный, не понимая, что происходит, но не сопротивлялся. Доверие к нему было полным, безоговорочным — как к самому себе.       Подушка мягко оказалась под его животом — Джеюн подложил её так, чтобы приподнять бёдра, чтобы ему самому было удобнее. Сонхун на секунду замер, пытаясь уловить смысл этого жеста, но потом просто сдался, позволяя вести себя. Внутри не осталось ни тени сомнений: что бы ни сделал Джеюн, это будет правильно.       Он лежал, уткнувшись щекой в диван, дыхание его было сбивчивым, почти судорожным. Мир за пределами их тел растворился окончательно. В комнате всё ещё играла музыка из телевизора — тягучая, японская баллада, женский голос тянул слова о вечности, о невозможности расставания. Эти ноты ложились поверх звуков их дыхания, их шёпота, их невнятных стонов, и всё вместе сливалось в странный, но цельный оркестр.       Джеюн устроился за ним. Его движения были размеренными, тёплыми, осторожными — в них не было ни суеты, ни резкости. Он медленно скользнул ладонью по спине Сонхуна, начиная от затылка и заканчивая поясницей. Длинная, неторопливая линия. Ещё одна. И ещё. Пальцы задерживались на позвонках, на родинках, на каждой знакомой неровности. Каждое касание было как печать: это моё, это родное, это я запомню навсегда.       Сонхун чувствовал: его дыхание постепенно синхронизируется с этим ритмом. Он вдыхал, когда пальцы поднимались вверх, выдыхал, когда они скользили вниз. И вместе с дыханием уходило напряжение — так, словно Джеюн вытягивал его прямо сквозь кожу.       Он шептал ему что-то тихое, почти неразличимое. Слова не имели значения, важен был сам звук — низкий, мягкий, вибрирующий где-то внутри груди. Голос этот был якорем, возвращающим Сонхуна из тумана мыслей и страха.       — Ты в порядке? — наконец спросил он.       — Да, — выдохнул Сонхун, и сам удивился, насколько искренне прозвучал этот ответ. Он действительно был в порядке. Здесь. Сейчас. С ним.       Джеюн наклонился ниже и поцеловал его в плечо. Потом — чуть ниже, в лопатку. Ещё ниже. Его губы словно писали карту тела Сонхуна, заново прокладывали маршруты, которые они уже проходили десятки раз, но теперь каждый шаг имел другое значение. Это было прощание и обещание одновременно.       Сонхун закрыл глаза. Всё, что оставалось, — довериться. Не думать о завтрашнем дне, о пустой постели, о ночах с кошмарами. Сейчас его мир сузился до одного: тепло тела позади, губы на его коже, рука, уверенно удерживающая его в нужной позиции. И именно в этой зависимости он чувствовал себя самым свободным.       Джеюн задержался на его пояснице, пальцы мягко зацепились за ткань, и Сонхун почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее, гуще. Он не открыл глаз — просто слушал дыхание за спиной, чувствовал движение рук, которые осторожно, без спешки начали стягивать с него штаны и бельё. В каждом жесте не было ни тени грубости: словно он не снимал одежду, а освобождал его от чего-то лишнего, ненужного, мешающего быть ближе.       Ткань заскользила вниз, открывая кожу, к которой тут же вернулись губы Джеюна. Сначала поцелуй лёг на поясницу — едва ощутимый, как прикосновение пера. Потом ниже, по дуге позвоночника, медленно, ритмично. Сонхун вздрогнул, всхлипнул, но не отстранился. Наоборот — его бёдра чуть подались навстречу, будто само тело решило признаться в жадности, в том, как сильно ему нужно это.       И когда губы Джеюна добрались до самого края, когда язык осторожно коснулся самого уязвимого места, у Сонхуна перехватило дыхание. Звук, который вырвался из него, был тихим, почти стыдливым — всхлип, приглушённый тканью дивана. Он вжался лицом глубже, пряча глаза, пряча влажный блеск в них.       Джеюн не торопился. Его движения были мягкими, выверенными, будто он хотел растянуть секунды до бесконечности. Каждый новый каскад тепла, каждый скользящий жест языка был медленным обещанием: я здесь, я никуда не уйду, я знаю, что тебе страшно, и я разделю с тобой это.       Сонхун прикусывал губу, но тело не подчинялось. Его бёдра чуть двигались — неосознанно, мелко, будто пытались поймать ритм, попросить большего. Диван скрипел под их дыханием, под этим тихим движением, и всё это казалось частью единого, хрупкого мира, где существовали только двое.       Он снова всхлипнул, глухо, и тут же прижал ладони к подушке, словно хотел заглушить себя. Но вместо стыда пришло облегчение — потому что Джеюн крепче держал его, не позволял провалиться в привычную пустоту. Его губы и язык продолжали медленно успокаивать и тревожить одновременно, и в каждом касании звучало не «страсть», а «здесь и сейчас», «я рядом», «я тебя слышу».       Сонхун дрожал — не от холода, не от страха. Это была дрожь освобождения, когда наконец позволил себе не держать контроль. И в этой дрожи была его самая честная молитва: пусть ночь не кончается, пусть эти губы и это дыхание останутся с ним, даже если завтра всё изменится.       Джеюн задержался дольше, язык его двигался осторожнее, мягче, но постепенно становился настойчивее. Каждое движение было чуть глубже, чуть смелее, и Сонхун чувствовал, как напряжение внизу живота растёт вместе с этим ритмом. Казалось, что он больше не способен дышать ровно.       В какой-то момент язык скользнул глубже обычного, и из его горла сорвался тоненький, неуправляемый звук — пронзительный взвизг, будто слишком острое ощущение прорезало изнутри. Он тут же уткнулся лицом в диван, пытаясь заглушить себя, но тело выдало его — бедра дрогнули, чуть качнулись навстречу.       — Х-хн… — тихо, жалобно выдохнул он, не в силах сдержать.       Хныканье было почти детским, таким беспомощным, что самому стало стыдно. Но рядом с Джеюном стыд растворялся — оставалась только эта жгучая, нежная уязвимость.       Джеюн уловил каждый звук, каждую дрожь. Он не торопился, не ломал ритм, наоборот — продолжал всё так же мягко и уверенно, будто растягивал каждую секунду, вытягивал из него всю зажатую боль и тревогу. Его язык двигался размеренно, глубже с каждым разом, пока Сонхун тихо, сдавленно хныкал в подушку, не зная — это больше похоже на наслаждение или на облегчение.       Он дышал тяжело, горячо, пальцы судорожно сжимали ткань дивана. Бёдра сами собой чуть раскачивались — не в попытке сбежать, а в том, чтобы встретить, принять, позволить. И каждый такой крошечный толчок отзывался тихим стоном, таким нежным и честным, что Джеюн только крепче прижимал его бёдра, будто боялся упустить этот доверчивый трепет.       Джеюн не спешил, будто намеренно держал Сонхуна в этой зыбкой грани — между напряжением и освобождением. Его язык двигался неторопливо, но всё глубже, с каждым разом чуть смелее, чуть настойчивее.       Сонхун сначала пытался сдерживаться: зажимал губы, кусал пальцы, лишь бы не сорваться в голос. Но тело его предавало. Тонкие звуки — жалобные, тянущиеся, такие, что даже самому было трудно поверить, что это вырывается из его груди, — всё равно просачивались наружу. Его дыхание сбивалось, и вместе с ним срывалось это тихое хныканье. Оно становилось всё чаще, всё тоньше, словно Джеюн вытягивал из него самые глубоко спрятанные слабости.       Он дрожал — неравномерно, рывками. Бёдра то подрагивали, то сами собой поддавались вперёд, навстречу этому горячему, влажному ритму. Пальцы судорожно мяли диван, потом вдруг отрывались, сжимались в воздухе, будто он не знал, за что ухватиться, чтобы удержаться.       В какой-то миг язык проник глубже, сильнее растянул, и Сонхун сорвался — коротко, звонко взвизгнул, так, что сам тут же втянул голову в плечи, будто хотел спрятаться. Но Джеюн только крепче обнял его бёдра, прижал к себе, не позволяя отстраниться.       И в этом удерживании было что-то успокаивающее — он понял, что не нужно больше бороться. Можно хныкать, можно дрожать, можно даже плакать — и всё это не разрушит момент, не отпугнёт.       А язык Джеюна продолжал свой ритм — тягучий, глубокий, терпеливый. Он словно растягивал внутри каждую границу, каждый узелок напряжения, заставляя Сонхуна полностью растворяться в ощущении.       Язык замедлился, и в этот миг Джеюн скользнул пальцами чуть ниже, нащупывая мягкую, тёплую кожу. Он осторожно надавил, и в следующее мгновение кончик пальца вошёл внутрь.       Сонхун вздрогнул всем телом, жалобно хныкнул и тут же попытался дёрнуться в сторону. Бёдра дрожали, как у загнанного зверя, — он хотел уйти от этого острого прикосновения, но руки Джеюна держали его крепко и уверенно.       — Н-не так… подожди… — слова сорвались сдавленно, словно он сам не хотел их произносить, но тело просило пощады. Его дыхание сбивалось, ладони скользнули по дивану, будто он искал спасения. — Смазку… Возьми смазку, пожалуйста…       Джеюн сразу остановился. Наклонился ближе, оставил короткий поцелуй в пояснице — тёплый, такой спокойный, что дрожь в теле Сонхуна сменилась мягким, доверчивым теплом. Он поднялся с дивана, и в комнате на миг стало пусто без его присутствия. Но тишина не успела перерасти в тревогу — уже через несколько секунд он вернулся. Без футболки, с оголёнными плечами и грудью, и с тюбиком смазки в руке.       — Всё хорошо, — сказал он негромко, почти шёпотом.       Он сел рядом, дал Сонхуну услышать характерный щелчок крышки и выдавил на палец немного прохладной жидкости. Потом его пальцы вновь нашли то самое место. Теперь прикосновение было иным — скользким, мягким, лишённым той сухой резкости.       Палец медленно вошёл снова, легко и глубоко. Сонхун не дёрнулся — наоборот, тело расслабилось, будто в первый раз позволило принять. Из его груди сорвался протяжный, довольный выдох, такой честный, что он сам едва не смутился этого звука.       Он прижался щекой к дивану, закрыв глаза. Тепло растекалось внутри, и вместе с ним — странное ощущение облегчения. Будто все его просьбы были услышаны, каждая дрожь — замечена, и теперь он мог довериться полностью.       Смазка всё ещё казалась прохладной, но это ощущение быстро исчезло, растворилось в тепле кожи. Палец Джеюна двигался медленно, будто выверяя каждое касание. Он не торопился — наоборот, растягивал секунды, превращая их в длинные нити, на которых держался весь этот момент.       Сонхун чувствовал, как внутри что-то отзывается на каждое движение. Сначала осторожно — словно проверяя, можно ли впустить это в себя. Потом чуть глубже, чуть увереннее. И в этом ритме не было грубости, лишь терпение. Будто Джеюн настраивал инструмент, боясь сорвать слишком тонкую струну.       Дыхание Сонхуна стало другим. Оно больше не рвалось судорожно, не пряталось в ладонях — наоборот, становилось длиннее, тягучее, и каждый выдох казался облегчением. Он ощущал, что тело сначала сопротивлялось — но не из страха, а из привычки, из той внутренней зажатости, что копилась годами. А теперь эта зажатость медленно растворялась. С каждым мягким движением пальца уходило напряжение, с каждой осторожной глубиной он позволял себе открываться ещё чуть-чуть.       Диван под ним казался надёжным якорем — он вжимался лицом в ткань, чувствуя её запах, её шероховатую текстуру. А за спиной был Джеюн: тепло его груди, дыхание, которое обжигало кожу. И в этом сочетании — плоть и ткань, воздух и прикосновения — Сонхун чувствовал себя удивительно защищённым.       Иногда палец замирал внутри, оставляя лишь присутствие, тяжесть, напоминание: «Я здесь. Я не уйду». И в эти паузы Сонхун ловил себя на том, что ждёт — ждёт движения, продолжения, будто тело его становилось жадным, слишком открытым, слишком честным в своей потребности. Он тихо выдыхал, иногда с тонким, почти неуловимым всхлипом, и это выдавало больше, чем любые слова.       Джеюн слышал каждый звук. Его темп оставался медленным, но иногда он чуть менял угол, чуть глубже нажимал, и тогда внутри пробегала волна — короткая, дрожащая, такая яркая, что Сонхун не мог не отозваться. Его бёдра чуть вздрагивали, будто он пытался найти спасение от этого ощущения, но при этом не делал ни шага прочь. Наоборот — сам невольно подставлялся, позволял.       Музыка в комнате всё ещё звучала. Баллада тянулась длинными, печальными нотами, и женский голос словно отражал то, что происходило между ними: тоску и нежность, страх и желание. Слова о вечности ложились поверх их дыхания, и в этом сочетании было что-то неправдоподобно хрупкое, будто сама ночь держалась на грани.       Иногда Сонхун пытался зажать губы, чтобы не сорвался звук. Но стоило пальцу чуть глубже скользнуть — и хныканье вырывалось само, тихое, тянущееся, такое, что даже ему самому было трудно поверить, что оно принадлежит ему.       Палец двигался всё медленнее и глубже, будто Джеюн специально растягивал этот процесс, чтобы дать Сонхуну возможность привыкнуть, расслабиться, позволить. И тело откликалось. Там, где в начале было напряжение, теперь появлялось тепло. Там, где была зажатость — мягкость.       Он закрыл глаза крепче, прижимаясь щекой к подушке. Мир вокруг перестал существовать. Больше не было ни дивана, ни музыки, ни запаха комнаты. Всё сузилось до одного: пальца внутри и тепла за спиной.       Палец двигался мягко и уверенно, и в какой-то момент замер. Его дыхание скользнуло по коже, он наклонился ближе и коснулся губами плеча — лёгкий поцелуй, больше похожий на прикосновение дыхания, чем на жест.       — Можно ещё один? — его голос прозвучал так тихо, что едва ли можно было различить слова.       Сонхун вжал лицо в подушку, дыхание сбилось, но он кивнул, почти незаметно. И в этот миг тёплая ладонь погладила его бок, задержалась на бедре, словно успокаивая. Потом внутри стало чуть плотнее — второй палец вошёл рядом с первым. Движение было осторожным, неторопливым, и Сонхун всхлипнул, но не отстранился.       — Ты хорошо справляешься, — прошептал Джеюн и поцеловал его в лопатку, оставив там влажный след. Его губы двигались дальше — к шее, к щеке, каждый поцелуй был тихим комплиментом, даже без слов.       Сонхун дрожал, но это была дрожь принятия. Его бёдра чуть подались навстречу, и Джеюн уловил этот жест. Пальцы начали двигаться медленно, мягко, растягивая, и в каждом движении слышалось терпение.       Снова пауза. Его губы нашли висок, задержались там.       — Ещё? — шепнул он, так осторожно, будто боялся нарушить хрупкий покой.       Сонхун сжал диван, вдохнул резко, но затем выдохнул и кивнул. И тогда третий палец присоединился — сначала только прикосновение, проверка, и лишь когда тело позволило, он вошёл глубже. Сонхун тихо хныкнул, не в силах сдержать, но рука на его бедре успокаивала, поглаживала кругами, не давая провалиться в страх.       — Такой хороший, — прошептал Джейюн. — Такой красивый… Умница.       Каждое слово ложилось на кожу теплом, каждый поцелуй на спину или щёку — якорем. Его пальцы внутри двигались медленно, тягуче, сдерживая напор, и в этот ритм вплетались губы, ладони, слова.       Сонхун ощущал, что его тело больше не сопротивляется. Оно само принимало, раскрывало путь, и каждый раз, когда становилось слишком остро, он слышал новый шёпот: «Я с тобой», «Всё хорошо», «Ты прекрасный». И эти слова держали его крепче любых рук.       С каждым новым движением внутри разрасталось странное, тяжёлое тепло. Оно собиралось внизу живота, в паху, делало дыхание прерывистым. Казалось, что тело наполняется свинцовой тяжестью, которую невозможно вынести, — но именно эта тяжесть и была тем, чего он так жаждал.       Пальцы Джеюна двигались медленно, и Сонхун ощущал давление — растягивающее, заполняющее. Это давление было привычным, в нём было что-то утешающее, будто его держали изнутри, не позволяя снова распасться на части. Каждое углубление отзывалось глухим стоном в горле, каждый осторожный поворот — новой дрожью в бёдрах.       Сзади было тепло. Тёплое дыхание скользило по его коже, касалось лопаток, затылка, плеч. Иногда дыхание становилось ближе — и тогда губы прикасались к нему: мягкие, влажные, почти невесомые. Один поцелуй в плечо, второй — чуть ниже, на ребро. Третий — в щёку, от которого Сонхун не смог сдержать всхлип. Эти поцелуи были как тихие знаки: «Я рядом. Я тебя вижу».       Рука на бедре поглаживала его, проводя длинные линии по коже. Иногда ладонь скользила выше — к боку, к талии, задерживалась там, чтобы снова вернуться вниз. Это движение было размеренным, ритмичным, и Сонхун ловил себя на том, что подстраивает под него дыхание.       А ещё был голос. Шёпот, низкий, тягучий, где-то прямо у уха. Слова растворялись в музыке и собственных всхлипах, но он слышал главное: «Хороший», «Мой», «Ты такой красивый сейчас». И от этих слов внутри что-то сжималось ещё сильнее, тяжесть в паху становилась невыносимой.       В какой-то момент он услышал звук — влажный, слишком откровенный. Хлюпанье смазки было таким громким в тишине, что Сонхун будто ударился о собственный стыд. Щёки вспыхнули жаром. Он резко уткнулся лицом в подушку, глубже, пряча глаза, пряча всё своё смущение. Казалось, что весь мир услышал этот звук, слишком грязный, слишком интимный.       Он зажал губы, но это не помогло — новый всхлип всё равно вырвался наружу. Его тело само отвечало, подрагивало, выдавая жадность, которую он так отчаянно хотел спрятать. И тогда губы Джейюна нашли его висок. Поцелуй был долгим, тёплым. Потом ещё один — на щёку, прямо туда, где вспыхнул румянец.       — Не прячься, — прошептал он. — Тут только мы. Я хочу знать, что делаю тебе хорошо.       Эти слова пробились сквозь смущение. И хотя лицо оставалось спрятанным в подушке, в груди вместо стыда разрасталось другое — тяжёлое, щемящее облегчение, словно он имел право быть уязвимым даже в этих звуках.       Джеюн замедлил движение пальцев, задержал их внутри ещё на миг — будто давая телу привыкнуть, дать последнее подтверждение. И потом — медленно, осторожно — вывел их, оставив лёгкую пустоту, от которой Сонхун всхлипнул почти жалобно, будто потерял что-то важное. Он дёрнул бёдрами, сам того не замечая, но тут же тихо, дрожащим голосом выдохнул:       — П-поцелуй… Я хочу целоваться…       Голос был такой детский, будто он просил не взрослой близости, а утешения.       Джеюн мягко коснулся его спины ладонью, задержал на несколько секунд, чтобы дать ему опору, и только потом наклонился ближе. Его губы нашли плечо, но лишь на миг — не там был настоящий ответ.       Он поднялся чуть выше и аккуратно перевернул Сонхуна на спину. Движение было осторожным, как если бы он обращался с хрупкой вещью, но при этом уверенным: словно не оставлял ни единого сомнения в том, что всё под контролем. Подушка тут же оказалась под поясницей — Джеюн поправил её так, чтобы ему было удобнее, но и чтобы тело Сонхуна лежало правильно, расслабленно.       Сонхун открыл глаза лишь тогда, когда почувствовал тёплое дыхание у лица. И сразу — губы. Поцелуй лёг осторожно, но твёрдо, будто закреплял обещание. В нём не было поспешности: только мягкий напор, медленный ритм, который вытягивал из Сонхуна остатки страха. Он ответил, жадно, неловко, словно боялся, что момент исчезнет, если он отпустит губы хоть на секунду.       Джеюн держал его лицо ладонью, пальцы поглаживали скулу, подбородок. Другой рукой он взял тюбик смазки, на мгновение отстранился — характерный щелчок крышки прозвучал в тишине так же интимно, как дыхание. Сонхун почувствовал прохладное касание жидкости на коже бёдер, но больше — услышал новый поцелуй, который тут же накрыл его рот, не позволив мысли уйти в тревогу.       Губы двигались медленно, размеренно. Джеюн целовал его настойчиво, но так, чтобы каждое прикосновение становилось якорем. Сонхун прижимался ближе, цеплялся, сам открывал рот навстречу, даже когда дыхание рвалось сбивчиво. В этом поцелуе он забывал обо всём, кроме одного: он здесь, он любим, он нужен.       И когда давление появилось внизу, медленное, осторожное, почти робкое — он не отстранился. Бёдра его дрожали, инстинкт заставлял податься в сторону, уйти от остроты ощущения. Но он заставил себя удержаться, удержал мышцы, удержал дыхание. Вцепился в плечи Джеюна и прижался губами ещё крепче, будто именно в поцелуе искал силы.       Каждое движение было медленным, каждое углубление — мягким. Давление росло, тянуло, и в груди Сонхуна всё переворачивалось. Но он держался, сам удерживал свои бёдра на месте, будто принимал на себя эту тяжесть не как испытание, а как награду. Он знал: если отодвинется, если оттолкнёт — вернётся пустота. А он не хотел пустоты. Он хотел тепла.       И когда внутри стало полнее, плотнее, когда дыхание сбилось до тихих всхлипов — он не убежал. Только сильнее прижался, только крепче ухватился за руки и губы. В каждом движении было доверие. В каждом поцелуе — спасение.       Сонхун задыхался. Его дыхание срывалось на хриплые, плаксивые звуки, и каждый раз, когда он пытался закрыться, прижать лицо в сторону, губы Джеюна возвращали его к себе. Поцелуи были везде — во впадине ключицы, на щеке, на виске. Он словно заново писал карту его тела, каждую линию закреплял своим теплом.       Рука скользнула выше — к груди. Пальцы легко провели по соску, и Сонхун всхлипнул, не в силах сдержать звук. Джеюн не остановился — наоборот, наклонился и губами коснулся этого места. Сначала осторожно, почти невинно. Потом чуть настойчивее — лёгкие посасывания, влажный язык.       Когда Джеюн чуть сильнее прикусил кожу на плече, Сонхун хныкнул — звонко, честно. И тут же отвернулся, будто хмог спрятаться. Но Джеюн прижался губами к его щеке, покрытой румянцем, и поцеловал так, словно это хныканье было самым прекрасным, что он когда-либо слышал.       Его движения оставались плавными, настойчивыми, но никогда не резкими. Он держал ритм, в котором не было ни торопливости, ни грубости — лишь бесконечное терпение и желание дать всё, что Сонхуну нужно.       И с каждой секундой их мир становился всё меньше: диван исчезал, музыка за спиной растворялась, даже стены будто стирались. Оставались только они. Тепло, дыхание, губы на коже, медленные толчки, которые наполняли изнутри, и руки, крепко удерживающие бёдра, чтобы он не потерялся.       Сонхун плакал тихо — слёзы текли, не спрашивая разрешения. Но вместе со слезами уходило напряжение, всё то, что копилось неделями. В каждом его всхлипе звучало не только удовольствие, но и облегчение.       А Джеюн продолжал. Он целовал его снова и снова — щёки, веки, шею, плечи. Он оставлял метки зубами, следы губ, и каждая из них была обещанием: «Я здесь. Я буду рядом».       Где-то внизу тихо чавкала смазка, вязко, почти неприлично громко. Каждый толчок сопровождался этим звуком, и Сонхун краснел, даже пряча лицо в плечо Джеюна. Но Джеюн сразу же тянул его обратно, заставлял встретиться взглядом, целовал так жадно, что краснота смешивалась со слезами и дрожью губ. Этот звук, влажный и откровенный, подчеркивал всё: их близость, их телесность, невозможность притвориться, что этого не происходит.       Губы касались кожи бесконечно. Сначала ключицы, потом подбородка, потом уголка рта. Они были влажными, горячими, настойчивыми — и с каждым поцелуем сердце Сонхуна стучало всё громче. Он не знал, где заканчивается наслаждение и начинается боль; не понимал, откуда берутся слёзы — из-за тяжести в паху, от растущего жара внутри, или потому что ему впервые за долгое время хотелось удержать этот миг навсегда.       Где-то в глубине живота нарастало ощущение тяжести, сладкой и мучительной. Оно будто собиралось комком, готовым взорваться, но каждый раз, когда Сонхун думал, что не выдержит, рядом звучал шёпот, мягкий поцелуй касался губ, и он вновь находил силы терпеть. И ночь текла медленно, густо, как река, в которой можно утонуть.

***

      Утром Сонхун проснулся один. Первым делом рука потянулась в сторону — автоматически, ещё до того, как глаза открылись. Пальцы скользнули по простыне, ища тепло, знакомые очертания тела рядом. Но нашли только холодную ткань. Сонхун замер, не открывая глаз, и провёл ладонью дальше, шире — может быть, Джеюн просто отодвинулся к краю кровати, как иногда делал, когда ему становилось жарко. Но там тоже было пусто.       Он открыл глаза. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, падая полосами на пустую половину кровати. Простыня была ровной, подушка — нетронутой. Будто никто там и не лежал. Но ведь лежал. Он помнил — помнил тепло, дыхание на затылке, руку на талии. Помнил, как засыпал в объятиях, измотанный и счастливый.       Сонхун сел, потирая глаза. Голова была тяжёлой от недосыпа, тело — вялым. Он посмотрел на пол рядом с кроватью — там не было чемодана Джеюна. Вчера чемодан стоял у стены, готовый к утреннему отъезду. Сейчас его не было.       Память медленно возвращалась, пробиваясь сквозь туман сна. Он помнил, как они лежали на диване, как целовались, как близость между ними становилась всё глубже. Помнил, как после вернулись в спальню — шли, держась за руки, спотыкаясь от усталости. Помнил, как упали на кровать, и Джеюн обнял его, прижал к себе. А потом… потом было что-то ещё.       Сонхун закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Было ещё темно. Джеюн склонился над ним. Лицо его было размытым в полутьме, но тепло дыхания Сонхун ощутил чётко. Губы коснулись виска — мягко, почти невесомо. Потом щеки. И шёпот, едва различимый:       — Спи, мой дорогой.       Сонхун помнил, как сквозь сон прошептал в ответ — слова вышли невнятными, склеенными, но искренними:       — Я люблю тебя.       Помнил ли Джеюн эти слова? Слышал ли их вообще? Или Сонхун произнёс их уже после того, как дверь закрылась?       Сонхун встал с кровати, пошатываясь. Ноги не слушались — мышцы были напряжены после вчерашнего, и каждый шаг отзывался лёгкой болью. Он дошёл до двери, открыл её и вышел в коридор. Гостиная была залита утренним светом. Телевизор выключен. Диван — тот самый диван, на котором они…       Сонхун остановился на пороге. Диван выглядел безупречно. Подушки расправлены, плед аккуратно сложен на подлокотнике. Ни единого намёка на то, что здесь происходило несколько часов назад. Никаких помятостей, никаких следов.       Он помнил, как они лежали там. Как Джеюн обнимал его, как целовал. Как их тела сплетались, как дыхание сбивалось. Помнил каждое прикосновение, каждый звук. А теперь диван выглядел так, будто на нём никто даже не сидел.       Коридор встретил его тишиной. Обычно по утрам здесь пахло кофе. Сегодня пахло только свежестью — чистым воздухом, который врывался через приоткрытое окно в гостиной.       Сонхун медленно прошёл по коридору, заглянул в ванную. Пусто. Зубная щётка Джеюна исчезла из стакана. Осталась только одна, его собственная, одиноко торчащая из пластикового стаканчика.       Полка над раковиной тоже выглядела по-другому. Обычно там стояли две баночки крема, шампунь, гель для душа. Теперь — только одна баночка и бутылка шампуня. Половина вещей исчезла.       Сонхун стал перед зеркалом в ванной, и рассеянно взглянул на своё отражение. Лицо было бледным, под глазами — тени от плохого сна. Волосы торчали в разные стороны. Он провёл рукой по щеке, потом опустил взгляд ниже — на шею.       Там, где вчера губы Джеюна оставляли горячие следы, теперь проступали лиловатые пятна. Не яркие, не кричащие, но заметные. Одно — у основания шеи, чуть сбоку. Другое — на ключице. Третье — на плече, там, где Джеюн слегка прикусил кожу.       Сонхун провёл пальцами по этим отметинам. Они были чувствительными, слегка болезненными при прикосновении. Он смотрел на них и пытался вспомнить момент, когда каждая появилась. Вот эта — когда они лежали на диване, и Джеюн целовал его шею, медленно, методично, будто считал поцелуи. Эта — в самый острый момент, когда слова потеряли смысл, и остались только ощущения. Эта — когда они уже были в спальне, и Джеюн прижимал его к себе, шептал что-то на ухо.       Воспоминания были тёплыми. Интимными. Но стоя здесь, один, в пустой квартире, глядя на следы на своей коже, Сонхун вдруг почувствовал себя…       Использованным.       Мысль пришла резко, неожиданно, как удар под дых. Он замер, глядя на своё отражение. Джеюн оставил эти метки и ушёл. Утром, пока Сонхун спал, просто собрал вещи и ушёл. Даже не разбудил. Даже не попрощался по-настоящему.       Засосы на коже будут держаться неделю, может, больше. А Джеюна рядом не будет три месяца.       Сонхун сглотнул. Горло сжалось. Он провёл пальцем по самой заметной отметине на шее. Что это было? Знак привязанности? Или способ пометить территорию перед отъездом? «Вот, держи. Это напоминание обо мне, пока меня не будет.»       Нет. Сонхун зажмурился, качая головой. Нет, нет, нет. Это неправильные мысли. Грязные мысли, которые не имеют ничего общего с реальностью. Джеюн не такой. Джеюн никогда бы не использовал его. То, что было вчера — это была любовь. Близость. Доверие.       Он открыл глаза и снова посмотрел в зеркало. На засосы, на своё покрасневшее лицо, на дрожащие губы. Эти метки — не знак использования. Это знак того, что он не один. Что кто-то любит его настолько сильно, что хочет оставить след. Не из эгоизма, а из нежности.       Джеюн вчера шептал ему на ухо: «Мой», «Люблю тебя», «Никогда не отпущу». Он целовал каждую метку, которую оставлял, как будто закреплял обещание. И в его голосе не было жестокости — только тепло, только забота.       «Ты сам захотел этого, ” — напомнил себе Сонхун. «Ты сам просил его быть ближе. Ты сам цеплялся за него, как за последнюю надежду.»       Да. Он помнил: помнил, как умолял Джеюна не останавливаться, не уходить; помнил, как его собственные руки держали Джеюна, притягивали ближе. Это был его выбор тоже. Не только Джеюна.       Но почему тогда это чувство не уходит? Почему в груди всё равно тяжело, а мысли продолжают шептать, что он был слабым, что позволил слишком многое, что теперь Джеюн ушёл и оставил его с этими следами, как напоминание о собственной уязвимости?       “Потому что тебе страшно, ” — тихо подумал Сонхун. «Потому что он действительно ушёл, и ты остался один. И вместо того, чтобы скучать просто и честно, ты пытаешься превратить это в что-то грязное, чтобы было меньше больно.»       Он медленно выдохнул, опуская руку. Посмотрел на своё отражение ещё раз — на засосы, которые через неделю исчезнут, на усталое лицо, на глаза, полные страха и тоски.       Сонхун отвернулся от зеркала и пошёл на кухню. Нужно было отвлечься. Сделать что-то нормальное, бытовое. Позавтракать, может быть. Хотя аппетита не было совсем.       Кухня была залита солнечным светом. Окно выходило на восток, и по утрам здесь всегда было светло и тепло. Джеюн любил эту кухню. Говорил, что в таком свете приятно готовить завтрак.       Сонхун включил чайник — автоматически, даже не думая. Повернулся к раковине, чтобы достать чашку из сушилки, и замер. В раковине спал Тэо.       Кот лежал свернувшись клубком прямо в металлической чаше, серая шерсть контрастировала с блестящей поверхностью. Хвост был аккуратно обёрнут вокруг тела, нос спрятан в лапы. Он выглядел настолько умиротворённым, что Сонхун на мгновение даже забыл о собственной тоске.       — Тэо-чан? — позвал он тихо.       Кот не пошевелился. Только ухо дрогнуло, показывая, что он услышал, но решил проигнорировать.       Сонхун подошёл ближе, наклонился над раковиной. Тэо дышал ровно, глубоко. Во сне он казался ещё меньше и беззащитнее, чем обычно. Как котёнок, хотя ему было уже больше полугода.       Сонхун погладил его мягкую шерсть, чувствуя тепло под ладонью. И вдруг что-то щёлкнуло в голове. Воспоминание — яркое, почти болезненное. Вчера вечером, когда Джеюн собирал вещи, Тэо увязался за ним. Ходил по пятам, мяукал, тёрся о ноги. Джеюн останавливался каждый раз, гладил его, шептал что-то успокаивающее. А Тэо смотрел на него большими зелёными глазами, будто понимал, что происходит что-то важное.       А утром Джеюн ушёл. Тихо, не разбудив ни Сонхуна, ни Тэо. Просто собрал вещи, поцеловал Сонхуна в висок и исчез за дверью. И теперь Тэо спал в раковине. В странном, неудобном месте, где раньше почти никогда не спал. Как будто искал что-то — тепло, уют, присутствие. Или просто не знал, куда деться от внезапной пустоты.       Сонхун почувствовал, как губы сами собой кривятся в грустную улыбку.       — Ты тоже не успел попрощаться с мамой? — прошептал он, продолжая гладить кота.       Слова прозвучали как шутка, но вышли слишком горькими. Тэо открыл один глаз — узкую зелёную щёлку — и посмотрел на Сонхуна с таким выражением, будто говорил: «Ты серьёзно сейчас разбудил меня ради этого?»       — Извини, — сказал Сонхун, убирая руку. — Спи дальше.       Тэо зевнул, показывая острые зубки, и снова закрыл глаза. Через секунду он уже мурлыкал, погружаясь обратно в сон.       Сонхун выпрямился, чувствуя странную смесь нежности и одиночества. Даже кот скучал по Джеюну. Даже кот чувствовал его отсутствие.       Чайник щёлкнул, сигнализируя о закипании. Сонхун повернулся к нему, но чай заваривать не стал. Вместо этого открыл холодильник — машинально, просто чтобы занять руки. Внутри было обычное содержимое: молоко, яйца, овощи в контейнере, остатки вчерашнего риса. Но на самой верхней полке, на видном месте, стояла тарелка, прикрытая плёнкой.       Он вытащил тарелку и поставил на стол. Под плёнкой лежали панкейки, аккуратно сложенные стопкой. Они были идеально круглыми, золотистыми.       Сонхун стоял, глядя на тарелку. Панкейки были ещё свежими — наверное, Джеюн приготовил их рано утром, перед отъездом. Специально встал пораньше, чтобы оставить Сонхуну завтрак.       Он снял плёнку. Под ней, аккуратно положенная на край тарелки, лежала маленькая записка. Белый листок бумаги, вырванный из блокнота. Знакомый почерк — округлые буквы, чуть наклонённые вправо.       «Люблю тебя, милый.» Три слова. Три простых слова, написанных чёрной ручкой на белой бумаге.       Сонхун взял записку в руки. Бумага была тонкой, чуть шероховатой. Он провёл пальцем по буквам, будто пытаясь почувствовать прикосновение руки, которая их написала.       Джеюн оставил эту записку. Встал рано утром, приготовил завтрак, написал эти слова. Потом собрал вещи, тихо вышел из квартиры, чтобы не разбудить Сонхуна. Почему? Чтобы не было больно прощаться? Чтобы избежать слёз и мольб остаться? Или потому что не хотел видеть лицо Сонхуна, когда тот проснётся и поймёт, что сегодня останется один?       Сонхун сел за стол, всё ещё держа записку. Панкейки лежали перед ним, источая лёгкий сладковатый запах. Обычно он любил панкейки Джеюна — тот готовил их идеально, пышными, с хрустящими краями. Они ели их по воскресеньям, сидя вместе за этим же столом, обсуждая планы на день, шутя, касаясь ног под столом.       Сейчас панкейки казались издевательством. Маленьким напоминанием о том, чего больше не будет. По крайней мере, три месяца.       Тэо спрыгнул с раковины, подошёл и потёрся о ногу Сонхуна. Мяукнул тихо — жалобно, будто тоже чувствовал пустоту в квартире.       — Я знаю, — прошептал Сонхун, глядя на кота. — Мне тоже его не хватает.       Сонхун взял записку снова. Прочитал ещё раз. И ещё. Слова не менялись, но каждый раз они звучали по-разному в его голове. Иногда — как утешение. Иногда — как обещание. Иногда — как извинение.       Он сложил записку пополам, потом ещё раз. Маленький квадратик бумаги уместился на ладони. Сонхун поднялся, прошёл в спальню и положил записку в верхний ящик прикроватной тумбочки — туда, где лежали наушники Джеюна. Две вещи, две памяти. Одна — о родителях, которых больше нет. Другая — о любимом, который уехал.       На тумбочке лежал телефон. Сонхун взял его, разблокировал. Никаких новых сообщений. Сонхун открыл мессенджер, нашёл чат с Джеюном. Последнее сообщение было от вчерашнего утра: «Не забудь купить масло.» Обычное, бытовое. Не предвещающее разлуки.       Он начал печатать: «Ты уже приехал?» Но не отправил. Начал снова: «Спасибо за завтрак.» Тоже удалил.       Что можно написать? «Я скучаю»? «Мне больно»? «Я чувствую себя использованным, хотя знаю, что это неправильно»?       Он положил телефон обратно, не написав ничего. Рано ещё. Пусть Джеюн обустроится, придёт в себя после дороги.       Сонхун лёг на кровать, глядя в потолок. Трещина в углу, которую они собирались заделать, но так и не собрались. Пятно от воды после протечки с верхнего этажа — его уже не было видно, но Сонхун помнил, где оно находится. Всё в этой комнате было знакомым. Всё, кроме пустоты рядом.       Он повернулся на бок, на половину Джеюна. Простыня была холодной. Подушка — идеально расправленной. Никаких следов присутствия. Сонхун закрыл глаза. Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов. Сто двадцать девять тысяч шестьсот минут.       Он сможет. Должен справиться.       Но прямо сейчас казалось, что не сможет даже пережить этот первый день.

***

      Вечером Сонхун вернулся с работы измотанным. Смена в супермаркете тянулась бесконечно — покупатели, сканирование товаров, вежливые улыбки, которые к концу дня начинали казаться маской из воска. Потом подработка в службе доставки — пять часов мотаться по Кобе на велосипеде, таская коробки с едой по адресам. Ноги гудели, спина ныла, в глазах стояла усталость.       Он открыл дверь квартиры, и первое, что его встретило, — тишина. Плотная, давящая, какая бывает только в пустых помещениях. Тэо даже не вышел к двери, как обычно. Сонхун разулся, прошёл в гостиную и нашёл кота свернувшимся на диване — том самом, где они с Джеюном… Он быстро отвёл взгляд.       Бросил сумку на стул, достал телефон. Экран был пустым — никаких уведомлений, никаких пропущенных. Сонхун открыл мессенджер. Последнее сообщение — его собственное, отправленное сегодня в обеденный перерыв: «Как дела? Всё нормально?» Два серых галочки. Прочитано не было.       Он нажал на кнопку вызова. Гудки. Один, два, три. Потом — механический женский голос, слишком бодрый для ситуации: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.»       Сонхун опустил телефон. Посмотрел на экран, будто там могло появиться объяснение. Вне зоны действия сети. Что это значит? Телефон выключен? Разрядился? Или Джеюн где-то, где нет связи?       Он попробовал ещё раз. Те же гудки, тот же голос. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.»       Сонхун сел на диван рядом с Тэо. Кот поднял голову, посмотрел на него сонными глазами и снова улёгся, положив голову на лапы. Сонхун машинально погладил его, пальцы скользили по мягкой серой шерсти, но успокоения это не приносило.       Может быть, телефон действительно разрядился. Джеюн мог забыть зарядку. Это случается, ничего страшного. Или он в метро, где связь пропадает часто, особенно на глубоких линиях. Может быть, Джеюн как раз едет куда-то, и через полчаса позвонит сам, извинится за беспокойство.       Логичные объяснения. Простые, бытовые причины. Но в голову лезло другое. А что если что-то случилось?       Мысль была как заноза — маленькая, почти незаметная, но острая. Сонхун попытался отогнать её. Глупости. Что может случиться в Осаке? Это же не Сеул год назад, не хаос апокалипсиса, не орды заражённых на улицах. Осака — обычный город, безопасный, с работающей полицией, больницами, порядком.       Но заноза не уходила. Наоборот, она впивалась глубже с каждой секундой.       Авария. Джеюн мог попасть под машину, переходя дорогу. Мог упасть в обморок где-то на улице. Мог…       Сонхун зажмурился, качая головой. «Нет. Прекрати. Это паранойя, это твой мозг, который не умеет успокоиться после всего, что произошло. Джеюн в порядке. Просто телефон разрядился. Или он занят. Может быть, на курсах задержался, разговаривает с преподавателями, и ему некогда отвечать на звонки.»       Да. Это логично. Он открыл глаза, посмотрел на телефон снова. Экран всё ещё был пустым. Он написал новое сообщение: «Джейк, позвони, когда увидишь. Просто хочу знать, что всё ОК.» Отправил. Сообщение ушло, но не доставилось.       Сонхун положил телефон на столик перед диваном. Посмотрел на него долгим взглядом, будто пытаясь силой воли заставить экран загореться уведомлением. Ничего не происходило.       Тэо потянулся, зевнул и подполз ближе, устраиваясь на коленях у Сонхуна. Тёплый комок шерсти, мягкое мурлыканье. Обычно это успокаивало. Сейчас — нет.       Сонхун встал, сбросив кота на диван. Тот недовольно мяукнул, но Сонхун уже шёл на кухню. Нужно было поесть. Или хотя бы сделать вид, что ест. Открыл холодильник — панкейки всё ещё лежали на полке, нетронутые. Он так и не смог заставить себя съесть их утром. Рядом — контейнер с рисом, овощи, яйца.       Ничего не хотелось. Желудок был сжат в тугой узел, и мысль о еде вызывала лёгкую тошноту. Он закрыл холодильник, налил себе воды из-под крана и выпил залпом.       Часы на стене показывали половину первого ночи. Поздно. Джеюн, если даже его телефон разрядился, уже должен был зайти куда-то, одолжить зарядку, хоть как-то выйти на связь. Но ничего.       Сонхун вернулся в гостиную, взял телефон. Позвонил снова. Те же гудки, тот же механический голос. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.»       Он положил телефон на столик, лёг на диван. Тэо сразу же прыгнул на него, устроился на груди. Тяжёлый, тёплый. Сонхун обнял его, закрыл глаза.       Может быть, просто уснуть. А утром проснуться и увидеть сообщение от Джеюна с извинениями и объяснениями. «Прости, телефон сел, только сейчас зарядил. Всё в порядке, не волнуйся.»       Да. Так и будет. Но сон не шёл. Каждый раз, когда веки начинали тяжелеть, в голове всплывали картинки. Джеюн лежит на асфальте, вокруг кровь. Джеюн в больнице, без сознания, и никто не знает, кому звонить. Джеюн…       Сонхун резко открыл глаза, сбрасывая видения. Нет. Этого не происходит. Джеюн в порядке. Всё в порядке.       Он поднялся с дивана, пошёл в спальню. Может быть, там будет легче. Может быть, запах Джеюна на подушке успокоит, поможет уснуть.       Кровать была такой же пустой, как утром. Он лёг на сторону Джеюна, зарылся лицом в его подушку. Запах шампуня — лёгкий, едва уловимый. Сонхун вдохнул глубже, пытаясь поймать хоть крошку тепла, хоть намёк на присутствие.       Тэо запрыгнул на кровать, устроился рядом. Сонхун притянул его к себе, прижал к груди. Кот замурлыкал — громко, успокаивающе.       — Он скоро позвонит, — прошептал Сонхун в серую шерсть. — Правда же? Просто телефон разрядился. Или он в метро. Или занят. Ничего страшного.       Тэо не ответил, только продолжал мурлыкать.       Сонхун закрыл глаза, обнимая кота, пытаясь не думать о худшем. Но мысли были настойчивыми, как вода, которая точит камень. Они просачивались сквозь любые попытки успокоиться, сквозь любую логику.       Что если Джеюн решил не отвечать специально? Что если вся эта близость перед отъездом была просто способом смягчить разрыв? Что если Джеюн понял, что не хочет этих отношений, этой привязанности, и решил просто исчезнуть? Не объясняясь, не прощаясь, просто перестать отвечать, пока Сонхун сам не поймёт намёк.       Нет. Джеюн не такой. Он не стал бы… Но мысль уже засела, пустила корни.       Сонхун крепче обнял Тэо, уткнулся носом в подушку. Завтра. Завтра всё станет ясно. Джеюн позвонит, всё объяснит, и эта ночь станет просто глупым эпизодом паранойи, о котором можно будет потом посмеяться.       Он заставил себя дышать ровно, считая вдохи и выдохи. Постепенно тело начало тяжелеть, мысли — замедляться. Тэо мурлыкал, тёплый и живой под рукой. За окном был город — огни, шум далёких машин, жизнь, которая продолжалась.       Сон пришёл наконец, тяжёлый и беспокойный, полный обрывков кошмаров и коротких пробуждений. Но утром всё должно было стать лучше.       Вторник начался так же, как закончился понедельник — с пустого экрана телефона и тяжести в груди. Сонхун проснулся в шесть утра от будильника, первым делом схватил телефон. Никаких уведомлений. Он позвонил Джеюну — те же гудки, тот же механический голос. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.»       Может быть, телефон украли. Мысль пришла внезапно, пока Сонхун стоял под душем, пытаясь смыть остатки беспокойного сна. Да, именно так. Джеюн мог ехать в метро, кто-то вытащил телефон из кармана. Это обычное дело в больших городах. Он сейчас, наверное, в полиции пишет заявление, или уже купил новый телефон, но не помнит наизусть номер Сонхуна. Скоро зайдёт в интернет, найдёт способ связаться.       Логично. Успокаивающе. Сонхун оделся, покормил Тэо, съел остатки вчерашнего риса, стоя у холодильника. Панкейки так и лежали на полке — он даже смотреть на них не мог.       Работа в супермаркете началась ровно в восемь. Касса, покупатели, сканирование товаров. Монотонный звук, под который легко терялись мысли. Сонхун улыбался автоматически, говорил «спасибо за покупку» механически, и в перерывах доставал телефон. Экран оставался пустым.       В обеденный перерыв он позвонил снова. Те же гудки. Тот же голос.       — Всё в порядке? — спросила Мидзуки, коллега с соседней кассы, когда они сидели в комнате отдыха. Она жевала сэндвич и смотрела на Сонхуна с лёгким беспокойством.       — Да, — соврал он. — Просто устал.       — Ты бледный. Может, заболел?       — Нет, всё нормально.       Она пожала плечами и вернулась к своему сэндвичу. Сонхун смотрел в экран телефона, на чат с Джеюном. Последнее сообщение — его собственное, вчерашнее. Две серых галочки. Не прочитано.       Вечером, после смены в супермаркете, он вернулся домой на полчаса. Тэо встретил его у двери, мяукая требовательно — миска была пуста. Сонхун насыпал корм, налил воды. Кот набросился на еду, будто не ел неделю.       Сонхун сел рядом на пол, погладил серую шерсть.       — Может, он просто занят, — сказал он вслух. — Курсы, новые люди, некогда телефон проверять.       Тэо продолжал жевать, не обращая внимания.       — Или связи нет. Такое же тоже может быть, да?       Кот поднял голову, посмотрел на него зелёными глазами, потом вернулся к миске.       Сонхун встал, посмотрел на часы. Пора ехать на подработку. Он переоделся в форму службы доставки, взял рюкзак, велосипед из коридора. Тэо смотрел на него с дивана, свернувшись клубком.       — Вернусь поздно, — сказал Сонхун. — Не скучай.       Кот зевнул в ответ.       Служба доставки встретила его стопкой заказов. Пять часов нужно было развозить еду по адресам. Сонхун крутил педали по ночному городу, останавливался у подъездов, поднимался по лестницам, улыбался клиентам. «Ваш заказ. Приятного аппетита.»       Телефон лежал в кармане, и каждый раз, когда он вибрировал от уведомлений из приложения доставки, сердце подпрыгивало. Но это были только новые адреса, новые заказы. Ничего от Джеюна.       Среда началась с того же ритуала. Будильник, телефон, звонок Джеюну. Гудки, механический голос. Сонхун сжал телефон в руке, глядя в потолок. Может быть, Джеюн просто не хочет общаться. Может быть, уехав, он понял, что расстояние — это свобода. Что не нужно каждый день отчитываться, не нужно писать, не нужно…       Нет. Сонхун оборвал мысль. Джеюн не такой. Он обещал звонить каждый вечер. Обещал писать. Люди не нарушают обещания просто так. Или нарушают?       Работа тянулась. Касса, покупатели, сканирование, монотонное «бип, бип, бип». Одна пожилая женщина долго копалась в кошельке, считая мелочь, и очередь за ней росла. Люди начали роптать, кто-то вздохнул недовольно. Сонхун улыбался, ждал терпеливо, но внутри нарастало раздражение. Хотелось крикнуть: «Поторопитесь! У меня нет времени на это!» Но он молчал, улыбался, говорил: «Не торопитесь, всё в порядке.»       Когда женщина наконец рассчиталась и ушла, следующий покупатель — мужчина средних лет в деловом костюме — бросил на ленту товары с таким видом, будто это была личная обида.       — Вы могли бы работать быстрее, — сказал он резко.       — Извините, — ответил Сонхун автоматически.       — Я опаздываю из-за вас.       Сонхун сжал зубы, пробивая товары. Руки двигались быстрее, чем обычно. Мужчина расплатился карточкой, схватил пакеты и ушёл, не попрощавшись.       Сонхун выдохнул, чувствуя, как плечи напряжены до боли. Мидзуки бросила на него взгляд с соседней кассы, но ничего не сказала.       В обеденный перерыв он снова позвонил Джеюну. Гудки, голос. Написал сообщение: «Джейк, пожалуйста, ответь. Я волнуюсь.» Отправил. Одна галочка — не доставлено.       После работы — дом, полчаса с Тэо, потом подработка. Снова улицы Кобе, снова заказы, снова вежливые улыбки. Но к концу смены лицо болело от натянутой вежливости, ноги — от педалей, голова — от мыслей, которые крутились по кругу: Джеюн, телефон, тишина.       Четверг. Четвёртый день без связи. Сонхун проснулся с головной болью — тупой, давящей, которая не проходила даже после таблетки. Он позвонил Джеюну, уже не надеясь услышать что-то другое. Гудки, голос. Он швырнул телефон на кровать и лёг обратно, закрыв лицо руками.       Может быть, Джеюн заболел. Лежит в больнице без сознания, и никто не знает, кому позвонить. Может быть, его телефон разбился, а он не может купить новый, потому что все деньги ушли на лечение. Может быть…       Может быть, он решил расстаться. Просто не нашёл слов, чтобы сказать это в лицо, и теперь игнорирует, надеясь, что Сонхун сам поймёт намёк.       Сонхун встал, оделся, покормил Тэо. Кот тёрся о его ноги, мурлыкал, но Сонхун едва замечал его. В голове была пустота — не светлая, освобождающая, а тяжёлая, как свинец.       Работа. Касса, покупатели — всё как обычно, но сегодня каждый звук казался слишком громким. Каждый клиент — слишком медленным. Каждая улыбка требовала усилий, которых почти не оставалось.       Одна женщина вернулась к кассе через десять минут после покупки, держа в руках пакет молока.       — Оно прокисшее, — сказала она, ставя пакет на ленту.       Сонхун взял молоко, посмотрел на дату. Срок годности был в норме.       — Срок годности ещё не истёк, — сказал он, стараясь говорить спокойно.       — Но оно прокисшее! Я открыла дома, понюхала — запах кислый!       — Извините, но если срок годности не истёк, мы не можем принять возврат.       — Как это не можете?! — голос женщины повысился. — Я же говорю, оно испортилось! Вы хотите, чтобы я отравилась?       — Я могу позвать менеджера, — предложил Сонхун, чувствуя, как терпение утекает, как вода сквозь пальцы.       — Зовите! — женщина скрестила руки на груди, глядя на него с вызовом.       Менеджер пришёл, выслушал, взял молоко, понюхал.       — Пахнет нормально, — сказал он. — Но мы можем сделать обмен как исключение.       Женщина согласилась, взяла новый пакет и ушла, бросив на Сонхуна недовольный взгляд. Менеджер ничего не сказал, но Сонхун видел в его глазах немой упрёк: «Надо было сразу согласиться на обмен.»       Обеденный перерыв. Телефон, звонок, гудки, голос. Сонхун положил голову на стол в комнате отдыха, закрыв глаза. Мидзуки сидела рядом, жевала рис из ланчбокса.       — Сайно-сан, вы точно в порядке? — спросила она тихо.       — Да.       — Может, вам взять выходной? Вы выглядите…       — Я в порядке, — резче, чем хотел, оборвал он.       Мидзуки замолчала, больше не спрашивала.       Вечером, вернувшись домой, Сонхун упал на пол в прихожей. Лежал, глядя в потолок, не в силах заставить себя двигаться. Тело было свинцовым, мысли — вязкими. Зачем вставать? Зачем идти на работу? Зачем всё это, если Джеюн так и не ответит?       Но он встал. Потому что нужно было вставать. Потому что если не встанет, если не пойдёт на работу — всё рухнет окончательно. И тогда останется только пустая квартира, молчащий телефон и мысли, которые сожрут его изнутри.       Душ, одежда, ужин — автоматически, не думая. Тэо тёрся о его ноги, мурлыкал. Сонхун наклонился, чтобы погладить кота, но Тэо увернулся, побежал к своей миске.       — Тэо, иди сюда, — позвал Сонхун.       Кот проигнорировал, продолжая есть.       — Тэо!       Кот даже не обернулся. И что-то внутри Сонхуна лопнуло. Всё, что он держал в себе последние дни, вся усталость, вся злость, вся беспомощность — всё это вырвалось наружу одной фразой:       — Тэо, блять, иди сюда, когда я зову!       Голос был громким, резким, почти криком. Кот вздрогнул, отпрыгнул от миски, прижал уши. Смотрел на Сонхуна широко распахнутыми зелёными глазами, полными страха.       Сонхун замер. Осознание того, что он только что сделал, пришло с запозданием, но ударило больно. Он накричал на Тэо. На кота, который не сделал ничего плохого, который просто ел свой ужин. Накричал потому что не мог накричать на Джеюна, на клиентов, на всю эту ситуацию, которая разваливалась у него под ногами.       — Тэо… — голос сломался. — Прости.       Кот всё ещё стоял у стены, прижав уши, глядя настороженно. Сонхун опустился на колени, протянул руку.       — Тэо-чан, иди сюда. Я не хотел. Прости, пожалуйста.       Кот не двигался. Сонхун чувствовал, как в глазах снова защипало. Он накричал на единственное живое существо в этой квартире, которое было с ним. Которое не бросило, не исчезло, не перестало отвечать на звонки.       — Прости, — повторил он, и голос задрожал. — Я просто… Я так устал. Мне так страшно. А ты… ты ничего не сделал плохого. Прости меня.       Он сидел на полу кухни, протягивая руку к коту, который смотрел на него с опаской. Прошла минута, может, две. Потом Тэо медленно, осторожно подошёл. Понюхал пальцы Сонхуна, потёрся щекой о ладонь. Сонхун погладил его мягкую серую шерсть, чувствуя тёплое мурлыканье под пальцами.       — Прости, — прошептал он в третий раз, наклоняясь ближе.       Тэо лизнул его в нос — шершавым языком, быстро, и Сонхун не смог сдержать слабой улыбки. Кот простил. Просто так, без вопросов, без обид. Он взял Тэо на руки, прижал к груди, зарылся лицом в мягкую шерсть.       — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что ты здесь.       Тэо мурлыкал громко, устраиваясь удобнее в его объятиях. Они сидели так несколько минут — Сонхун на полу, кот на руках, тишина вокруг. Потом Сонхун осторожно опустил кота, вытер лицо рукавом, встал. Посмотрел на часы — пора было выходить на работу.       Сонхун переоделся, взял рюкзак для подработки. Время было 18:45. Нужно было быть на месте через пятнадцать минут. Он пошёл на кухню, открыл холодильник. Панкейки всё ещё лежали там, уже начинающие подсыхать по краям. Он взял тарелку, выбросил их в мусорное ведро. Смотреть на них было невыносимо.       Подработка. Заказы, улицы, лестницы, двери. «Ваш заказ. Приятного аппетита.» Улыбка, которая давалась всё труднее. К одиннадцати вечера Сонхун чувствовал себя выжатым, как старая тряпка. Ноги болели, спина ныла, в глазах стояла усталость.       Предпоследний заказ на сегодня — адрес в старом районе, пятый этаж, без лифта. Сонхун поднимался по лестнице медленно, держа коробку с едой в руках. В коробке что-то плескалось — суп, видимо. Нужно было держать ровно, но руки дрожали от усталости.       Он позвонил в дверь. Открыл мужчина лет сорока, в домашних штанах и майке. Взгляд недовольный ещё до того, как увидел заказ.       — Ваш заказ, — сказал Сонхун, протягивая коробку.       Мужчина взял её, открыл крышку прямо в дверях. Контейнер с супом был немного испачкан по краям — жидкость плеснулась во время подъёма по лестнице, оставив жёлтые разводы на пластике.       — Что это? — мужчина ткнул пальцем в крышку.       — Извините, немного пролилось при…       — Немного?! Посмотрите на это! Вы вообще аккуратно носите заказы или как попало?!       — Я извиняюсь, это случилось…       — Мне плевать, что случилось! Я плачу за доставку, чтобы еда приходила в нормальном виде! А это что?! — он тряс контейнером перед лицом Сонхуна, и капли супа брызнули на форму.       Сонхун отступил на шаг, чувствуя, как что-то внутри начинает ломаться.       — Я могу связаться с рестораном, они заменят…       — Мне не нужна замена! Мне нужен нормальный сервис! Вы понимаете, что из-за таких, как вы, у людей портится настроение?! Весь день работал, хотел спокойно поужинать, а тут…       Голос мужчины становился всё громче, слова — всё резче. Сонхун стоял, опустив голову, и чувствовал, как внутри всё сжимается в один тугой комок. Горло. Грудь. Глаза.       — …безответственные! Если не можете делать работу нормально, идите куда-нибудь ещё! Не портите людям…       — Извините, — прошептал Сонхун, голос дрожал. — Я правда прошу прощения.       Мужчина ещё что-то говорил, но Сонхун уже не слушал. Он развернулся и пошёл к лестнице, почти бегом. Спускался быстро, спотыкаясь, держась за перила. Выбежал на улицу, прошёл несколько метров и остановился у первого подъезда.       Ноги подкосились. Он сел прямо на ступеньки, обхватив колени руками. Дыхание сбилось, в горле стоял ком. И тогда это прорвалось — тихо, почти беззвучно. Слёзы текли по щекам, капали на колени, на бетонные ступени.       Он плакал, пряча лицо в руках, пытаясь дышать ровно, но не получалось. Каждый вдох сопровождался всхлипом, каждый выдох — дрожью. Всё, что копилось за эти дни — страх, тревога, усталость, злость — выливалось сейчас в этих тихих, жалких слезах на грязных ступеньках чужого подъезда.       Четыре дня без связи. Четыре дня звонков в пустоту. Четыре дня мыслей, которые разъедали изнутри: может, украли телефон, может, заболел, может, не хочет общаться, может, решил расстаться. Четыре дня работы на износ, вежливых улыбок, которые давались всё труднее. А теперь ещё и это — крики, обвинения, унижение за пролитый суп.       Сонхун сидел, обхватив колени, и плакал. Прохожие проходили мимо, кто-то бросал взгляды, но никто не останавливался. В Японии не принято вмешиваться в чужие дела. Если человек плачет на улице — значит, у него свои причины, и лучше оставить его в покое.       Он не знал, сколько времени прошло. Может, пять минут, может, пятнадцать. Слёзы постепенно высыхали, всхлипы становились реже. Дыхание выравнивалось, хоть и оставалось прерывистым. Он поднял голову, вытер лицо рукавом куртки. Глаза были красными, щёки — мокрыми, но внутри стало чуть легче. Как будто вместе со слезами вышла хоть часть той тяжести.       Телефон в кармане завибрировал. Сонхун вздрогнул, достал его. Уведомление из приложения доставки: новый заказ, адрес на другом конце района. Он посмотрел на экран, потом на свои руки — всё ещё дрожащие, покрасневшие от холода и слёз.       Нужно ехать, работа не ждёт.       Сонхун встал, пошатываясь. Ноги были ватными, голова — тяжёлой. Он дошёл до велосипеда, который оставил у подъезда, сел на него. Крутить педали было трудно, но он заставил себя. Медленно, неуверенно, но поехал. По тёмным улицам Кобе, мимо огней витрин и редких прохожих, к следующему адресу.       В голове была пустота. Не светлая, не тёмная. Просто пустота, в которой эхом отдавались обрывки мыслей: «Ещё три часа.» «Джеюн не звонит.» «Всё будет хорошо.» «Ничего не будет хорошо.» «Надо улыбаться клиентам.» «Я больше не могу.»       Но он ехал. Потому что нужно было ехать. Потому что работа — это единственное, что держало его в реальности сейчас. Единственное, что не давало провалиться в мысли о том, где Джеюн, почему не отвечает, что это значит.       Сонхун забрал последний заказ из ресторана на окраине района. Закрепил пакет в термосумке на багажнике велосипеда, проверил адрес в приложении. Старый район, недалеко от порта. Минут пятнадцать езды, если не спешить.       Он сел на велосипед и поехал. Улицы были почти пустыми в этот поздний час — только редкие машины проезжали мимо и пара пьяных офисных работников шла, пошатываясь, к станции. Фонари отбрасывали длинные тени на асфальт, ветер с моря был холодным и солёным.       Адрес на экране приближался. Сонхун свернул на узкую улочку между старыми жилыми домами. Здесь было темнее — фонари стояли реже, некоторые не работали. Тени от деревьев падали на стены домов, создавая причудливые узоры.       Подъезд встретил его запахом сырости и старой краски. Лампочка на первом этаже мигала, создавая неровный, тревожный свет. Сонхун поднялся по узкой лестнице на второй этаж.       Квартира была в конце коридора. Дверь деревянная, тёмная, с потёртой табличкой. Сонхун остановился перед ней, перехватывая пакет поудобнее. Последний заказ. Ещё полчаса — и можно ехать домой. К Тэо, к пустой квартире, к молчащему телефону.       Он нажал на кнопку звонка. Внутри раздался приглушённый мелодичный звук — старомодный, какие ставили в домах двадцать лет назад. Сонхун ждал, глядя в потёртое дерево двери, считая секунды. Раз, два, три…       За дверью послышались шаги — лёгкие, быстрые. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась. И Сонхун замер.       На пороге стоял Хисын.       Время остановилось. Сонхун смотрел на знакомое лицо — острые черты, тёмные глаза, чёрные волосы, чуть длиннее, чем он помнил. Хисын был в домашней одежде — серые спортивные штаны, чёрная футболка. Он тоже замер, увидев Сонхуна, и на его лице мелькнуло удивление, потом что-то неопределённое — смущение? Вина? Страх?       Сонхун не мог пошевелиться. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Хисын. Здесь. В Кобе. В этой квартире, куда Сонхун только что привёз заказ.       Хисын, который исчез год назад. Который сказал «Я скоро вернусь», взял рюкзак и ушёл, не объяснив ничего. Который пропал на месяцы, не отвечал на звонки, не писал. Который потом начал звонить Джею — только Джею, никому другому — с разных номеров, не говоря, где он, что делает, почему исчез.       И теперь он стоял на пороге, в двух шагах от Сонхуна, и смотрел на него с тем же удивлением.       — Хун… — начал Хисын, голос был тихим, неуверенным.       Сонхун не ответил. В голове был хаос. Слишком много мыслей, слишком много эмоций, и все они наваливались одновременно, не давая сформулировать ни одной связной мысли.       Он смотрел на него. На лицо, которое когда-то было таким знакомым. Они учились вместе со средней школы. Вместе бежали из Сеула, когда улицы заполнились заражёнными. Вместе добрались до Инчхона, потом на корабле до Японии. Вместе держались друг за друга, потому что больше не за кого было держаться.       А потом Хисын ушёл. Просто ушёл, и никто не знал почему. И Сонхун просто принял это как очередную потерю. Потому что в их новой реальности люди исчезали. Умирали, уходили, переставали быть рядом. Это было нормально.       Но Хисын не умер. Он просто решил, что им больше не нужен. Или что ему больше не нужны они.       — Хун, послушай… — Хисын снова попытался заговорить, и в голосе была мольба. — Я могу объяснить. Я не хотел… Это сложно, но если дашь мне минуту…       Сонхун посмотрел на пакет с едой в своих руках. Тёплый, пахнущий жареной курицей. Последний заказ этого бесконечного дня. Он поднял взгляд на Хисына, встретился с ним глазами — тёмными, умоляющими, полными чего-то невысказанного.       И Сонхун протянул пакет вперёд. Резко, без предупреждения. Хисын инстинктивно схватился за него, почти уронив.       — Сонхун, подожди…       Но Сонхун уже развернулся. Шаг к лестнице. Ещё один. Голос Хисына за спиной:       — Хун, пожалуйста! Дай мне объяснить!       Сонхун не оборачивался. Спускался по лестнице, держась за перила, чтобы не споткнуться. Мигающая лампочка на первом этаже бросала неровные тени на стены. Шаги за спиной — Хисын вышел в коридор, наклонился через перила.       — Сонхун!       Имя эхом отозвалось в подъезде. Сонхун вышел на улицу, холодный ветер ударил в лицо. Велосипед стоял там, где он его оставил. Заказ был выполнен, можно ехать домой — в пустую квартиру к скучающему коту и молчащему телефону.       Сонхун сел на велосипед, ноги автоматически нашли педали. Нужно было просто уехать. Просто крутить педали и не думать. Не думать о том, что Хисын здесь, в Кобе, всё это время. Не думать о том, сколько месяцев прошло. Не думать о Рики, который ждал, надеялся, умер, так и не дождавшись.       Он толкнул педаль, велосипед качнулся вперёд. Но не успел он проехать и метра, как услышал хлопок двери за спиной, потом быстрые шаги по асфальту.       — Хун! Подожди!       Голос был ближе, настойчивее. Сонхун сжал руль, но не обернулся. Не хотел оборачиваться. Не хотел видеть это лицо, эти глаза, которые когда-то были частью его жизни, а потом просто исчезли.       — Сонхун, пожалуйста! — Хисын догнал его, схватил за плечо, заставляя повернуться. — Дай мне объяснить! Я не хотел просто уходить, я…       Слова оборвались. Потому что Сонхун развернулся и ударил его. Правым кулаком, резко, со всей силы, на которую был способен после этого бесконечного дня. Костяшки врезались в челюсть Хисына с глухим звуком, и тот отшатнулся, схватившись за лицо.       — Твою мать! — выдохнул Хисын, прижимая ладонь к челюсти. Глаза были широко распахнуты от шока.       Сонхун стоял, тяжело дыша, кулак всё ещё сжат. Костяшки горели, но боль была далёкой, нереальной. Реальным было только это — желание ударить снова, сильнее, чтобы хоть как-то выпустить всё, что копилось внутри.       Но он не ударил. Просто стоял, сжимая зубы, чувствуя, как горло сжимается, как глаза щиплет. Нельзя. Нельзя плакать сейчас. Не перед ним. Не перед тем, кто бросил их всех и исчез, как будто их никогда не было.       — И где ты был всё это время? — голос сорвался, прозвучал хрипло, злобно. — Ты мудак, Хисын. Знал об этом?       Хисын медленно опустил руку. На челюсти уже наливался синяк, губа была разбита, из уголка сочилась кровь. Он вытер её тыльной стороной ладони, не отводя взгляда от Сонхуна.       — Знал, — тихо сказал он.       Молчание повисло между ними. Холодный ветер с моря трепал волосы, проникал под куртку. Где-то вдалеке проехала машина, фары на секунду осветили их обоих.       Хисын сделал шаг ближе, но не слишком близко — держал дистанцию, будто боялся ещё одного удара.       — Как у вас дела? Что нового? — спросил он, и в голосе была такая осторожность, такая неуверенность, что Сонхун едва не рассмеялся. Истерически, горько.       — Как у нас дела? — он повторил вопрос, смакуя каждое слово. — Ты серьёзно сейчас?       — Я просто хочу знать…       — Что нового? — Сонхун перебил его, голос становился громче, резче. — Всё новое. Новая страна, новый дом, новые знакомые. Даже имя новое — японское — потому что от корейцев тут все шарахаются, как от прокажённых. Что ещё ты хочешь услышать?! Ты целый год не появлялся!       Хисын сглотнул, опустил взгляд. Молчал несколько секунд, будто пытаясь подобрать правильные слова.       — Общаешься с ребятами? — наконец спросил он тихо.       Сонхун почувствовал, как что-то внутри сжимается ещё сильнее. Ребята. Как будто их всё ещё много. Как будто ничего не изменилось.       — Не с кем общаться, сам знаешь, — он говорил медленно, отчётливо, чтобы каждое слово дошло. — А, не знаешь ведь.       Пауза. Хисын поднял взгляд, и в глазах мелькнуло что-то — страх, предчувствие.       — Хочешь знать, что с Рики, да? — Сонхун сделал шаг ближе. — Ты опоздал. Он покончил с собой четыре месяца назад.       Лицо Хисына побледнело. Губы приоткрылись, но звука не последовало. Он стоял, замерев, будто слова были физическим ударом, от которого не было защиты.       — Как… — наконец выдохнул он, едва слышно.       — Вскрыл себе вены во время истерики, — Сонхун говорил ровно, механически, как будто рассказывал о чём-то постороннем. Но внутри всё горело, всё рвалось на части. — Он умирал у меня на руках и всё время говорил о тебе. Он ждал тебя, Хисын. Он надеялся, что ты скоро вернёшься, он хотел с тобой поговорить. Но ты не приехал, хотя обещал ему, что всегда будешь рядом!       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. Хисын пошатнулся, сделал шаг назад, будто пытаясь отстраниться от правды, которую только что услышал. Рука дрогнула, поднялась к лицу, закрыла глаза.       — Я боялся… — голос сломался, превратился в хриплый шёпот. — Боялся, что если приеду спустя столько времени, он не захочет меня видеть.       — Он хотел тебя видеть! — Сонхун почти выкрикнул это, чувствуя, как слёзы всё-таки прорываются, жгут глаза. — До последнего хотел. Ты и Сону были его единственными близкими друзьями.       Хисын опустил руку. Лицо его было искажено — губы дрожали, глаза блестели от слёз, которые он пытался сдержать. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Вместо них вырвался только сдавленный вздох.       Они стояли так несколько секунд — двое людей, которых когда-то связывало многое, а теперь разделяла пропасть потерь и невысказанных обвинений.       — Как Джей? — наконец спросил Хисын, голос был тихим, надломленным.       Сонхун вытер лицо рукавом, размазывая слёзы. Смотрел на Хисына с таким выражением, будто хотел ударить снова, но не было сил.       — В запое, — коротко ответил он. — Я в супермаркете кассиром работаю и в доставке по ночам, если тебе интересно.       Хисын закрыл глаза и качнулся, будто каждое новое слово было ещё одним ударом, от которых он уже не мог защититься.       — А Джеюн? — спросил он, открывая глаза. В них была мольба — мольба услышать хоть что-то хорошее, хоть одну новость, которая не была бы трагедией.       — Он уехал, — Сонхун повернулся к велосипеду, не в силах больше смотреть на это лицо. — Неделю назад собрал свои вещи и уехал в Осаку на курсы.       — Вы… расстались?       Вопрос прозвучал осторожно, почти нежно. Сонхун замер, рука на руле велосипеда.       — Не разобрались пока, — выдохнул он, и в груди снова сжалось. Джеюн. Четыре дня без связи. Четыре дня молчания. И теперь ещё и это — встреча с призраком прошлого, который принёс с собой новую боль.       — Ты решил просто его отпустить? — голос Хисына был тихим, но в нём слышалось недоверие. — После всего того, что вы пережили вместе?       Сонхун резко обернулся:       — Давай ты не будешь меня сейчас учить, — слова вышли резче, чем он хотел, но останавливаться было поздно. — Ты сам-то как?       Хисын вздрогнул от тона, но не отступил. Провёл рукой по лицу, вытирая остатки крови с губы.       — Нормально, — ответил он, и на секунду в голосе появилось что-то другое — не вина, не страх, а что-то похожее на облегчение. — Женился три месяца назад.       Слова повисли в воздухе. Сонхун смотрел на него, не веря услышанному. Женился. Пока они все разваливались на части, пока Рики умирал, пока Джей топил горе в алкоголе, пока Сонхун работал на износ — Хисын нашёл кого-то, построил новую жизнь, женился.       — Поздравляю, — сказал Сонхун, и в голосе не было ни капли искренности. Только горечь, сухая и режущая.       — Спасибо, — Хисын опустил взгляд, будто понимая, как это прозвучало. Молчание снова затянулось. Потом он поднял голову, посмотрел Сонхуну в глаза. — Знаешь, где могила Рики?       Вопрос был простым, но от него перехватило дыхание. Могила. Маленькая ячейка на кладбище на окраине Кобе, где они оставили урну с прахом Рики четыре месяца назад.       — Завтра можем вместе пойти, если хочешь, — Сонхун сказал это тихо, почти нехотя. — Если не исчезнешь снова.       Последние слова прозвучали как вызов, как проверка. Хисын кивнул, быстро, решительно:       — Не исчезну.       — Ты нужен был нам всем, — Сонхун повторил, и в голосе прорвалась вся боль, вся усталость этого бесконечного дня, этих бесконечных месяцев. — Мы держались друг за друга, потому что больше не за кого было держаться. А ты просто ушёл, как будто нас никогда не было.       Хисын не ответил. Просто стоял, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать что-то внутри. На лице была смесь вины, боли и чего-то ещё — может быть, сожаления о том, что нельзя было вернуть время назад и сделать всё по-другому.       — Хун… — начал он, протягивая руку.       — Не надо, — Сонхун отступил на шаг. — Не надо говорить, что тебе жаль. Не надо объяснять, почему ты исчез. Мне всё равно.       — Но я хочу…       — Мне всё равно, — повторил Сонхун, чеканя каждое слово. — Ты выбрал уйти. Это твой выбор. Живи с ним.       Он наклонился, поднял велосипед с асфальта. Проверил, не погнулось ли что. Всё было в порядке. Сел на седло, поставил ногу на педаль. Велосипед набрал скорость, и фигура Хисына осталась позади — маленькая, одинокая, стоящая на холодном асфальте под тусклым светом фонаря. Сонхун не оглядывался. Просто ехал вперёд, по тёмным улицам, мимо закрытых магазинов и редких прохожих.       Квартира встретила его тишиной. Тэо даже не встал с дивана, только приоткрыл один глаз, когда Сонхун вошёл, а потом снова уснул. Сонхун разулся, бросил куртку на стул. Прошёл на кухню, налил себе воды из-под крана и выпил залпом.       Руки всё ещё дрожали. Он посмотрел на правую руку — костяшки покраснели, начали опухать. Завтра будет больно сжимать кулак. Хорошо. Пусть болит. Пусть напоминает.       Он достал телефон. Экран был пустым. Никаких сообщений, никаких пропущенных. Сонхун открыл чат с Джеюном, посмотрел на последнее сообщение — своё собственное, от сегодняшнего утра. Две серых галочки.       Пальцы зависли над клавиатурой. Что написать? «Я встретил Хисына сегодня»? «Ударил его в лицо»?       Сонхун заблокировал телефон, положил на стол. Не сейчас. Сейчас нужно было просто… просто дожить до утра. Дойти до кровати, лечь, закрыть глаза. Может быть, уснуть. Может быть, нет.       Он прошёл в спальню. Кровать была такой же пустой, как последние пять ночей. Он лёг на сторону Джеюна, зарылся лицом в подушку. Запах шампуня почти выветрился. Ещё несколько дней — и исчезнет совсем.       — Вернись, — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста, просто вернись.       Ответа не было. Только тишина, тиканье часов на стене и далёкий шум города за окном.