Свайп вправо - и ты беременный

Как Джисон и сказал Минхо, на следующий день он отправился в Инчон к родителям. Уехал рано, не сообщив точно, во сколько прибудет, — просто написал матери короткое сообщение: «Буду сегодня. Надолго не останусь.» Последний раз он навещал их на Новый год. Даже тогда — скорее из чувства долга, чем по желанию. Чусок прошёл в работе, День родителей — в полном молчании. Он не звонил. Не спрашивал, как дела. И они не спрашивали его — не лезли, не настаивали. В их семье давно выработалась особая форма тишины: не слишком холодная, но и не тёплая. Удобная. Для них. Не для него. Сумка лежала у ног. Он почти ничего не взял — только самое необходимое. Всё в этой поездке ощущалось как краткое командирование в прошлое, в дом, который больше не назывался домом. Там всё было на месте: мать, отец, знакомый ковер в гостиной. Всё, кроме ощущения, что его ждут. Он смотрел в окно, где проплывали серые дома и мокрые крыши, и пытался не думать слишком громко. Это не помогало. Мысли всё равно звенели под кожей. Он не знал, с чего начнёт. Просто скажет — коротко, ясно: я жду ребёнка. Не будет просить понимания. Не будет объяснять, почему всё так. Он не ждал ни поддержки, ни мягких слов. Только… хотел поставить точку. Сказать. Закончить это молчание, чтобы оно больше не тянуло изнутри. Он скажет, потому что обязан. Не как сын, а как будущий отец. А дальше... дальше будет тишина. Или разговор. Или что-то между ними. Но он уже знал точно: главное в этой поездке — не их реакция. А то, что он наконец перестал прятаться. Он никогда не считал себя особенно сильным. Просто научился не показывать слабость. С самого начала — в подростковом возрасте, когда стал замечать, как легко родители перестают видеть в тебе человека, если ты не соответствуешь ожиданиям. Потом — во взрослой жизни, где каждый жест заботы приходилось распознавать сквозь слой условностей, обязательств, скрытых мотивов. Джисон не был наивным. Он слишком хорошо знал, что такое — держать себя в руках, когда внутри всё рушится. Знал цену независимости, которая строится не на свободе, а на страхе довериться. Он привык решать всё сам. Переносить, пережидать, проглатывать. Быть сильным, потому что иначе некому. Когда выяснилось, что он — омега, а не альфа, родители не устроили сцен. Не было ни слёз, ни повышенных тонов, ни упрёков. Только пауза. Джисон чувствовал это с каждой новой деталью: как отец теперь задаёт вопросы исключительно о школе, избегая любых упоминаний о будущем. Как мать перестала касаться его плеча, когда проходила мимо. Как в доме стало чуть больше порядка и чуть меньше тепла. Они не злились. Они были разочарованы. Словно в нём что-то сломалось — не снаружи, а глубже. Что-то, что не обсуждается. Не лечится. Просто… ставится крестиком в семейной системе координат: не тот, кем должен был быть. Он долго пытался это компенсировать. Был прилежным. Тихим. Не доставлял проблем. Учился, подбирал слова, не жаловался. Не демонстрировал чувств. Не говорил ни о страхах, ни о мечтах. Потому что знал — в этом доме чувства не вызывают сочувствия. Только смущение. И немое сожаление, что ты не такой. А потом он выбрал музыку. Это было похоже на вторую трещину — менее шокирующую, но окончательно необратимую. Он не пошёл в университет, куда надеялись отправить его родители. Не выбрал экономику. Не выбрал медицину или юриспруденцию. Он выбрал звук. Записи. Уроки, от которых не получаешь стабильной зарплаты, но получаешь — воздух в лёгкие. Когда он сказал об этом, мать долго молчала, глядя в кружку с чаем. А отец лишь тихо произнёс: — Нам казалось, ты станешь кем-то серьёзным. И всё. Никакой ссоры. Просто ещё один гвоздь в крышку их ожиданий. С тех пор они почти не спорили. И почти не говорили. Была вежливость. Были редкие приезды по праздникам. Было "как дела" — но без настоящего интереса, а, скорее, лишь из вежливости. И всё, что Джисон мог делать — это жить дальше. Дышать, писать музыку, быть омегой, не оправдываясь. Беременность — слово, которое ещё недавно казалось почти абстрактным — стала реальностью, не спрашивая, готов он или нет. Она вошла в его тело и в его жизнь, как вода в трещину — медленно, но неотвратимо. И с каждым днём Джисон всё острее чувствовал: то, что раньше было просто усталостью или раздражением, теперь становилось чем-то большим. Страх. Уязвимость. Одиночество. И невозможность по-прежнему притворяться, что он справляется. И вдруг в этом всём оказался Минхо. Не потому, что должен. Не потому, что обязан. А просто рядом. Упрямо, спокойно, без лишних слов. Он не лез с советами, не требовал объяснений. Только появлялся тогда, когда нужно. И оставался, даже если Джисон ничего не просил. Именно это и ломало его стены. Потому что Минхо не хотел взамен ни благодарности, ни признания. Он просто был тем, кто держал руку на его запястье в нужный момент. Кто мог отвезти в клинику и не задавать вопросов. Кто слушал, когда Джисон говорил о страхе и не пытался этот страх обесценить. Кто мог обнять и не сделать этот жест слабостью. Только поддержкой. И Джисон начал понимать: Минхо прав. Он может быть слабым. Может не знать, как жить дальше. Может не справляться и просить о помощи. Это открытие не давалось легко. Оно шло медленно, почти болезненно, через каждую мелочь. Через то, как Минхо подавал ему тёплый чай, когда тот ничего не просил. Через то, как он укутывал его шарфом потуже, не говоря ни слова. Через то, как он смеялся не громко, а так, будто делит с ним воздух. Джисон никогда не умел принимать заботу, даже в своих прошлых отношениях. Он рассматривал её как что-то временное, как аванс, который потом придётся отрабатывать. Но с Минхо всё было иначе. Забота шла не из долга, а из простого: тебе важно — значит, мне важно. И в этом было что-то пугающее. Потому что впервые за долгое время он чувствовал, что он не обязан быть в броне. Не обязан держаться из последних сил. Он может просто сесть рядом и сказать: мне тяжело. А Минхо не отступит. Не испугается. Не оттолкнёт. И это было по-настоящему страшно. Потому что означало, что теперь есть тот, кому он может быть живым. Без маски. Без роли. Без ожиданий. И — одновременно — в этом было спасение. Минхо не изменил его. Но рядом с ним Джисон начал позволять себе быть не только сильным. Начал верить, что достоин не за результат, не за идеальность, не за контроль. А просто — как есть. Начал верить, что не обязан быть кем-то другим. Что можно быть собой — и этого будет достаточно. Каждый раз, когда Джисон ждал реакции, как будто замер в ожидании привычного разочарования, Минхо делал одно и то же: он оставался. Он не говорил громких слов, но умел смотреть так, будто видел Джисона глубже, чем тот сам себя. Не как «омегу», не как «интрижку», не как «ошибку» — а как живого человека. С прошлым. С болью. С будущим, которое он был готов разделить, даже если Джисон пока сам не знал, каким оно будет. И от этой стабильности у Джисона дрожало сердце. Не резко, не болезненно. А тихо — как дрожит занавеска от сквозняка в окне. Как будто что-то внутри медленно просыпалось. Что-то, что он давно спрятал, боясь быть увиденным и не принятым. Боясь, что, если снова раскроется, то потеряет больше, чем найдёт. Но теперь, когда Минхо рядом, эта дрожь уже не пугает. Она говорит: ты живой. Ты можешь быть хрупким. Ты можешь хотеть близости не из нужды — а просто потому, что рядом с ним становится тише. Иногда, когда Минхо готовит ужин в квартире Джисона и что-то бормочет себе под нос, Джисон смотрит на него чуть дольше, чем нужно. И сердце сжимается, но не от страха, а от узнавания своих чувств. Потому что это, вполне возможно, была влюблённость. Это был рост. Почва под ногами, которую он впервые в жизни не боится назвать своим местом. Он не произнёс вслух того, что чувствовал. Слова всё ещё были слишком хрупкими, как фарфор, который боишься разбить. Но каждый жест, каждый взгляд говорил громче, чем любая фраза. Я доверяю тебе. И, может быть, даже начинаю любить.

***

Автобус остановился на остановке. Джисон поднялся, не торопясь, перекинул ремень сумки через плечо и вышел в прохладный воздух. Инчон встретил его так же, как и всегда — без особого волнения. Мокрый асфальт, скупое солнце в прореженных облаках, привычная серость улиц, от которой в груди потянуло чем-то давно забытым. Детством. Пустотой. Тишиной. Он шёл по знакомым кварталам, словно возвращался не к людям, а к воспоминаниям. Всё было почти таким же, как прежде: те же лавки с выцветшими вывесками, тот же запах кофе и пряного бульона с ближайшего перекрёстка, те же углы, которые он когда-то обходил на пути в школу. И всё равно все это чувствовалось чуждо. Родительский дом встретил его глухим щелчком замка. Мать открыла дверь почти сразу — будто стояла за ней и ждала. Она не обняла его, не улыбнулась по-настоящему, просто отступила в сторону: — Привет. Проходи. Ты в дороге, наверное, устал. — Немного, — отозвался он, не уточняя. Внутри всё было аккуратно. Как всегда. Слишком. Ничего не изменилось: серо-зелёные обои, фотография родителей со свадьбы в рамке, настенные часы, отсчитывающие время с безличной точностью. Даже тапки у входа те же. Только он в них уже не влезал. Не потому, что стали малы — просто чужие. Отец, сидящий на диване в гостиной, поднял глаза из-за газеты и кивнул. — Приехал. — Да. Он хотел сказать что-то ещё, но язык будто слипся. Позже за ужином говорили о нейтральном — как всегда. Соседи, погода, рост цен на овощи. — Ты надолго? — спросила мать, подливая суп. — На два дня. Вернусь в Сеул в воскресенье. Она кивнула. Отец молчал. Джисон почти не ел. Мать заметила, но промолчала. Отец, казалось, не замечал ничего. Он ждал момента. Но тот не наступал. И всё же, когда посуда была убрана, а чай налит, он заговорил. Спокойно. Без вступлений. Сказать правду оказалось сложнее, чем он рассчитывал. В какой-то момент он даже подумал: А может, не надо? Может, уеду, ничего не сказав. Пусть будет по-старому. Но потом вспомнил, как Минхо смотрел на него в машине, перед УЗИ. Спокойно, прямо, будто видел сквозь. «Если вдруг станет страшно — скажи. Я не исчезну.» И вот теперь — он здесь. Один. Но уже не совсем такой, каким был раньше. — Я не просто так приехал. Мать медленно подняла голову. Отец тоже оторвал голову от тарелки. — Я жду ребёнка. Пауза. Та самая. Та, с которой всё когда-то началось. — Это… — Мать не договорила. Голос её не дрожал, но в глазах скользнуло что-то, что он не успел распознать. — От кого? От того парня, про которого ты рассказывал? — Нет, не от него. Я с ним расстался. Ребенок… он от другого альфы. Мы не встречаемся. Так получилось, - Джисон говорил спокойно. Не просил, не оправдывался. Мать не ответила сразу. Она отвела взгляд, будто эти слова нужно было сначала переварить. Как горькое лекарство, которое не выплёвывают, только медленно проглатывают, ни с кем не делясь вкусом. Отец по-прежнему сидел, не шелохнувшись. Как будто всё это происходило в другой комнате. В другом доме. Не с ними. — Ты уверен, что хочешь это оставить? — наконец спросила мать. Без нажима. Даже без скепсиса. Просто вопрос, как о факте. Как о чём-то, о чём ещё можно подумать, пока не поздно. Джисон на мгновение закрыл глаза. Он готовился к этому вопросу. И всё равно — он резанул. — Уверен, — сказал он негромко. — Я долго думал. Это… не случайность. Не ошибка. Это будет мой ребёнок. Мы с Минхо будем воспитывать его вместе. Мать чуть кивнула, не глядя. Пальцы её сжались в замке. Она сидела так, будто боялась разломаться при любом резком движении. — Я не прошу помощи, — сказал Джисон, — и не жду, чтобы вы поняли. Я просто… хотел, чтобы вы знали. Потому что мне больше не хочется скрываться. Не перед вами. Перед собой. Мать кивнула снова, а отец так ничего и не сказал. После ужина Джисон почти ничего не говорил. Мать предложила постелить в его старой комнате, и он просто кивнул. Не из усталости — из внутреннего онемения. Всё, что нужно было сказать, он уже сказал. И больше ни для кого в этом доме он не был обязан быть сильным, ровным, удобным. Поэтому, едва дверь за ним закрылась, Джисон просто лег на спину, не включая свет, уставившись в потолок. Его старое покрывало пахло выстиранной хлоркой и чем-то отдалённо родным. И всё же — посторонним. В этом доме он теперь был как гость, не оставивший слишком громких следов. Сон пришёл не сразу. Но всё же пришёл — прерывистый, неглубокий. Он проснулся посреди ночи — от чувства пересохшего горла и непонятного, вязкого напряжения, застрявшего где-то под грудной клеткой. Дом спал — или делал вид. Часы отмеряли время глухими, осторожными ударами. Джисон вышел на кухню, не включая свет, взял из шкафа стакан, налил воду. Металл крана лизнул тишину. Когда он уже собирался вернуться, из-за полуоткрытой двери в гостиную донёсся голос отца: — Это что, по-твоему, нормально? Залететь от кого-то, кого даже не знаешь толком? - Я не понимаю, как он мог позволить себе такое. Это… безответственно. Даже для омеги, - голос матери. — Он не мальчик. Ему не девятнадцать. Это не срывы юности. Это осознанный выбор. Или он так думает. Он говорит, что не просит ничего. Но как будто ждёт, чтобы мы это одобрили. Чтобы мы обрадовались. А как? Мы не поддерживаем безрассудства. Особенно, когда от него зависит не только он. В прошлый раз он сбежал и вернулся с диплом по музыке, а сейчас он приходит с этой новость, с этим животом, и без всяких объяснений требует, чтобы мы это приняли. Пауза. Долгая. Слова падали глухо, будто в воду. Не с ненавистью, но с равнодушием, от которого щемило сильнее. Джисон застыл. Он не хотел слушать. Не хотел слышать, как его разбирают между собой — без него, будто он всего лишь проблема, не человек. — Я просто не понимаю, — тихо сказала мать. В её голосе не было истерики, только сдержанное, усталое недоумение. — Почему он не… почему он не прервал? — Потому что он всегда всё делает по-своему, — сухо ответил отец. — Всегда думает, что лучше знает. Он решил, что справится. Даже не посоветовался. — Но ребёнок, — прошептала мать. — Это же не просто… Это вся жизнь. Ответственность. Он же не знает, кто этот альфа. Они не пара. Почему он решил, что справится один? — Потому что не хочет выглядеть слабым. Или хочет что-то доказать. Может, нам. Может, себе. Может, этому альфе, который, скорее всего, исчезнет через месяц. — А если нет? — голос матери дрогнул. — А если этот человек рядом? Что тогда? Он доверится? Отдаст себя? Ему же тяжело быть открытым, даже с нами. А тут — чужой альфа. Ребёнок. Что он делает?.. Снова тишина. — Он даже не плакал сегодня, — шептала мать, как будто про себя. — Просто стоял. Говорил спокойно. Будто заранее знал, что мы ничего не примем. Как будто уже попрощался. С нами. — Может, и попрощался. Джисон закрыл глаза и вздохнул. Он вернулся в комнату. Закрыл за собой дверь. Лег на кровать. Ребёнок в нём не шевелился — и всё же он положил руку на живот, будто хотел сказать кому-то третьему: всё в порядке. Мы сами справимся. Слова не жгли, как раньше. Он слышал их — ясно, болезненно — но не ломался. Потому что теперь у него было нечто большее, чем ожидания родителей. У него был выбор, сделанный не вопреки, а ради. Ради того, кто растёт внутри. Ради себя, которого он наконец принял. Эти слова ничего не разрушили. Потому что он больше не нуждался в их принятии так, как раньше. Он уже знал, кто он — и кем не станет, чтобы им стало легче. Он не мог сказать, что не больно. Было. Но иначе. Не остро, а глухо — будто старая рана, которую затянуло, но при перемене погоды снова начинало ломить. Не потому, что хочется обвинять. А потому что всё-таки надеялся. Где-то внутри, глубоко — надеялся, что родители увидят в нём не ошибку. Что он не станет для них только цепочкой неправильных решений. Но их мир был тесен. Построен на строгости, на правильных ролях и привычных маршрутах. В их мире не было места ни музыке, ни другому выбору тела, ни ребёнку от альфы, которого он даже не называл партнёром. И всё же он не сожалел. Он чувствовал, как тихо, почти незаметно, в нём растёт что-то другое. Не упрямство. И не обида. Сила. Та, что не требует одобрения. Не просит прощения за то, что хочет жить по-своему. Сила остаться верным себе. Он подумал о Минхо. О том, как тот молча застегнул ему куртку, как подал руку, когда Джисон молчал, как в машине переплел их пальцы — просто, без слов. И впервые за долгое время Джисон почувствовал, что где-то, пусть не в этой комнате, не в этом доме — его видят. На самом деле. Без схем, ожиданий и ярлыков. Не как кого-то, кто ошибся, а как человека, который сделал выбор. Они с Минхо сделали выбор, и они будут ему следовать. Он знал, что Минхо тоже боялся. Но он не сбежал. Не отвернулся. Он остался, и этим всё сказал. Они оба не планировали этого. Не ждали, не стремились. И всё же, когда реальность стала громче всех возможных "если", они сделали выбор. По-разному, но к одной точке. Выбор быть. Рядом. С ребёнком, с друг другом. С собой. И теперь у этого выбора не было обратного хода. Не потому, что нельзя, а потому что не хочется. Потому что в нём впервые было что-то, что напоминало дом. Пусть не с родителями. Пусть не в Инчхоне. Но с тем, кто взял его за руку не тогда, когда было красиво, а тогда, когда было страшно. Джисон ещё раз коснулся живота. И в этой тишине, в чужом доме, посреди чужой ночи, он понял, что впервые по-настоящему верит: они справятся. Потому что больше они не одни.

***

Сеул встретил его пасмурной, сизой дымкой. Лёгкая морось ложилась на стекло, размывая свет фар и вывесок. Джисон смотрел в окно автобуса, но почти ничего не видел — взгляд будто проходил сквозь город, как сквозь плотную вуаль. Он был вымотан не дорогой, а тишиной, что осталась после разговора с родителями. Той самой, что осталась между ним и родителями. Тяжёлой, холодной, растянутой, как пауза перед чем-то, что так и не произошло. Они не кричали. Не обвиняли. Но именно эта сдержанность ранила больше. И чем дальше он был от Инчхона, тем легче становилось дышать. На станции его ждал Минхо. В одной руке — стакан с чем-то, скорее всего это был чай. В другой руке — тёплая куртка, перекинутая через плечо. Он заметил Джисона и улыбнулся. Тихо, беззвучно. Так, будто тот просто вышел на минуту, а не уезжал на несколько дней. — Холодно, — сказал Минхо, глядя на него чуть внимательнее. Голос его был ровным, тёплым, как всегда, когда он хотел сказать больше, чем звучало в словах. Он протянул куртку — и, не дожидаясь согласия, аккуратно накинул её Джисону на плечи. Подогнул ворот, поправил капюшон. Пальцы коснулись шеи, и Джисон чуть вздрогнул — не от холода, а от нежности, к которой всё ещё не привык. — Я же в своей, — пробормотал он, неуверенно. Куртка Минхо была тяжёлой, пахла чистотой, немного коньяком и чем-то родным. - Так будет теплее. Совсем скоро уже закончится осень, и холода будут еще сильнее. Я не хочу, чтобы ты замерз и заболел, - он не смотрел в глаза, не подталкивал, не улыбался шире, чем нужно. Но всё его присутствие было заявлением: ты не один. Джисон опустил голову, как будто хотел спрятаться. Куртка будто обняла его, впитала часть усталости. Он сделал вдох, и только тогда понял, как сдерживал дыхание весь путь назад. Сейчас можно было дышать. Минхо молча взял у него сумку, другой рукой подхватил стакан и протянул ему. — Он должен быть еще горячим. Я купил его совсем недавно. — Спасибо, — выдохнул Джисон. Его голос прозвучал хрипло, но спокойно. Они шли по мокрому асфальту молча, но тишина между ними уже не была тяжелой. Скорее, спокойной. Обволакивающей, как мягкий плед, в который заворачиваешься после холодного дня. Джисон немного сутулился под тяжестью чужой куртки — но внутри, странным образом, становилось легче. Минхо открыл пассажирскую дверь, жестом предложив сесть первым. Завёл машину, включил печку, и салон начал медленно наполняться теплом. — Ты сильно устал? — спросил он, когда они выехали со станции. — Угу. Но в основном — морально. — Ну, тогда нам тебя срочно надо лечить вкусным обедом, кошачьим мурчанием и полным отсутствием социальных контактов. — Ты всегда так конкретен в подходе к восстановлению психики? — Абсолютно. У меня целая система. Могу выслать в PDF. — Лучше в аудио. Мне так удобнее. Они переглянулись и коротко рассмеялись. Смех вышел хрипловатым, с примесью усталости, но он вдруг стал лучшим доказательством того, что Джисон вернулся. Не просто в город, не просто в чьё-то пространство, а к кому-то. Они ехали под шелест шин по мокрой дороге. За окнами — мигающие огни, ноябрьская сырость, редкие прохожие с зонтами. И в этом уютном, случайном, почти бессмысленном разговоре было что-то важное. Джисон откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза на мгновение. В салоне машины было тепло и пахло коньяком. Этот запах был успокаивающим. Не ассоциировался ни с вечеринками, ни с напыщенными образами, ни с деловыми встречами, где толстые дяденьки в костюмах попивают коньяк в снифтере и курят сигары. Скорее — с чем-то взрослым, основательным. Надёжным. Он пробирался сквозь усталость и напряжение, оседал где-то в груди и расправлял внутренние зажимы. Джисон глубже втянул воздух. Не прячась, не притворяясь. Запах Минхо всегда действовал на него так — чуть медленно, с отложенным эффектом. Как лёгкое прикосновение, которое чувствуешь и через минуту. Он открыл глаза и повернулся чуть в его сторону, не глядя прямо, а лишь уловил его профиль боковым зрением. Когда Джисон смотрел на него вот так — украдкой, через свет и тени, — сердце всегда будто на мгновение сбивалось с ритма. Не от страсти, не от страха. От какого-то глубокого, тревожно-тёплого чувства, которое росло в нём медленно, почти незаметно, но неумолимо. Он не мог объяснить, почему именно так на него действует этот профиль, этот изгиб бровей, линия губ, лёгкая складка между бровями, когда Минхо сосредоточенно смотрит на дорогу. Наверное, потому что в этом лице было всё, что Джисон боялся желать всерьёз: спокойствие, надёжность, честность. Кто-то, кто рядом не потому, что надо, а потому что хочет быть. - Тебе нравится твой запах? – неожиданно спросил Джисон. - В каком смысле? – Минхо на мгновение оторвал взгляд от дорого и посмотрел на него. - Ну… твой запах… коньяка. Я имею ввиду… ты не пьянеешь от него? Ты же ощущаешь его сильнее, чем остальные люди, и он всегда с тобой. Мне стало интересно, пьянел ли ты от своего запаха? – Джисон неловко поджал губы и начал теребить заусенцы на пальцах. Минхо бросил на него короткий, прищуренный взгляд — с тем самым выражением, которое появлялось у него каждый раз, когда он пытался понять, серьёзен ли Джисон или это очередной странный виток его логики. - А ты бодришься от своего запаха кофе? Джисон усмехнулся, почти беззвучно: - Нет, - а потом покивал головой. - Я понял к чему ты клонишь. — Это не про пьянство. Скорее, про привычку. Как если бы ты с рождения жил в доме, где на стенах пахнет дубом и старой бумагой. Перестаёшь замечать, но потом кто-то приходит — и говорит, что у тебя тут уютно, — спокойно ответил Минхо. Джисон замолчал, глядя на его руку на руле. Чёткие линии пальцев, костяшки, чуть вывернутые жилки. Он вдруг понял, что слушает не столько ответ, сколько сам голос — низкий, спокойный, с чуть хрипловатым оттенком, который всегда заставлял его внутренности реагировать с замедленным эхом. — А тебе нравится мой запах? — вдруг спросил Минхо. Джисон чуть не уронил свой стакан с чаем. — Что? — Ну, ты же спрашивал первым. Я отвечал честно. Теперь твоя очередь. Он почувствовал, как вспыхнули уши, и быстро отвёл взгляд к окну, делая вид, что поглощён потёками воды на стекле. — Я же говорил уже, — выдохнул он, едва слышно. — Ты говорил, что мой запах тебя успокаивает. Это разные вещи, - Минхо не отставал. - Да… Нравится, - прошептал омега так тихо, надеясь, что Ли его не услышит. Конечно же, он его услышал. — Так, — кивнул Минхо, довольный, — это значит, я всё ещё выигрываю в нашем странном соревновании по феромонной симпатии. — Как ты вообще… — Джисон качнул головой, усмехнувшись. — Умудряешься говорить такие идиотские вещи так, будто они научно обоснованы? — Потому что я — воплощение науки. Живая биология. — Ты ненормальный, — пробормотал Джисон, но в голосе его была улыбка. Минхо ухмыльнулся и протянул руку, мягко коснувшись его пальцев. — Зато ты улыбаешься. — Это просто нервный тик. — Оу… — Минхо нахмурился с преувеличенной серьёзностью. - Тогда тебе срочно надо что-то сделать с твоей неспособностью контролировать мышцы лица. Я не хочу, чтобы наш ребенок дергался так же, как ты. Джисон захохотал. Смех вырвался внезапно, коротко, но с искренним облегчением, как будто в груди что-то отпустило. — Боже, ты просто… — Он закрыл лицо ладонью. — Ужасен. — Я честный, — возразил Минхо. — Генетика — серьёзная штука. Надо с тобой поработать, пока не поздно. Может, ещё и с осанкой. А то он будет не улыбаться, а нервно сутулиться везде. — Если он будет похож на тебя, — сказал Джисон, вытирая глаза, — то просто родится сразу саркастичным и с вечной ухмылкой. — Ну, лучше так, чем вечно напряжённым, как ты. У нас же не военный лагерь, Джи. Здесь никто не будет заставлять тебя маршировать строевым шагом. Хотя… — он чуть повернулся к нему, с полушутливым заговорщицким выражением, — если хочешь, я могу заказать тебе униформу. Такой, знаешь, стилизованный домашний командир. С фартуком. И звездой на груди. Джисон рассмеялся в голос. — Ты чокнутый. — И ты сам выбрал залететь от меня, так что это уже твоя проблема, а не моя. — Это не совсем был выбор… — Подробности, подробности, — отмахнулся Минхо. — В любом случае, ребёнок уже обречён на наследственный сарказм и склонность к пассивной агрессии. Но с хорошими щёчками. Это важно. — Щёчки? — Само собой. Ты видел свои в зеркале, когда спишь? Как два рисовых пирожка. Уж прости, но я делаю ставки на то, что ребёнок будет пухлым и щекастым. — Знаешь, — сказал Джисон, закатывая глаза, — я только что почти расчувствовался, а ты всё испортил. — Нет, я сделал всё лучше. Вот так и будем жить — ты драматизируешь, я шучу, ребёнок спит в коробке из-под лапши. Всё, как в лучших семьях. — Это… отвратительно. — Это — жизнь, — парировал Минхо. — Добро пожаловать в неё, Сон-а. И Джисон, несмотря на все попытки удержаться, всё равно снова усмехнулся. Тихо. Тепло. Словно впервые за долгое время позволил себе поверить, что, может быть, и правда всё не так уж плохо.

***

Квартира Минхо была просторнее, чем у Джисона. Наверное, потому что это действительно была полноценная квартира — с отдельной спальней, уютной гостиной, застеклённым балконом и светлой кухней. Имелась даже комната для кабинета, но Минхо сказал, что он, в основном, хранит там всякое барахло. Джисон снял куртку в прихожей, почувствовав, как тепло квартиры мгновенно окутало его плечи. Минхо прошёл вперёд, сбрасывая кроссовки, и бросил через плечо: — Располагайся. У меня тут всё человечно. И немного по-кошачьи. На полу в гостиной валялись игрушки для котов. Один из них уже выглядывал из-за кресла с крайне недоверчивым выражением морды. Второй лениво тянулся на подоконнике, как будто приход Джисона был частью обыденного расписания. Третий пока не появился. - Садись, - Минхо кивнул на диван. - Сейчас коты подойдут и начнут церемонию принятия. Если переживёшь — будешь считаться почти своим. — Это угроза? — Это коты. С ними никогда не знаешь, - он пожал плечами. – Есть пожелания на обед? Хочешь суп? Пасту? Мясо? Овощи? — Это вот такое обслуживание в вашем ресторане, шеф Ли? – Джисон вздернул бровь, с трудом скрывая улыбку. – А как же основное меню? Барная карта? Десертное меню? Минхо поставил руки в бока, глядя на него с видом обиженного мэтра кулинарии. — О, извините, сэр. У нас сегодня авторский вечер. Шеф сам выбирает блюда в соответствии с душевным состоянием клиента. — А если клиент захочет, например… трюфельный ризотто? — Тогда шеф закатит глаза, поставит вариться рис и весь вечер будет бубнить про неблагодарных гостей с завышенными ожиданиями. А утром оставит на столе лапшу быстрого приготовления в знак пассивной агрессии. — Звучит, как опытный профессионал. — Я ведь говорил: живу по высоким стандартам. Только самые качественные обиды. Джисон усмехнулся, откинувшись на спинку дивана. — Тогда я доверяю интуиции шефа. Пусть решает сам. Но если будет остро — учти, у меня сейчас чувствительная душа. И желудок. Я могу заблевать тебе весь твой пол. - Нашел чем пугать. У меня три кота. Они тренируют меня с момента въезда. Я уже не пугаюсь ни звука рвоты, ни его расположения в пространстве. — А зрелище? — После того, как я нашёл сюрприз в тапке в четыре утра — зрелище меня не волнует. У меня глаз выработал иммунитет. Джисон тихо хмыкнул, не сдержав смех. — Думаешь, я не смогу переплюнуть твоих котов? — Один из них однажды ел свои игрушки и потом сблевал их под диван. Второй — предпочитает делать это строго на ковёр. А третий — делает вид, что ничего не произошло, и продолжает сидеть на окне, как будто невинный голубь. Так что, прости, но ты просто на стадии новичка. - Звучит как секта. - Так и есть, - хмыкнул Минхо. – Можешь пока осмотреться или поиграть с котами. Я позову тебя, когда еда будет готова. Джисон кивнул и оставил его в гостиной на диване. Спустя некоторое время с кухни послышались различные звуки открывания шкафчиков. Дом Минхо чувствовался… не идеальным, но настоящим. Уютным в деталях. Где-то на подоконнике стояла старая глиняная фигурка совы, рядом с книгами — рамка с фотографией трех пушистиков вместе с их хозяином. На спинке дивана — тёплый плед, немного сбившийся, как будто только что кто-то под ним дремал. Серый кот лениво выбрался из-под кресла и направился к нему с важным видом. Джисон присел, осторожно протянул руку. Кот вильнул хвостом и, не раздумывая, ткнулся в ладонь лбом. — Ну привет, — прошептал Джисон. – И как тебя зовут? Кот, вальяжно потянувшись, никак не ответил — только замурчал громче, словно это и было его имя. Потом развернулся, будто не терпелось показать что-то важное, и неспешно направился в сторону кухни, уверенный в том, что Джисон последует за ним. — Ага, значит, ты ведёшь. Ну ладно, я доверюсь тебе, — вздохнул Джисон, вставая. Он шагнул следом в тишине, лишь с лёгким поскрипыванием паркета под ногами. Кот время от времени оглядывался, как будто проверяя, идёт ли он за ним, и подталкивал хвостом, если Джисон замедлялся. На кухне Минхо как раз вытирал руки о полотенце, когда они появились в дверях — Джисон и его новый проводник. — О, тебя уже завербовали, — сказал Минхо, усмехнувшись. - Можно сказать и так. Как его зовут? - Дори. Он младшенький среди моих пушистиков, - Минхо наклонился и почесал Дори под мордочкой, на что тот стал громко мурлыкать и сильнее тереться об ладонь Минхо. — Понятно, кто тут король, — заметил Джисон, наблюдая за этой сценой. — Тебе вообще можно ревновать, или у вас открытые отношения? — У нас уважительная договорённость, — невозмутимо отозвался Минхо, поднимаясь. — Он получает ласку, я — тишину. Ни у кого нет претензий. И, главное, он не требует эмоциональной поддержки в три ночи и не задаёт сложных вопросов про будущее. — Это пока, — пробормотал Джисон, всё же присев, чтобы ещё раз провести рукой по мягкой шерсти Дори. — Ещё немного, и он начнёт спрашивать, почему ты не приносишь домой нормальный тунец. Минхо рассмеялся, поднимаясь и возвращаясь к плите: — Вот тогда и поговорим о семейной терапии. - Кажется, я начинаю понимать, почему ты такой странный. - Я не странный, - возмущенно проговорил Минхо и обернулся к Джисону. - Ты странный. - Нет. - Да…Но… Мне нравится всё странное, - Джисон пристально посмотрел на Минхо в ответ. Минхо замолчал. Его пальцы чуть сжались на ручке ложки, которую он держал, будто тело отреагировало быстрее, чем разум. Он быстро-быстро захлопал глазами, смотря на него со смесью шока и удивления. - Ты… Ты только что… сказал, что я тебе нравлюсь? — прошептал он трагическим шёпотом. — Подожди. Подожди. Мне нужно сесть. Он повернулся, сделал шаг в сторону, сел на стул, положил ложку на стол и с пафосом уставился в потолок. — Я не готов. Это слишком. Вот так заканчиваются мои дни холостяцкой свободы? Ты мне нравишься? Боже, Джисон, ты хотя бы предупредил. Я бы приготовил что-то праздничное. - Что ты несешь? Я не говорил, что ты мне нравишься, - в недоумении воскликнул Джисон. – Я сказал, что мне нравится странное. - А за секунду до этого ты назвал меня странным. Это значит, что я тебе нравлюсь. И вообще-то, это же не по канону, - надулся Ли. — По какому ещё канону? — По моему личному! — драматично воскликнул Минхо, указывая ложкой в потолок. - Где романтика, где замедленные съёмки, где фон с падающими лепестками сакуры? — Минхо, мы в твоей кухне. Тут максимум падает кошачья шерсть. И вообще. Я имел ввиду то, что мне нравятся странности. Я нахожу их забавными и немного милыми. Минхо медленно и с выражением глубочайшего потрясения прошептал: - О Боже. Ты считаешь меня милым. И забавным. — Нет, стой, это не… — Ты думаешь, я милый?! — Минхо прижал руку к сердцу. — Джисон, ты осознал, что теперь нам придётся вместе растить ребёнка и у нас будет семейный плед и подписанные кружки? — Что?! Подожди. Какие кружки? — С надписями "Папа, который не готовит" и "Папа, который готовит". — Минхо… — И, возможно, у нас будет табличка у двери — "Дом, где живёт любовь". Или хотя бы кот. — У тебя уже три кота! — Значит, табличка будет говорить: "Дом, где живёт любовь и очень много шерсти". — Минхо, остановись. Сейчас же. — Уже поздно, Джисон. Ты назвал меня милым. Это было началом конца. Джисон уронил голову на руки и простонал сквозь смех: - Я жалею, что сказал это. - Никогда не жалей о своих чувствах, — сказал Минхо уже тише, без драмы. Он встал со стула, обошёл стол и легко, почти неуверенно, обнял его сзади, склонив подбородок к его плечу. — Особенно если это касается меня. Я редкий экземпляр. Почти коллекционный. — Коллекционный? — хрипло выдохнул Джисон, не поднимая головы. — Тебе точно нельзя заводить ребёнка. У тебя уже сейчас самооценка, как у премиального рисоварочного аппарата. — Во-первых, спасибо, — хмыкнул Минхо. — Во-вторых, я считаю, что ребёнок заслуживает харизматичного родителя. И хотя ты очень стараешься быть хмурым, у тебя уже не получается. Джисон чуть приподнял голову, всё ещё улыбаясь, и обернулся к нему через плечо. Его глаза были мягче, чем обычно. Светлее. — Это потому, что ты неисправим. Минхо не возразил сразу. Только улыбнулся — мягко, без привычной ухмылки, и, не отпуская его из объятий, прошептал: — Зато ты всё равно здесь. С неисправимым мной. Значит, не всё так плохо, да? Джисон выдохнул и повернулся лицом к Минхо. — Да, не всё. Они стояли так близко. Мир будто сузился до узкой полоски света, скользнувшей через кухонное окно, до тепла рук, до взгляда, который нельзя было не поймать. Минхо чуть наклонился — неуверенно, медленно, словно проверяя, не исчезнет ли всё это, если он двинется слишком резко. Его взгляд скользнул по лицу Джисона и задержался на губах. Джисон не отпрянул. Он не отвернулся, не напрягся — наоборот, чуть подался вперёд, навстречу. Неуверенно, будто его тянуло ближе не тело, а что-то глубже, под кожей. Воздух между ними стал густым, будто наэлектризованным. Джисон чувствовал, как щекочет кончики пальцев. Всё замедлилось — дыхание, мысли, даже свет казался теплее. Почти как в тех сценах из старых дорам, где всё заканчивается первым поцелуем. Где достаточно одного взгляда, чтобы стало ясно: это не просто момент — это точка, из которой всё меняется. Минхо остановился, не касаясь, всего в нескольких сантиметрах. Смотрел, как будто без слов спрашивал разрешение. А Джисон не ответил — не мог, дыхания не хватало. Он просто остался — рядом, ровно на том же расстоянии, как будто мир держал их на тончайшем краю в неизвестность. И в этот самый момент, когда всё наконец стало по-настоящему тихо и близко, — ПШШШШ! Шум плиты разорвал напряжение, как вздох в зале перед развязкой, как будильник в самом сладком сне. — Твою мать! — выругался Минхо, отскочив к плите. Джисон резко моргнул, будто вынырнул из тёплой воды, и уставился на его спину, не сразу соображая, где он, кто он и что только что почти произошло. - Я… я схожу… руки помою, - голос его дрожал, а сам он пулей вылетел в коридор и влетел в ванную. Дверь ванной закрылась с лёгким щелчком, но звук этот показался Джисону оглушительным. Он привалился к ней спиной, опуская голову, как будто только теперь позволил себе дышать по-настоящему. Лоб был горячим, дыхание — сбивчивым, а сердце… оно будто забыло, как биться ровно. — Что я творю?.. — прошептал он, не в силах сдержаться. Его отражение в зеркале выглядело так, будто он только что пробежал марафон. Щёки горели, глаза блестели, но не от слёз, а от переизбытка всего: ощущений, эмоций, невозможности поверить, что он почти… что они почти… Он плеснул холодной водой на лицо, но и она не помогла. Она не могла стереть тепло, что до сих пор ощущалось на коже — фантомное, будто Минхо всё ещё стоял рядом, дышал в сантиметре, ждал… ещё чуть-чуть. «Ты не должен был… Ты… Ты просто на эмоциях. Это всё гормоны. У тебя просто были кошмарные два дня, а с Минхо безопасно и спокойно. Просто твой мозг заклинило и всё. Ты пришел сюда по просьбе Минхо. Всё хорошо.» Он судорожно вдохнул, сжал края раковины, будто вцепился в неё, чтобы не упасть в собственные мысли. Всё, что он так долго сдерживал — всё, что закрывал в себе под замки, — с Минхо стало расплываться. Чувства, которых не должно было быть, выходили наружу — настойчиво, мягко, почти нежно. Он не планировал этого. Они не планировали этого. Но почему тогда, когда Минхо наклонился, он не отпрянул? Почему не остано вил? Почему сердце замирало не от страха, а от ожидания? — Боже… — выдохнул Джисон, чувствуя, как вспыхивает заново. Он прикрыл лицо ладонями, будто пытаясь спрятаться от самого себя. Он был растерян. Он был испуган. Он был на грани. Но он хотел этого. Хотел бы… если бы не испугался.