Не за морями

🎶Ах, чудо есть на свете —

Лучше места в книге не найти.

Здесь она принца встретит, 

но лишь в третьей части вновь сойдутся их пути.

 

POV: Ирина

 

Каждый день в лагере — это маленькая жизнь. За сутки здесь успевает случиться столько, сколько в обычной жизни и за месяц не происходит! С утра машешь руками на зарядке, через час рисуешь очередной плакат, потом слушаешь лекцию, потом репетируешь с отрядом сценку, потом ведешь кружок по бисеру, потом объявляешь конкурс… ой.    Ярким и красочным калейдоскопом событий пролетает первая неделя смены, и я поверить не могу, что время мчится так быстро. Хочется замедлиться, прожить каждую минутку со всей силы.    Кажется, если зажмурится — можно пропустить целый день, а то и несколько. Страна чудес. Как у Алисы, да? Чтобы только оставаться на месте нужно бежать со всех ног, а чтобы куда-то попасть надо бежать как минимум вдвое быстрее.    И мы с Сашкой бежим! Прямо сейчас, например, в столовую. Засиделись над сценарием концерта, рисковали вообще остаться голодными, через десять минут дежурные начнут убирать со столиков.    Шумно, пахнет компотом и супом. Все сидят согласно табличкам с номерами отрядов, а мы идем за стол для работников лагеря. Какое счастье, что нас дождались и первое, и второе — я проголодалась так, будто вагоны разгружала. Съедаю все быстрее Сашки, а она еще и болтать успевает.    Хочется взять крошечную передышку от лагерных дел, поэтому слушаю только краем уха, глазею по сторонам. Вот Юлька успокаивает старший отряд, вот Вадик несет добавку компота, а вот… Миша Степнов присаживается на корточки перед девочкой, которая отказывается есть суп, и тихонько с ней говорит.    Он вожатый пятого отряда, самого младшего из всех, хотя детьми этих ребят можно назвать условно — самому младшему уже четырнадцать. Степнов сейчас выглядит таким заботливым, словно старший брат для этой девчонки. Не то, что на вечерних огоньках и планерках! Там он другой. Самодовольный, даже нахальный, окруженный вниманием своей свиты — собрал вокруг себя поклонниц и радуется. И почему меня это так злит?    Наверное, потому что я не могу понять — какой из этих Степновых настоящий! Миша протягивает девочке ложку и, видимо, она соглашается попробовать суп. Он улыбается, гладит ее по плечу, а потом оглядывается, словно кто-то его позвал, и смотрит… снова смотрит прямо на меня.   — Макеева! — Сашин голос возвращает в реальность. — Хватит в облаках витать! Я тебе про плакаты толкую.    — А? Нарисуем, конечно. Прямо сейчас и пойдем.   Очень надеюсь, мой ответ был в тему. Саня вскидывает брови, но никак не комментирует. И слава Богу. Тем более Миша уже отвернулся. Поднимаюсь на ноги, собираю посуду со стола и со всех сил стараюсь выбросить всю эту ерунду из головы.    До очередной игры в гляделки у меня получается. Не знаю, делает ли Степнов это с остальными, но я… мамочки, я просто замираю от его взгляда. Мне вообще начинается казаться, что Миша меня преследует.    Хотя это не так, конечно — с чего бы? Просто лагерь у нас маленький.    Вот, например, на следующую планерку он приходит сонным и растрепанным, но ловит мой взгляд сразу, как заходит в аудиторию. Отводит глаза только, когда рядом садится Инга Никитина — куда же без нее? — и снова смеется, будто он сборник анекдотов на ножках.    Неприятная она какая-то… холодные глаза, тонкие губы, длинный нос — похожа на хищную рыбу. Селедка! Зато фигура шикарная: длинные ноги, узкая талия, красивые женственные изгибы. Я на фоне нее тринадцатилетний мальчишка.    С другой стороны, моя Светка — красавица! Выходит, и я ничего?    — Макеева! — Саня машет рукой перед моим лицом. — Ты снова куда-то улетела. На завтрак пора, все уже разошлись.    Смотрю по сторонам — и правда, в аудитории остались только мы. Вот это замечталась, задумалась. Пора прекращать это дело, а то Светличная запишет меня в дурочки, а я пропущу всю лагерную жизнь.    Тем более, она бьет ключом. Солнце поднимается высоко-высоко, на небе — ни единого облачка. После завтрака успеваем на лекцию для старших отрядов. На доске лектор выводит мелом тему: «Друзья по планете: молодежь стран соцлагеря», мы помогаем раздать листочки, садимся с краю.    Пока он уверенно и громко рассказывает о быте и молодежных движениях жителей Чехословакии и ГДР, ребята зевают и смотрят в окно — конечно, всем куда больше хочется оказаться наслаждаться летом. Но они по крайней мере не шумят и не хулиганят — редкое спокойствие для лагеря.    Спустя полтора часа лекция заканчивается. Становится так душно, что мы с Сашей понимаем — лучшего времени для похода на озеро не найти. Забегаем в домик переодеться, берем полотенца и по тропинке через хвойный лес выходим к озеру.    На солнце вода блестит, словно расплавленное серебро. Берег песчаный, кое-где проглядывают островки зеленый травки, тут и там разложены разноцветные полотенца. Здесь уже оживленно — отряды купаются по графику, и пока старшие сидят на лекциях, младшие вовсю резвятся в воде.    — Ира, Саша! — кричат девчонки из пятого. — Давайте к нам!    Все вместе они стоят по грудь в озере и перебрасывают друг другу большой надувной мяч. Разумеется, и вожатый с ними. Оборачивается, машет нам, а потом подпрыгивает и ловко отбивает мячик.    Почти начинаю хныкать, но вовремя затихаю — не хочу, чтобы Светличная спрашивала. Но почему опять он? Почему Миша везде, куда бы я не пришла? Причем сюда мы пришли позже, а значит — я сама его преследую.   Взгляд на пару секунд замирает на его голом торсе. И когда успел загореть? Ездил куда-то перед лагерем? И сколько кубиков, мамочки. Нельзя так пялиться, Макеева, совсем нельзя!    Сашка бодро снимает с себя сарафан и бросает его на полотенце, а я касаюсь своих щек — чувствую, какие они красные. Пожалуйста, пусть все решат, что это солнечный ожог! По коже пробегают мурашки — раздеваться на людях я совсем не привыкла, хоть купальник у меня и закрытый, но… чувствую я себя совсем голой. Поскорее бы оказаться в воде.    Ступая босыми ногами по разогретому песку, доходим до озера. Дно мягкое, немного вязкое, а вода с берега казалась теплее, поэтому я непроизвольно задерживаю дыхание, втягиваю живот и обхватываю себя руками. Саня, визжа от холода, бежит вперед и сразу ныряет, поднимая тысячи маленьких брызг. От них я морщусь, зато быстрее привыкаю к прохладе, и уже через пару минут встаю в круг вместе с остальными. Мяч летает туда-сюда, мы по очереди выпрыгиваем из воды, чтобы его отбить, я всеми силами стараюсь контролировать себя и не смотреть на Степнова. Но в один момент контроль отключается. И Миша в ту же секунду поворачивается ко мне.    Секунда, другая, третья…    — Ой! — кричит он, потирая лоб, в который прилетел мячик. — Сейчас я кому-то…    Все дружно смеются, Степнов хватает мяч и бежит туда, откуда он прилетел, во все стороны летят бирюзовые брызги.    — Смотрю, не одна ты в облаках витаешь, Ирка, — фыркает Сашка, наклоняясь к моему уху, но я только отмахиваюсь — подумаешь, пропустил один мяч. Что здесь такого?   В общем, как ни крути, Мишка становится местной звездой, и к концу первой недели я нехотя привыкаю к его постоянному присутствию.    Уже несколько дней мы со Светличной готовимся к первому большому концерту — каждый отряд ставит номер. Начальник смены взял с нас честное слово, что будет «прямо ух!», поэтому облажаться нельзя.    С самого утра берем корзинку с красками, ватманы и кисти и бежим к уличной сцене. Дорожка тянется между разноцветных домиков, перед которыми расцветают клумбы и зеленые деревья. Солнышко поднимается высоко, жарко становится даже в легком сарафане. Какой все-таки красивый у нас лагерь!   Уличная сцена — невысокий подиум перед танцплощадкой. На верхней балке висит бордовый занавес, дальняя стена обита светлым деревом. Выглядит солидно, но совсем не празднично — это нам и предстоит исправить.    — Давай прямо здесь сядем, — говорит Сашка, кивая на сцену. — Солнце краски мигом высушит.   — «Таланты нашей смены» рисуем красным ? — спрашиваю, склонившись над первым плакатом.    — Ага, — кивает Саня. — А какой лозунг лучше: «Лагерь — наш дом» или «Вместе к новым свершениям»?   — Первый звучит добрее. И без пафоса.    Работаем в полной концентрации: вырисовываем яркие буквы, обводим фломастерами, добавляем звездочки по краям. Один плакат у Сашки получается особенно симпатичным — на нем улыбающийся кот и надпись «Не зевай — в делах помогай!».    Я будто снова в школьном кружке — рисую в свое удовольствие, болтаю и хихикаю с подругой, не переживаю ни о чем, кроме вечернего концерта.    — Хочешь вырезать флажки? — спрашиваю Светличную. — Или будешь делать фонарики?    — Давай флажки. Они попроще.   Улыбаясь, вручаю ей цветную бумагу, а сама забираю пачку серебристых листов.    — Так, давай пройдемся по номерам… — орудуя ножницами, говорит Саня. — Сначала третий отряд танцует, потом девочка из пятого читает патриотический стих. Куда вставим хор?    — Думаю, после стихов. Песня грустная, стихи трогательные. Чтобы не перебить настроение.     — А сценку?    — Тогда сценку после танца.    — Гениально!    Смущенно опускаю глаза. Скажет тоже! Но, честно говоря, мне такие слова очень приятны. Сашка ведь и сама невероятно умная и деятельная, мне очень повезло встретить ее здесь! Мы словно знакомы несколько лет — так легко нам вместе работается.    Конечно, это не Светка, но… я впервые думаю — может, и хорошо, что не Светка?   — Нам бы теперь всю эту красоту развесить, — говорит Саша, поднимая ленточку с флажками. — Без помощников не обойдемся.    Она чешет затылок, оглядывается по сторонам и замечает парня в вожатской рубашке:  — Эй, Юрка! Помоги нам сцену украсить!    Он подходит ближе — симпатичный, чуть лопоухий, с веселой ухмылкой.    — А что мне за это будет? — спрашивает.   — Никому не скажу, что ты прогулял структуру комсомольских организаций! — Саня строго щурится. — Сбегай только, возьми еще кого-нибудь из парней покрепче. И стремянку захвати.    Юрка, покачав головой, уходит, а мы переглядываемся и смеемся — вот же попал. Называется: не в том месте, не в то время.    Когда он скрывается за поворотом, встаем на ноги и начинаем распределять украшения — блестящие фонарики будут висеть по краям, ленточку с флажками прикрепим к занавесу, плакаты — к дальней стенке.   — «Таланты смены» повесим над сценой? — киваю на верхнюю балку. — Если ребята дотянутся.    — Обижаете! — звучит за спиной голос Юрки.    Ничего себе, быстро он обернулся! Я смотрю назад и почему-то ощущаю почти невесомый укол разочарования. Рядом с Юрой — Женя, вожатый второго отряда. Сильный, высокий, держит в руках стремянку, но… кажется, я хотела увидеть кого-то другого.    Кручу головой, чтобы стряхнуть это ощущение, и принимаюсь за работу вместе с остальными. С такими помощниками дело идет быстро, они ловко забираются наверх, еще и болтать успевают. Сначала обсуждают футбольные команды и матчи, потом переходят к лекциям, и вдруг — я слышу знакомую фамилию.    — Ты пропустил, как Степнов с методистом закусился, — усмехается Женя. — Такое было!   — На тему? — лениво тянет его друг.   — Что важнее для молодежи: дисциплина или личная инициатива?    — А чего спорить-то? Без дисциплины анархия будет, — Юра спрыгивает со стремянки. — У них инициативы хватит только дрыхнуть полдня и в озере плескаться до посинения.    Тихонько смеюсь — забавно слышать это «у них» от парня, которому едва исполнилось двадцать.    — А ты как думаешь, Ир? — беззлобно спрашивает Женя, заметив мою улыбку. — Не согласна?    — Думаю, настоящая дисциплина — это когда человек сам понимает, зачем ему распорядок. А не потому, что кто-то сверху приказал.    Поднимаю глаза наверх, делаю козырек из руки. Над сценой уже красуется приветственный плакат — легко же ребята с ним справились.    — Согласна, — твердо говорит Сашка. — Из того, что держится на одном контроле, ничего хорошего не выйдет.    — Хм, — Женя чешет подбородок. — А Степнов-то так и сказал. Ответственность, мол, это форма свободы. Если для человека что-то важно по-настоящему, он сможет собраться и без надзирателей.    — А методист?    — Взвился! Говорит, дисциплина — это основа воспитания и нечего тут философствовать.    Прикрепляю последний уголок плаката с котом и улыбаюсь ему такой же широкой улыбкой. От всех этих разговоров веет какой-то свободой, честностью — будто свежий ветерок, летящий от озера через сосны.     — Эх, жалко нас там не было! — Саня уже собирает краски в корзинку. — Тоже бы поспорили, да, Ирка?    — Обязательно! — с энтузиазмом киваю я. — Ну, ничего. Будут еще лекции.     Солнце медленно крадется за горизонт. После сытного ужина убегаем прихорашиваться — я переплетаю косы, Сашка укладывает короткие волосы на бок. Обе переодеваемся в светлые платья, даже мажем немножко румян на щеки — нам ведь предстоит вести концерт.    Перед сценой вожатые рассаживают отряды, а мы сразу убегаем за кулисы. Еще раз проговариваем порядок выступающих, проверяем аппаратуру и реквизит и — занавес открывается.    — Добрый вечер, дорогие ребята! — громко говорит Саша.    — Добро пожаловать на наш праздничный концерт! — подхватываю я.    — Приветственное слово произнесет начальник нашего лагеря!    Аплодисменты, радостный гул, свист с задних рядов. Мы уходим за сцену, а Иван Денисович рассказывает, как рад работать с такими талантливыми детьми. К счастью, поболтать он не любитель, поэтому речь его занимает только пару минут.    — Так, дальше у нас третий отряд, — шепчет Саня, сверяясь с блокнотом. — Ребят, где ваши венки для танца? Отлично, тогда дуйте на сцену.   — Второй отряд готовится, — добавляю. — Табуретки для сценки не забудьте!   Все бегают, суетятся, повторяют текст. И вдруг совсем рядом раздается резкий вскрик. Сашка оборачивается: — Вы чего шумите?! В зале же все слышно!   — Простите… — пищит девочка из пятого, самого младшего отряда.    На вид ей лет четырнадцать, одета в аккуратное светлое платье с белым воротничком, серые туфельки. Она бледнеет, как мел, прижимает ладонь к носу, а между пальцев уже проступает кровь.   — У Лиды кровь носом пошла от волнения! — торопливо объясняет другая девочка из ее отряда.   Быстро пробегаю по списку: точно, Лида читает стихи — совсем одна на сцене. Конечно, для самой младшей группы это серьезное испытание.   — Ну все, — вздыхает Светличная. — Пятый отряд без номера остался. Платок у кого-нибудь есть?   — Нет! Я сейчас соберусь! Я смогу! — упрямо говорит Лида, хотя голос дрожит, а в глазах слезы.   — Да ты же вся в крови! Сейчас упадешь еще! — вмешивается кто-то из ребят.    Начинается балаган: перебивают друг друга, кто-то выдает: «а я говорила, надо было ставить общий номер» и укоризненное: «Лида-Лида…»   — Хватит! — останавливаю этот поток. — Сань, объяви хор после сценки. Лида прочтет стихи в конце. Пойдем.    Беру Лиду за руку, спускаюсь с ней по ступенькам и веду к колонке с водой. Она недалеко, но здесь намного тише — слышно только далекие голоса и аплодисменты. Достаю из кармана носовой платочек, опускаю под холодную воду, протягиваю Лиде.    — Приложи к переносице. Кровь мигом остановится, вот увидишь.    Мы садимся на скамейку.    — Ты не переживай так, — стараюсь говорить мягко. — У меня в детстве тоже часто кровь носом шла. А потом прошло.    — Спасибо. Кажется, уже не так сильно течет.    — Вот видишь. Как думаешь, сможешь выступать?    — Конечно! Я в школе первое место заняла на конкурсе чтецов, вот и вызвалась, — горячо отзывается она. — Просто тут все такие незнакомые…   — Ну, меня ты знаешь, — сжимаю ее плечо. — Хочешь, спущусь в зал, и ты будешь смотреть только на меня?    — А ты можешь? Было бы здорово! — улыбается Лида.    Она отводит платок от носа, и становится ясно: кровь уже совсем остановилась. Помогаю ей умыться, поправляю воротничок платья и увожу обратно за сцену. Мы успеваем к последним словам песни про солнечный круг, и Сашка вздыхает с явным облегчением.    — А в завершение нашей программы с патриотическим стихотворением выступит Лида Горина из пятого отряда! Поддержим! — объявляет она со сцены.   Ребята громко хлопают, я сажусь на край скамейки в первом ряду и машу рукой вышедшей на сцену Лиде. Она чуть заметно кивает.   — Если скажут слово «Родина», сразу в памяти встаёт — старый дом, в саду смородина, толстый тополь у ворот.    Голос чуть дрожит, но постепенно становится крепче и увереннее. Весь зал затихает. Да, Лида не просто так победила в школьном конкурсе.    В ее исполнении строки стихотворения звучат свободно и искренне — как бывает, если человек верит в каждое слово, которое произносит со сцены.    Когда Лида заканчивает, раздаются благодарные аплодисменты. Она смущенно кланяется и спускается по лесенке к остальным ребятам из своего отряда — те тут же принимаются ее обнимать.    Мы с Сашей возвращаемся на сцену.   — Спасибо ребятам за такой замечательный концерт!    — Какие все талантливые, какие все удивительные!     — А теперь — всех приглашаем на огонек! Увидимся у костра.    Толпа в зале тут же оживляется: свистят, хлопают, начинают вставать со скамеек и наперебой обсуждаютвыступления — кто неожиданно здорово станцевал, кто сфальшивил, у кого получилась самая смешная сценка. Ребята закрывают занавес.    — Ну ты даешь! — выдыхает Саня. — Молодец! Без тебя Лида бы вообще не вышла. Я не сильно на нее наехала? Со мной такое бывает от волнения… Жутко грубой становлюсь.    — Нет, все нормально, — успокаиваю я. — Главное, концерт прошел хорошо.    — Даже отлично! — она расплывается в улыбке.    Мы забираем из-за кулис свои вещи и идем к огоньку вслед за шумной толпой. Ощущается вечерняя прохлада — летняя, легкая, еще не заставляющая кутаться в кофту, но дающая понять, что солнышко окончательно спряталось.    — Между прочим, вожатый пятого отряда должен тебе теперь по гроб жизни. Почему он сам свою Лиду не успокаивал?   Саня хихикает и толкает меня в бок, а до меня только сейчас доходит — Степнов ведь их вожатый. Получить слова благодарности было бы приятно, но все-таки… у него в отряде целых пятнадцать человек, уследить за всеми одновременно очень сложно.    Мы идем к поляне по дорожке, и сердце потихоньку успокаивается после концерта. Светличная права — все прошло отлично, теперь можно и расслабиться. К этому здесь располагает все: шелест сосен, мягкое сияние фонарей у домиков, приветливый треск костра.    Дети занимают места рядом с вожатыми, мы садимся тоже и, пока ребята передают по кругу свечки, рассказывая о самых хороших событиях сегодняшнего дня, просто молчим. Слушаем их негромкие голоса, смотрим на рыжие язычки пламени.    Что было самым хорошим для меня сегодня? Может, тот момент, когда я рисовала плакаты с Сашей? Или сам концерт? Нет. Наверное, лучше всего — сейчас. В тишине и спокойствии, без гонки.    Смотрю по сторонам, вижу, как активно говорит Лида — жестикулирует, улыбается, — и тепло улыбаюсь тоже. А в голову почему-то приходит мысль: какой момент был лучшим у Миши?    Вот свечки заканчивают переходить из рук в руки, все поднимаются на ноги, обнимают друг друга за талию. Юрка берет в руки гитару и начинает наигрывать песню, которую знает каждый, кто хоть раз был в лагере.    — Разговоры еле слышны, лагерь скрыла ночная тень. В круговерти забот не заметили мы, как был прожит еще один день…    Медленно раскачиваемся вправо и влево, голоса сливаются в красивый поток — так чудесно. Вроде каждый день у нас такие огоньки, а сегодня почему-то даже слезы наворачиваются.     Когда песня заканчивается, мы размыкаем объятия и вокруг снова становится шумно. Ребята жужжат роем маленьких пчелок; вожатые собирают их и готовятся вести в домики — близится отбой.    Я оборачиваюсь — хочу позвать Сашку, и вдруг натыкаюсь на синие глаза. Опять. В них плещется отражение огня, желание рассмеяться. Делаю глубокий вдох, замираю — как олень перед фарами.    Миша медленно кивает. Спокойно так, уверенно. И, кажется, собирается сделать шаг вперед, но ровно в этот момент рядом с ним снова появляется селедка Инга. Она берет его под локоть, что-то щебечет, заливается смехом. Степнов поворачивает голову к ней — и… все.    Будто бы ничего и не было. На меня он больше не смотрит.    — Ирка, — зовет меня Саня, — пойдем спать, а? Завтра еще один сумасшедший день.    Киваю, стараюсь улыбнуться.    Что это — усталость, обида, разочарование? Или все вместе? Я ведь не собиралась с ним разговаривать, не ждала благодарности, но разве я не заслужила простого «спасибо»? Только кивок головой и очередная усмешка?    На небе горит целая россыпь звезд, свет фонарей чуть подрагивает, ветер становится прохладным, и я обнимаю себя за плечи. Как глупо, как нелепо — расстраиваться из-за одного взгляда, из-за несостоявшегося диалога.    Сашка ложится в постель, заворачивается в одеяло и мгновенно засыпает — в комнате раздается ровное сопение. А я ворочаюсь.    Переворачиваюсь на спину, потом на живот, потом снова на спину… Не могу уснуть.    Будто этих Степновых двое! Будто они тоже близнецы, как мы со Светкой. Один — рассуждает о свободе, заботится о ребятах из отряда и улыбается так, что у меня ноги подкашиваются. Второй — смеется над шутками Инги, задирает нос, купается во внимании толпы.    Все. Нужно выбросить его из головы и уснуть! Зажмуриваю глаза, забираюсь под одеяло с головой и не сразу замечаю легкий стук. А потом еще один, и еще.    Наверное, показалось. Или, может, старшему отряду не спится? Сажусь на коленки, прислушиваюсь — тук, тук. Словно кто-то бьется в стекло. Не выдерживаю, вылезаю из постели и выглядываю в окно.    С той же насмешливой улыбкой Миша Степнов крутит в руках камушек, собираясь его запустить.   Прямо поверх ночной сорочки натягиваю длинную вязаную кофту, скручиваю волосы в узел и пихаю за ворот, сую ноги в сандалии. И что ему от меня нужно? Может, хочет обсудить завтрашние веселые старты?    Тихо, стараясь не разбудить Сашку, выхожу на крыльцо и закрываю дверь. Крылечко негромко скрипит, вечерний воздух кажется прохладнее, чем час назад — когда мы вернулись в домик.    — Я тебя разбудил? — спрашивает Степнов.    — Нет, я не успела уснуть, — отвечаю. — Но Саня уже спит, давай потише.    Позади нас детская площадка, совсем маленькая: всего-то качели, горка и лавочки. Миша кивает в ее сторону, и я послушно иду следом. Мелькает мысль, что из домика нас может увидеть только Светличная — окна всех остальных выходят на другую сторону.    — Вы чего так быстро убежали, товарищ культорг? — он садится, закидывает локоть на спинку скамейки. — Мы даже поговорить не успели.    Присаживаюсь на самый край, посильнее кутаюсь в кофту. Ха, не успели! Я ведь хотела с ним поговорить, но у него нашлись занятия поинтереснее — он хихикал с Ингой.    — А мы разве собирались разговаривать?    Интересно. Особенно, если учесть, что это буквально первый наш диалог — до этого только переглядки, да пересказы других ребят.    — Ладно, — Миша поднимает руки, — это я собирался поблагодарить тебя за Лиду. И не успел. Я должен был сам ее поддерживать, но моя шпана в зале такой балаган устроила — пришлось успокаивать.    Вот почему его не было за кулисами! Конечно, сложно за всеми уследить.    — Ничего страшного. Главное, Лида отлично выступила. Мы ведь все здесь для этого, не только вожатые.    Все раздражение тает под взглядом его сине-голубых глаз. Понятия не имею, почему так сильно разошлась — ворочалась, уснуть не могла. Впрочем, это и хорошо — если бы уснула, не услышала бы стук в окошко.    — Концерт был блестящий! И это всего за один день, — Степнов качает головой. — Ты молодец!    — Ну, — смущаюсь, — это мы с Сашей вместе сделали. Командная работа.    — Слушай, а что у нас там дальше по плану? К чему мне народ готовить?    — Завтра веселые старты, а через два дня — конкурс отрядной песни. Я на утренней планерке все расскажу, не переживай.    — Крепко ты взялась за досуг комсомольцев, а, товарищ комсорг? — смеется Миша и легко толкает меня локтем. — С тобой не заскучаешь.    — Это моя работа, — отмахиваюсь, но на лице расцветает довольная улыбка.   Держусь двумя руками за край лавочки, носочком сандалия черчу линии на песке под лавочкой. Приятно, когда твою работу замечают, когда хвалят… а если это делают таким восхищенным тоном — приятно вдвойне.    Хорошо, что на площадке почти совсем темно — фонари горят ближе к домикам — и Миша не видит, как загораются мои щеки.    — Эх, пора возвращаться в отряд, — он поднимается на ноги, и я тут же повторяю за ним. — Пойдем, до домика провожу.    Тут идти-то меньше минуты, но забота мне все равно приятна. Степнов молчит, я тоже — может, и хотелось бы сказать еще что-нибудь, но слова почему-то не идут, не могу найти ничего подходящего.    Все это кажется таким приятным, неожиданным и даже немножко ненастоящим, будто я все-таки уснула и на самом деле никакого ночного разговора не было.    — Спасибо тебе еще раз, — бросает он напоследок.   — Да мне только в радость, — я с энтузиазмом киваю.    У самой лесенки он останавливается, хлопает меня по плечу и, улыбаясь говорит:  — Спокойной ночи, товарищ комсорг!    — Спокойной ночи, Миша, — откликаюсь, цепляясь за ручку двери.    Не оглядываясь, захожу в домик. Слабое свечение уличного фонаря едва пробивается через занавески, Сашка спит все также крепко — ровно дышит, провернувшись к стене. Сбрасываю сандалии, вешаю кофту на гвоздик и почти наощупь дохожу до кровати.    Пружины подо мной тихонько скрипят, подушка приятно холодит щеку, от мыслей о состоявшемся разговоре что-то внутри щекочет — приятно и одновременно страшно, поэтому я стараюсь не думать.    Закрываю глаза, делаю пару глубоких вдохов и с удовольствием погружаюсь в сон.