Не за морями

POV: Ирина

— За конец второй недели, — за ужином Саня поднимает кружку с чаем. — И чтобы напоследок этот лагерь подарил нам хотя бы несколько спокойных деньков.    Смеюсь, поддерживая ее жест. Большая часть пути уже позади — даже не верится.    — Ты слышала, как Иван Денисыч говорил про закрытие? — наклоняюсь вперед и говорю чуть тише. — Туда кто-то жутко важный приедет. Опять придется расстараться.    — И то правда, — кивает Светличная. — Отоспимся на том свете, получается?    Ну, если под тем светом понимать время после возвращения домой, то да — в лагере-то нам совершенно точно не до сна. Даже просто улучить десять минут в одиночестве почти нереально. Не помню, оставалась ли я хоть раз одна с момента приезда?    — Пойдем? Нам еще листочки разложить.    — Угу, — соглашаюсь, допивая остатки чая.    На выходе вожатые уже строят ребят, готовятся вести в клуб — сегодня в программе круглый стол.    — Так, ребята! Что нужно сказать? — спрашивает Юрка, вожатый четвертого.    — Спасибо нашим поварам, что вкусный ужин дали нам! — хором откликаются сразу несколько отрядов.    Прелесть, а не дети! Они запевают веселую песню, и шумный поток выносит нас из столовой на улицу. Уже совсем стемнело, вдоль дорожек зажглись желтые фонари, ветерок стал прохладнее.    Мое любимое время суток — все дела уже позади, можно наслаждаться результатами труда вместе с остальными ребятами.    Лавируем между отрядами, просачиваемся вперед. Нам и правда нужно зайти в аудиторию раньше остальных — раздать листочки, налить в графин воду для методиста, поправить стулья.    — Девчонки! — зовет Миша. — Помощь нужна?    Он широко улыбается, прислонившись к стене клуба. При виде него у меня снова пропадает голос, а ноги начинают трястись, будто чужие — точно, как у той русалочки из сказки.    — Да уж справимся, — отвечает Сашка, открывая двери.    Светличная пропускает меня вперед, а потом едва заметно толкает плечом и закатывает глаза — мол, видала? И снова та же песня. Видала, конечно. Мишка с того ночного разговора крутится где-то рядом, предлагает помощь, задает много вопросов, — но все они исключительно по лагерной работе.    Саше я в этом не признаюсь, и все-таки в глубине души мне хочется видеть в этом не просто совпадение. А вот внешне я всеми силами пытаюсь убедить ее — и себя, — что это обычная вежливость и значения придавать ей не стоит.    На входе в аудиторию висит большой плакат. «Процесс или результат: что важнее в коллективной работе?»     Тут уже ждут дети — шумные и смешливые, они заранее начинают спорить. Мы проходим вперед, закрываем за собой дверь.    — Коллективная работа… — бурчит Светличная. —  Сейчас начнется коллективный ор.    Я только хихикаю — уже привыкла, что подруга переживает за все подряд, и от этого становится ворчливой. За эти дни мы сошлись еще ближе, научились понимать друг друга с полуслова.    Успеваем занять места в первом ряду, а ровно в шесть тридцать в аудиторию врываются ребята. Они рассаживаются, разбирают бумагу и ручки для записей, уже начинают чиркать на полях.    Почти последним свой отряд заводит Миша, а сразу за ним, конечно, появляется Инга. Медленно, с кружкой чая в руках — а она точно бегунья? Садятся где-то позади нас.    — Итак, товарищи! — начинает методист, поднимая руки. — Сегодня мы обсудим процесс нашей совместной работы и ее результат! И их влияние…   — Скорее бы процесс закончился, — шипит мне на ухо Саня, — и наступил результат в виде окончания лекции!    Наверняка так сегодня думает добрая половина аудитории — дальше ведь в программе танцы. Многие девчонки даже успели переодеться, и теперь ерзают на стульях в своих нарядных сарафанах и платьицах.    — Ну, кто хочет высказаться? Кто у нас смелый?    — Я за результат! — один из вожатых поднимается на ноги. — Его можно оценить, можно сравнить показатели. А процесс — что?    — Без процесса и результата не будет!    Аргументы летят с разных сторон, все начинают горячиться. В основном высказываются парни, девчата пока отмалчиваются. Мельком, будто случайно, оборачиваюсь через плечо, ищу Мишу. Он сидит, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди — мол, мне и без обсуждений все ясно. И снова — их двое. Понять не могу — мне это нравится или бесит?    — А почему молчат товарищи девушки? Вот вы, на первом ряду! Выскажитесь, пожалуйста.    Методист показывает рукой на нас обеих, но смотрит прямо мне в глаза — делать нечего, приходится подняться. Выступать на публике я привыкла, только вот обычно выступления заготовленные… а тут —экспромт.    — Ну… — чуть дрожу, начиная. — Мне кажется, процесс важнее. Взять хотя бы наш лагерь: результат у всех будет один — сам факт поездки, но ведь главное, как мы проведем здесь время. Мы будем помнить вечера у костра, разговоры, нашу дружбу…    — Сплошная романтизация! — летит сзади, и я оборачиваюсь.    Инга даже не поднимается с места, лениво крутит на парте свою чашку, криво ухмыляется. Вот ведь селедка!    — Вот я — спортсменка. Для нас важен лишь результат, а не все эти песенки-цветочки.    Уже собираюсь возразить, но со всех сторон слышатся возгласы:  — Без тренировок какой результат?  — Вот именно! А они уже — процесс!  — Тем более, если спорт командный!    — А если тебе песенки не нравятся, — рядом со мной вскакивает Сашка, — то на огоньки и танцы можешь не приходить! Мы только рады будем!    И вот тот самый коллективный ор, который предрекала Светличная. Кто бы думал, что начнется он с моей подачи?    — Тихо, тихо! — методист наливает воду в стакан. Может, собирается обрызгать особенно буйных? Так успокаивают непослушных котят. — Михаил, давайте вы.    Оглядываюсь — Степнов опускает поднятую руку. Как цивилизованно. В аудитории сразу становится тише, словно не только я, но и все остальные ждали его мнения.    — Вот вам и ответ, друзья! Все зависит от задачи. Если вам, скажем, нужно затащить на пятый этаж диван —важен только результат. А если речь о более… — Миша на секунду переводит взгляд на меня, — тонких материях, лично я выбираю наслаждаться процессом.    Саня опять толкает меня локтем и выразительно поднимает брови. И я качаю головой, ведь ничего такого и в этот раз тоже не произошло. Но, когда Инга недовольно цокает языком, в моей груди расцветает что-то светлое и теплое — будто это было негласным соревнованием, в котором впервые в жизни победила я.    Методист допивает воду, ставит стакан на стол и несколько раз хлопает в ладоши.    — Пожалуй, это отличный вывод! Или у товарищей будут еще замечания?    Он оглядывает всю аудиторию, но слово больше никто не берет. Ребята начинают зевать и перешептываться —видимо, уже выбирают партнеров для предстоящих танцев.    — Тогда наш круглый стол объявляется закрытым! Всем высказавшимся спасибо, очень интересные мнения, очень! — методист уже складывает бумаги в портфель. — До новых встреч!    Как по команде «вольно» все с шумом отодвигают стулья, потягиваются и выбегают в коридор. Воздух в аудитории накалился от жарких споров, и мы с Саней перед уходом открываем окна, чтобы завтрашние лекции пошли для ребят чуть легче.    — Ух, было жарко, — смеется она, когда мы наконец выходим из клуба. — Пойдем переодеваться или мы и так прилично выглядим?    Бросаю взгляд на нее, потом на себя. Юбки до колена, блузки с коротким рукавом, волосы чуть растрепались, ни грамма косметики — как и каждый вечер.    — Пойдем прямо так, а? — спрашиваю с надеждой. — Если я увижу кровать, то уже не выйду из домика.    — Полностью поддерживаю, — смеется Сашка.    Площадка сияет разноцветными огоньками: гирлянды горят неровно, кое-где моргают, но все равно создают праздничное настроение. Звукооператор уже возится у пульта, настраивает аппаратуру. Ребята сбиваются в группки, топчутся на дощатом настиле, хихикают, смотря друг на друга.    Когда начинается музыка, Саня берет меня за руки, и мы смеемся, раскачиваясь в стороны. Крутимся среди всех, доски под ногами дрожат, кто-то рядом прыгает, кто-то толкается локтями.    Незаметно пролетают полчаса и десяток быстрых песен. Волосы прилипают ко лбу, сердце стучит бешено, дыхание сбивается. Светличная сияет, как лампочка, снова берет меня за руки, начинает кружиться, и мне кажется, что весь мир состоит из ярких огней и громкой музыки.   Моя усталость отходит на второй план — как там говорят? Лучший отдых — это смена деятельности.   А потом, на очередном круге, я замечаю у забора их. Миша Степнов и его свита во главе с Ингой. Они не танцуют, просто стоят, прислонившись к забору, перебрасываются фразами, смеются, наклоняются друг к другу близко. Будто все они куда выше этого.     Миша не выглядит особенно заинтересованным беседой — как-то лениво смотрит по сторонам, но ведь и не уходит.    — А теперь… — доносится из аппаратной, — белый танец! Дамы приглашают кавалеров.    Мелодия становится тише, спокойней. Все мигом успокаиваются, с интересом и волнением оглядываются по сторонам. Степнов отрывается от забора, к нему тут же шагает Инга. Я поворачиваюсь к ним спиной.    — Пойдем Юру с Женей пригласим? — предлагает мне Светличная. — Чего одним топтаться?   — Нет, — кручу головой. — Я лучше в домик пойду. Так устала! Увидимся, хорошо?    Не давая себе времени подумать, а Сашке что-то сказать, я отпускаю ее руку и сбегаю с площадки. Просто не хочу. Смотреть по сторонам не хочу, танцевать с кем попало или смущенно топтаться в одиночестве — тоже.   Все это мероприятие не для меня, такое больше Светке подходит — вот она бы кружилась до утра вместе с Саней. И это, пожалуй, единственное их сходство. Интересно, кого бы моя сестра пригласила на белый танец?    Почему-то сразу представляю ее рядом с Мишей. Становится неприятно, тоскливо. Да ну их всех! Ушла, чтобы не видеть, а теперь лезут в голову.    Под ногами хрустят сосновые иголки, музыка постепенно становится тише, словно кто-то за спиной постепенно приглушает радио. В атмосфере бесконечной суеты редкие тихие минуты кажутся золотом, поэтому я совсем не жалею о своем побеге.   Домик встречает меня неподвижной темнотой, после жаркого дня он нагрелся и слегка пахнет сыростью. Включаю свет, распахиваю оба окна, и в комнату врывается свежий ветерок, раздувающий занавески. Становится легче.    Еще легче — когда сбрасываю сандалии, расплетаю косы и запускаю пальцы в волосы. Мамочки, как же хорошо. Усилить это уютное одиночество может только одно — хорошая книжка.    Ее я достаю из сумки — с поезда не читала, даже не помню, где остановилась… да и не важно. Эта книга уже дважды прочитана, могу начать с любого места.   Выхожу обратно на улицу, сажусь прямо на крыльцо, прислоняюсь спиной к двери. Для освещения страничек хватает света из окон домика и уличных фонарей. Ветер раздувает волосы, касается щек, пахнет смолой.    Становится так спокойно.    — И снова вы убежали, товарищ культорг.     Не-е-ет. Я увлеклась и не услышала шагов? Или задремала прямо на улице и это мне снится?    Поднимаю глаза — нет, Миша и правда здесь. Руки в карманах, на лице привычная ухмылка — точно такой же, как в тот вечер, когда кидал камушки в мое окно.    — Ничего я не убежала. Просто захотелось тишины.   Откладываю книгу, заправляю волосы за уши, натягиваю юбку на коленки.    — Прости, — улыбка становится другой… смущенной? — Не хотел мешать.    — Нет, ты не мешаешь, — говорю быстрее, чем нужно, и для убедительности даже машу рукой перед лицом.    Степнов делает шаг вперед, кладет руку на перила и кивает на ступеньки:  — Тогда… можно?    — Д-да, — сбиваюсь. — Да, конечно.    Двигаюсь ближе к стене, освобождая место. Ступенька маленькая, поэтому Миша садится почти вплотную и наши плечи едва соприкасаются. Вдруг становится жарко.    Наверное, минуту мы молчим. Он неловко потирает руки, я нервно сглатываю — в горле страшно пересыхает.     — Что читаешь? — спрашивает он наконец.    — Каверин, — показываю обложку.   — Я у него только «Двух капитанов» читал.    — Эта тоже интересная. Она про женщину-микробиолога, которая открыла пенициллин. На реальных событиях.    — Да? — Степнов поднимает брови. — Я даже не слышал.    Мы снова молчим. Хочется спросить, зачем он вообще пришел, но я боюсь услышать ответ. Ну почему, почему именно он действует на меня вот так?    Мало того, что самый популярный парень в лагере, так еще и наслаждается своей популярностью! Мне ведь никогда такие не нравились. Да мне, честно сказать, никто особенно сильно не нравился.    — Чем ты занимаешься? — неожиданно спрашивает Миша. — Учишься?    — Учусь на бухгалтера, работаю в пароходстве. А ты закончил философский?    — Ага. С сентября буду на кафедре работать, если в армию не заберут.    И опять разговор затихает. Мне становится неловко, поэтому я решаюсь задать вопрос, который беспокоит меня уже давно.    — Слушай, — поворачиваюсь к нему. — А чем вообще занимаются философы? Всегда было любопытно, а спросить не у кого.    Он посмеивается и откидывается назад, упираясь затылком в дверь.    — Хороший вопрос, философский. Если по-честному, то я и сам до конца не знаю.    Я округляю глаза, а Степнов продолжает:  — Не смейся! Наверное, мы пытаемся научить людей думать. Не только о том, что происходит здесь и сейчас, но и о чем-то большем. Зачем это все, к чему мы идем? — он пожимает плечами. — Слишком пафосно, да?    — Немножко, — смеюсь. — Но, наверное, это важно. Вот только… Я понять не могу: кем философы работают?    Степнов снова усмехается, его взгляд скользит где-то над соснами. С площадки доносится веселая музыка, теплый ветерок раздувает мои волосы, и я скручиваю их в узел.    — По-разному. У нас ведь философия с идеологическим уклоном, многие уходят в партийную работу, но это… не для всех. Кто-то в издательское дело уходит: пишут статьи, редактируют. Но большинство преподает в школах или университетах.    — Получается, в основном философы учатся, чтобы потом учить других философов?    Пару секунд Миша внимательно на меня смотрит, а потом губы растягиваются в улыбке, и он от души смеется. Кажется, я впервые слышу его смех — до этого были только ухмылки.    — Да, Ира, получается так. Круговорот философов в природе.    Он говорит это по-доброму, вроде бы не обиделся — меньше всего мне хотелось бы его задеть. Несколько минут мы просто продолжаем улыбаться, и становится совсем хорошо — будто красота этого вечера теперь не только снаружи, но и внутри.    Музыка на площадке прерывается, звучит какое-то объявление, но я даже не пытаюсь разобрать слова.    — Слышала? — спрашивает Миша. — Последний танец объявили.    Степнов поднимается с крыльца, и я грустно вздыхаю — мне не хочется, чтобы этот вечер заканчивался, чтобы все возвращались по своим местам. Но он почему-то не уходит. Взъерошивает волосы на затылке, протягивает мне руку.    — Потанцуешь со мной?    Сглатываю, чуть отшатываюсь от руки. Сердце пропускает один удар, потом второй и третий.    — Давай. Я ведь не могу пропустить все танцы. Пожалуйста.    Улыбка снова становится хитрой, уверенной, в моем животе взлетают бабочки. Неуверенно отрываю руку от ступеньки, вкладываю в его ладонь, и он помогает мне подняться.    Меня никогда не приглашали на танец. Да, я танцевала вальс в школе на выпускном, пару раз на концертах, но вот так — по приглашению, никогда в жизни. Чувствую, как вспотели ладошки, украдкой провожу ими по подолу платья, прежде чем положить их на плечи Степнова.    От Миши пахнет лесом и мужским одеколоном. Его руки обхватывают мою талию, держат крепко, но не притягивают слишком близко. Я так и не надела сандалии и топчусь на траве босяком — наверное, со стороны это выглядит странно.      На секунду прикрываю глаза. По ощущениям музыка играет уже минут сорок, не меньше. Она льется плавно и тягуче, как карамель, и звучит так здорово, будто играет живой оркестр, а не запись.    — Все хорошо? — тихо спрашивает Степнов.    В голосе уже нет той привычной ухмылки, лишь теплота и даже забота.    — Конечно, — отвечаю, словно это мой тысячный танец. — Просто… Вокруг никого, а у меня все равно ощущение, что на нас все смотрят.    — И пусть, — он пожимает плечами.    Говорит так спокойно, без намека на смущение или тревогу, и мое волнение тоже постепенно тает. Начинает казаться, что все это: лагерь, сосны, далекие огоньки гирлянд и эта темная ночь — придуманы только ради этого момента, ради нас двоих.    Когда песня подходит к концу, Миша берет мою руку и несколько секунд смотрит прямо в глаза.    — Спасибо за вечер, — наконец выдыхает он. — Но мне пора собирать свою шпану, а то они вообще спать не лягут.    Он отпускает мою ладонь, машет напоследок и уходит туда, где уже слышен шум толпы, а я еще какое-то время переминаюсь с ноги на ногу и смотрю ему вслед, пытаясь успокоить сбившееся дыхание.     

***

  — Ладно, подруга, колись! — говорит Светличная, макая кисточку в красную краску. — Что у тебя со Степновым?    Мы сидим прямо на полу, вокруг цветные карандаши, разноцветные баночки и кисти — трудимся над стенгазетой по случаю закрытия смены. Ее нужно повесить в лагерном уголке не позднее обеда.   Деревянный пол клуба скрипит, когда я ерзаю и пересаживаюсь поудобнее, пытаясь немного потянуть время перед ответом на этот вопрос. Хочется отмахнуться, перевести тему… да вот, хотя бы попросить Саню писать буквы ровнее!    Но от себя не отмахнешься. Над этой задачкой я бьюсь с вечера танцев, и все никак не могу понять — почему Миша вообще обратил на меня внимание, почему проводит рядом так много времени, почему каждый вечер приходит поболтать.    Не влюбился же он, в самом деле.    Если бы влюбился, наверное, вел себя иначе. Как там в книгах бывает? Читал бы стихи, носил полевые цветы, неловко брал за руку… А мы, если не считать того танца, только разговариваем.    Приклеиваю к ватману рисунок девочки из третьего отряда, вздыхаю и поворачиваюсь к Сане, которая терпеливо ждет ответа.    — Да ничего у нас нет. Одни разговоры.    — Причем у всего лагеря, — смеется она. — Только о вас и говорят.    Поджимаю губы, опускаю глаза. Ну да, заинтересованный шепот и недовольные взгляды других девчонок доносились и до меня, но… не все, конечно. Миша говорит, на самом деле все думают только о себе.    — Ладно, — щурится Светличная. — Тогда почему он все время крутится рядом с нами?    И это тоже правда. Миша всю последнюю неделю провел с нами, а не с Ингой и остальной свитой, как я называла их раньше. Когда на следующее утро после танцев в столовой он впервые сел за наш столик, Никитина была в ярости — смотрела на меня волком.    Это, кстати, привело к некрасивой истории с блокнотом, в который мы с Саней с первого дня записывали расписание мероприятий и другие важные мелочи. Тем утром после завтрака была лекция, Степнов снова сел рядом. Блокнот лежал в моей сумке, вместе со стопкой сценариев к предстоящему концерту.    Потом мы пошли на озеро, и сумку я оставила в клубе, а когда вернулась — блокнот исчез. Мишка снарядил весь свой отряд на поиски, и уже к вечеру ребята его нашли. В сетке с мечами для волейбола. А Юрка сказал, что видел Ингу, выходящей из клуба позже всех.    Вроде ничего не докажешь — да мы и не пытались, но совпадение странное.    — Просто с нами интересно! — отвечаю. — Не с Селедкой же ему общаться.    Подруга морщится и пожимает плечами:  — Предположим. Но я же вижу ваши взгляды! Тебе ведь он нравится?    — Как вожатый или…    — Макеева, не прикидывайся! Как ответственный комсомолец и порядочный член общества, — кривляется она. — Ой, не отвечай. Я и так все знаю.    Чувствую, к щекам приливает кровь, опускаю глаза — не хочу встречаться с Сашей взглядом. Беру кисть, макаю в синюю краску, начинаю выводить рамочку вокруг рисунка.    Жутко стыдно в этом признаваться, но она права. Миша для меня не просто товарищ или интересный парень —он тот, от кого в животе впервые взлетают бабочки, на кого я могу смотреть часами, ради кого я бы тоже умчалась на нелегальный фестиваль!    А ведь между нами и не было ничего толком… правда вот, на днях мы с Саней пришли на озеро, а его отряд, как обычно, играл в мяч. Я долго не могла войти в воду — она казалась мне жутко холодной. Прижимала к себе руки, делала по полшага в минуту.    — Один раз нырнешь — и уже совсем не холодно.    От тихого и глубокого голоса Миши дыхание перехватило еще сильнее. Он подошел близко и улыбался хитро, будто что-то задумал.    — Только не вздумай брызгаться! — закричала я. — Миша, пожалуйста…    — И не собирался! — Степнов громко рассмеялся, в два больших шага преодолел расстояние между нами и поднял меня на руки.    Я смеялась, поэтому даже не сразу поняла, насколько близко мы были друг к другу в этот момент. Кожа к коже.    — Миша! Поставь меня сейчас же!    — Без проблем!    Он сделал еще несколько шагов вперед, не глубину, не обращая никакого внимания на мои маленькие кулачки, которыми я била его по плечам. Приподнял выше — я уже решила, что сейчас кинет в воду, но он лишь аккуратно поставил там, где вода едва доходила до груди.    — Варвар!    — Это я-то? Ты, между прочим, меня ударила.    Я чувствовала себя виноватой, поэтому затараторила:  — Сильно? Миш, я не специально, я… Ой! Да ну тебя!    Мишка едва сдерживал смех, и я ударила по воде, пытаясь его обрызгать, но в меня саму прилетело куда больше брызг. Тогда он снова рассмеялся, а потом вдруг протянул руку вперед и убрал с моего лица склеившиеся пряди.    Даже воспоминание об этом заставляет что-то внутри перевернуться. Ну ка-а-ак можно было так глупо влюбиться? Мы ведь с ним абсолютно точно не пара!    Он уже закончил университет — я только на втором курсе техникума.    Он душа компании — я тихая и скромная.    Он из профессорской семьи, вырос в большом доме — нас со Светкой бабушка тянула в коммуналке на одну пенсию.    И самое главное, он из Москвы — а я там даже на экскурсии не была.    Ну какие у нас шансы?    — Давай вот здесь еще солнце нарисуем? — предлагает Сашка. — И пусть оно улыбается. Будет повеселее.    — Да, так… трогательно получится, — собственный голос кажется жалким и безжизненным.    — Эй! Ириш, ты что, расстроилась? Ты прости меня, дуру! Я не хотела, честное слово! — Светличная кладет руку мне на плечо, виновато сводит брови.    — Ты ничего такого не сказала, — пытаюсь улыбнуться. — Я сама ничего не понимаю, и у меня… такого никогда не было.    — Да я и сама в этих делах новичок, — она понижает голос. — Так что мы в одной лодке! Захочешь поговорить — я рядом.    Благодарно киваю, перевожу взгляд на ватман:  — Ладно. С тебя солнышко, а с меня — улыбка до ушей. Договорились?    — Договорились! Только пусть улыбка будет не только на стенгазете, — подмигивает подруга.    Мы берем в руки кисточки и возвращаемся к работе. Гуашь пахнет клеем, краска в баночке успела подсохнуть, поэтому я развожу ее водой. Механические действия успокаивают и… может, мне не нужно решать все сразу? Может, пока достаточно просто наслаждаться моментом?    Процесс, а не результат — да?   

***

  Еще одним доказательством того, что процесс важнее становится последний вечер нашей смены. Концерт пролетает за один миг, и я точно знаю — его идеальный результат я забуду послезавтра, а вот заевший микрофон, упавшие гирлянды и наши с Сашей дрожащие голоса надолго останутся в моей памяти.    — Спасибо всем ребятам и вожатым! — говорю со сцены клуба. — Спасибо за этот замечательный концерт и три удивительных недели!    — Пройдут годы, а мы будем помнить наше лето и наш лагерь! — подхватывает Светличная.    — Он заложил основу для крепкой дружбы, подарил тысячу теплых воспоминаний! — я глотаю слезы. —  Все мы стали добрее, увереннее и ответственнее!    — И, к счастью, это еще не конец нашего вечера! Нас ждут танцы!    — Всех просим пройти на площадку!    Ребята поднимаются с мест и долго аплодируют, прежде чем высыпать на улицу шумной гурьбой. Когда тяжелый занавес опускается, мы одновременно выдыхаем, а потом крепко-крепко обнимаемся. Я всхлипываю у Сани на плече. Мы ведь за три недели ни разу не расходились больше, чем на час… представить не могу завтрашнее расставание.    Мы даже отдышаться не успеваем, а рядом уже оказывается Иван Денисович.  — Какие же вы молодцы, красавицы мои! А у нас тут корреспондент. Очень хочет взять у вас небольшое интервью.    Переглядываемся — корреспондент? В нашем лагере?    Нам, конечно, говорили, что на закрытие смены приедут высокие гости, но, чтобы настолько…    Он оказывается невысоким мужчиной с пузатым блокнотом и карандашом в руках. Усаживаемся на табуретки за сценой, журналист садится напротив и расспрашивает обо всем — начиная с первого дня смены.    Сначала мы стесняемся, но потом входим во вкус — делимся смешными историями из лагерной жизни и планами на будущее. Время проходит незаметно, и, когда он наконец уходит, я бросаю взгляд на часы.    — Саша! Бежим! Мы ведь все пропустили!    Петляя между корпусами, добегаем до площадки. На ней горят те же огоньки, что и в первый вечер, тихую музыку слышно издалека. Я сразу узнаю ее — это та самая последняя песня, под которую мы с Мишей танцевали у моего домика.    Как же сильно мне хотелось это повторить!    На этот танец была вся надежда, мне казалось, он сможет расставить все по местам… поставить красивую точку в нашей истории.    Значит, не судьба.    Мишка стоит у края площадки, будто ждал только нас. Он делает два шага вперед и дарит мне еще одну чуть снисходительную улыбку:  — Эх, не успели. Где вы так задержались?    — Мы с Сашей давали интервью, — грустно вздыхаю.    — Ну, зато ты стала звездой прессы, — он по-доброму смеется и кладет руку мне на плечо.    Собираюсь что-нибудь сказать, но песня совсем заканчивается, и нас окружают ребята из его отряда.    — Ира! Саша! — Лида обнимает сразу нас обеих. — Вы ведь завтра придете нас провожать?    — Конечно, — улыбаюсь и глажу ее по голове. — Еще увидимся.    — Строимся! — командует Миша, а потом наклоняется ко мне. — Мне нужно вести всех спать. Спокойной ночи, Макеева!    Он как-то хитро подмигивает, сжимает мое плечо и исчезает в толпе, а мы разворачиваемся и плетемся в сторону нашего домика.    Получается, все? Нет, Миша, наверное, зайдет поболтать — как всегда, — но ничего большего уже не случится.     Вечер такой теплый и свежий, фонари горят уютно-желтым светом, вдалеке шумят сосны. И вот, вроде бы, все хорошо: концерт прошел идеально, мое имя будет в ближайшем номере «Ярославского вестника»… А на душе все равно скребут кошки. Снова эти дурацкие процесс и результат.    Сашка тактично молчит, хотя сегодня я была бы даже не против все обсудить, но она выглядит такой беззаботной и радостной — будто это даже близко не последний вечер, будто все еще впереди. Неужели ей совсем все равно?    Может, я единственная, кто принимает все так близко к сердцу? И все остальные уже соскучились по дому, по родителям и считают часы до отъезда? Нет, я тоже скучаю по Светке, но… заранее скучаю и по всем, с кем завтра попрощаюсь.    — Как думаешь, брать теплую кофту? — спрашивает Саня, когда мы заходим в домик. — Или там и без того будет жарко?    Она усмехается и поднимает брови, а я застываю у порога.    — Где?    — Ну, на огоньке, — отвечает, не оборачиваясь. — Где же еще?   Но ведь… Последний огонек для ребят мы провели вчера — сегодня только танцы и концерт.    — Ладно, лучше возьмем, а там снимем, — заключает Светличная, вытаскивая из шкафа и мою кофту тоже. —Эй, ты чего застыла?    — Саш, на каком огоньке?    Пару секунд она смотрит на меня, как на умалишенную, а потом хлопает себя по лбу: — Точно! Так и знала, что о чем-то забыла тебе сказать! Это вожатые придумали — огонек для своих, вроде самого первого вечера, помнишь? Сейчас только дети уснут… ой!    — Сашенька! — я налетаю на нее с объятиями. — Ты даже не представляешь, какое это счастье!    — Да уж точно, — смеется она. — Не представляю.    Мы быстро собираемся, и все это время с моего лица не сходит довольная улыбка. Получается, это еще не все — это не конец, что-то ждет меня впереди — и от этого все внутри трепещет, как перед долгожданной встречей.    Приглаживаю волосы, накидываю кофту, Сашка выключает свет. Стараемся не греметь дверью, чтобы не разбудить уснувших детей, цепляемся за руки и доходим до знакомой полянки.    Еще вчера — как и каждый вечер смены — лагерь собирался на огонек полным составом. А сегодня здесь всего человек десять: пять вожатых, лекторы и мы с Саней. На бревнах непривычно много места, а вокруг стоит странная тишина — только треск веток, приглушенные разговоры и гитарный перебор.    Огонь бросает на лица ребят оранжевые блики. Миша поднимается с места, пропускает вперед сначала Светличную, потом меня и садится рядом. Плечо к плечу. Такой теплый.   — За завершение нашей смены! — один из лекторов поднимает кружку с горячим чаем. — Без преувеличений — лучшей смены, на которой я был!    — Ты ведь впервые в лагере? — ухмыляется Юрка.    — И скорее всего последний. Значит, лучше точно не будет.    Мы хихикаем, пьем чай. С озера дует легкий ветер, но Сашка была права — для кофты слишком жарко, поэтому я ее снимаю.    — Господин философ, — улыбается Саша, подтягивая к себе коленки. — Вот объясните, разве может быть так хорошо и грустно одновременно?    Миша усмехается и пару секунд смотрит на искры, отлетающие от огня.   — Ответ банальный. Свет и тьма, добро и зло… Мы не можем познать одно без другого.     — Этот вечер, — подхватываю я, — особенно хорош, потому что он последний. Если бы мы собирались так каждый день до конца жизни, это бы быстро всем надоело.    — А у нас тут, оказывается, целых два философа!    — Ага, — шипит Инга. — Поглядите, как спелись.    Никто не реагирует на ее выпад, только мы с Саней многозначительно переглядываемся, силясь не рассмеяться.    — Тогда ладно, — вздыхает Светличная. — Пусть будет грустно, лишь бы и так хорошо бывало почаще.    На несколько минут все затихают, наверное, каждый думает о чем-то важном, что заберет с собой из этой поездки. Если бы эту ночь можно было положить в кармашек — всю, целиком — ее бы точно забрала не только я.    Музыка становится громче, ребята запевают самые ходовые песни нашей смены.    — Бывает все на свете хорошо, в чем дело — сразу не поймешь…    — Ира, — шепчет Миша мне на ухо. — Я написал тебе свой адрес. Вот бумага и ручка — напиши мне свой.    Сердце на секунду приятно спотыкается, бабочки в животе устраивают танец.    Я не сразу решаюсь взять протянутый мне тетрадный листочек с аккуратно выведенными строками. Пальцы касаются моей ладони, и этого мимолетного прикосновения хватает для еще одного кульбита внутри.    — Прямо сейчас? — шепчу я.    — А когда еще? Уже утром все разъедутся. Лучше не тянуть.    Киваю, всеми силами пряча смущение, а потом быстро царапаю адрес на второй половинке листка. Тщательно вывожу каждую букву и цифру.    — Вот, держи, — улыбаюсь. — Смотри, не потеряй слишком быстро.    Миша аккуратно складывает листочек, убирает его в нагрудный карман рубашки и серьезно отвечает:  — Ни за что.    Мы оба возвращаемся взглядами к костру. Слушаю, как остальные напевают веселую летнюю песенку, и глаза почему-то наполняются слезами. Все слишком хорошо — лучше, чем когда-либо.    — Мих, — зовет Женя. — А давай про зайцев? Как в первый вечер?    Все в один голос присоединяются к его просьбе, но Миша качает головой:  — Нет, давайте другую. Есть более подходящая.    Он встает на ноги, принимает из чьих-то рук гитару. Видимо, жарко становится не только мне — Степнов тоже снимает рубашку и кладет поверх моей кофты.    Звучат первые аккорды, тихие и трогательные. Кажется, даже треск костра замирает в ожидании его песни.    — Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены. Тих и печален ручей у янтарной сосны…    — О, вот эта хорошая, — раздается среди ребят, но я не поворачиваюсь.    Низкий голос Миши захватывает, кружит меня в воспоминаниях этого лета.    Здесь, у огня, я увидела его в первый раз. А потом были камушки в окно, был наш первый разговор, первый танец, моя первая… любовь, влюбленность?     Три недели вспыхивают перед глазами: песни, лекции, репетиции, вечера с друзьями у костра, и он — он всегда рядом. Улыбающийся, добрый, внимательный. Будто специально следящий, чтобы все у меня было хорошо.    — Вот и закончилось все, расставаться пора.    Из глаз текут слезы, но я уже и не думаю сдерживаться, тем более рядом уже всхлипывает Сашка. Двигаю руку ближе к подруге, и та, не глядя, сжимает мою ладонь.    А потом — я готова поклясться — Миша смотрит прямо на меня.    — Милая моя, солнышко лесное, где в каких краях встретишься со мною?    Ветер, шумевший в кронах деревьев, ненадолго стихает. В груди становится горячо и больно, но не от горя утраты, а от счастья, которое кажется слишком большим для моего сердца.    Знаю, он прав — завтра все закончится, завтра я уеду в Архангельск, он в Москву, а Саша в Череповец, но ведь… у меня останется не только листочек с адресом. Воспоминания об этом счастье будут жить во мне всегда, и этого уже никто не отнимет.    Песня подходит к концу. Миша прислоняет гитару к бревну, я вытираю слезы, а он протягивает мне свою кружку, и я делаю несколько глотков остывшего чая.     — Давай пройдемся, — Степнов берет меня за руку и кивает в сторону озера.    Быстро оглядываюсь на Светличную, та одобрительно улыбается. Молчу, потому что совсем не доверяю своему голосу — стоит только заговорить, и можно опять разреветься. Просто встаю, поправляю юбку и иду в лес, вслед за Мишей.    — Осторожнее, тут корни, — он берет меня под локоть.    — Спасибо, — выдыхаю я. — Ты тоже давай аккуратнее.    Узенькая тропинка уводит вниз, под ногами шуршат сосновые иголки. Вдалеке, чуть покачиваясь в темной воде, отражается круглая луна. Здесь совсем тихо — даже звуки музыки слышны еле-еле.    — Послушай, Ир… — хрипло начинает Миша, —  до конца лета еще целый месяц. Может… Хочешьпосмотреть Москву? Я помогу с билетом, и остановиться можешь у нас. Дом большой.    — Приехать в Москву? — переспрашиваю шепотом.    — Ну да. Я покажу тебе Красную Площадь, Арбат, свой университет… Только если ты хочешь, конечно.    Опускаю взгляд на песок, в котором утопают мои потрепанные сандалии. Слова кажутся мне несерьезными, брошенными между делом, как часто бывает перед расставанием.    Хочу ли я приехать к нему? Конечно, без сомнения.    Но все звучит слишком хорошо и слишком нереально — сразу и не поверишь.    — Не знаю, — улыбаюсь наконец. — Я хочу, но… Давай решим это позже. Ты ведь напишешь?    — Конечно. Сразу, как только вернусь домой.    Голос звучит твердо, будто он на все сто процентов верит в свои слова.   Держась за руки, мы медленно доходим до самой кромки озера и только там останавливаемся. Волна подбирается к ногам и отступает. Миша закидывает руку мне на плечи, притягивает ближе, упирается подбородком в макушку.    — Знаешь, что я запомню лучше всего? Наши разговоры, вечера. Не что-то конкретное, а сам…    — Процесс, — заканчиваю за него. — И снова он оказался важнее результата.    Миша чуть слышно усмехается и разворачивает меня к себе. На его лицо падает лунный свет, отражается в сине-голубых глазах и на черных пушистых ресницах. Сейчас он кажется таким идеально красивым — лучше и не найдешь.    — Почему же? — шепчет он, глядя прямо в мои глаза. — Иногда важен и результат.    Его взгляд опускается ниже — к моим губам. И я уже знаю, что сейчас произойдет.    Мамочки, как же страшно!    Что там Светка говорила о поцелуях? Закрыть глаза, шевелить губами, а язык… что делать с языком? Сознание путается, сердце колотится на уровне горла, но вот Миша наклоняет голову, и пространства для мыслей уже не остается.    Последние секунды перед поцелуем тянутся целую вечность, а потом он мягко касается моих губ своими, и в ту же секунду мир вспыхивает. Черная ночь становится белой — в голове, под веками, за закрытыми глазами появляется целая россыпь искр. Огненных, разноцветных, как фейерверк, отражающийся в воде.    Пляж, лагерь, голоса вдалеке — все будто взрывается ослепительным светом. На какой-то момент я теряю все ощущения в теле, и сама становлюсь этим сиянием. Остается только бешеный стук сердца и теплое дыхание Миши.    А потом все стихает.    Он обнимает меня за плечи, прижимает к своей груди. Я крепко обхватываю его спину руками, и мир вокруг снова становится привычно тихим, а ночь темной.    Только вот, стоит мне прикрыть глаза, и где-то глубоко внутри снова загремят эти невидимые салюты, которые я буду слышать всякий раз, когда вспомню свой первый настоящий поцелуй.