Не за морями

POV: Кристина

  Родная школа встречает пустыми коридорами и запахом свежей краски. Видеть ее такой пустой непривычно, но последний звонок уже позади, а до выпускных, наверное, целая неделя — и занимать классы просто некому.    Мы с Владиком поднимаемся на крыльцо серого трехэтажного здания, и я ловлю небывалую волну ностальгии — все-таки не была здесь ни разу за шесть лет. Хотя и класс у нас был дружным, и учителей я любила… просто как-то не складывалось. Сначала — поступление, универ, новые знакомства; потом — переезд в Питер, возвращение домой.    В такое место хочется приходить королевой — мол, смотрите, чего я добилась: в наличии журнал Форбс с любимым мужем на обложке, мое фото в Космо, трое чудесных деток, дом с камином, собака и кот. Короче, дом — полная чаша, и вот вам приглашения на мою фотовыставку.    А я что?    Развелась, работаю в папином рестике, живу с Томкой. Да на мне сегодня и джинсы те же, которые я носила в одиннадцатом классе! Хотя, может, способность в них влезать считается достижением?    Ладно. Сегодня я здесь по нереально странному поводу. Блин, если подумать, то, как я срастила имя из письма с именем нашей русички — просто чудо. Обычно я не очень внимательная. При первом прочтении взгляд даже не зацепился за редкую фамилию, но, видимо, на задворках памяти эта информация отложилась. Чертоги разума, да?    Самым сложным было найти телефон Александры Васильевны. Я написала уже доброй половине нашей параллели, когда с работы пришла Жуковская.    — Ну, Малдер и Скалли, какие новости? — спросила она, сбрасывая кроссовки.    По-любому целый день выбирала для нас прозвища. Пока они с Владленом пили чай, я быстро пересказала события вчерашнего дня — в части расследования, конечно, в остальном нас с Томкой ждал более приватный разговор.    — Найти номер Светлячка? — переспросила она. — Может, проще написать ей в Одноклассниках? Мы с ней там давно дружим.    И почему в школе все считали меня умнее? Может, оценки у меня были и выше, но в житейском плане Тома куда смекалистей. Она уткнулась в телефон и спустя полчаса радостно известила, что Александра Васильевна будет ждать нас с Владиком в школе завтра с утра.    Он, конечно, сделал попытку съехать от нас в гостиницу, даже нашел пару вариантов, но мы с Жуковской не пустили. Куда приятнее включить на фон старые сериалы, вместе ужинать, смеяться втроем на кухне до полуночи. Ох, как бы ни привыкнуть к хорошему слишком быстро.    — Волнуешься? — спрашиваю, когда мы заходим в школу.    На входе вместо охранника только кружка с недопитым чаем. Не останавливаясь, веду Владлена к лестнице на второй этаж, мимо туалета, где мы собирались всем девичьим составом одиннадцатого «А» и расписания, в которое заглядывали, чтобы узнать, какой урок сейчас у симпатичного парня из параллели.   — Самую малость, — признается он, хотя весь его вид говорит об абсолютном спокойствии.    — Владик, — шиплю я. — Скажи честно, ты робот? Какая у тебя версия прошивки? Ты бронированный?    — Лучше ты скажи — почему так переживаешь, — он смеется прямо перед кабинетом русского и литература. — Нас ведь никто не съест. Мы пришли просто поговорить.    Закатываю глаза и пару секунд восстанавливаю дыхание после подъема по лестнице, а потом — стучу в дверь и сразу тяну ее на себя.    — Здравствуйте, Александра Васильевна! — улыбаюсь искренне, от всей души.    — Кристинка! — она поднимается из-за стола, всплескивает руками и идет навстречу. — Неужели нашла время заглянуть! А где Томочка и Максим?    Мы коротко обнимаемся, и я замечаю, что русичка ни капельки не изменилась за эти годы: те же короткие светлые волосы, подтянутая фигура, брючный костюм. Ей, наверное, в районе шестидесяти, но выглядит она просто отлично.    — Томка работает, а Максим… — еще одна причина, почему мне не хотелось приходить. — Максим остался в Питере. Мы уже давно… не вместе.    Светличная понимающе улыбается, сжимает мои плечи и только теперь замечает в дверях Владлена:  — А это кто? Твой молодой человек? Решила познакомить со старыми друзьями? — она подмигивает и возвращается к своему столу, а я почему-то вспыхиваю и не нахожусь с ответом.    — Нет, — приходит на помощь Владик. — Александра Васильевна, меня зовут Владлен Степнов. Кристина помогает мне в поисках семьи моей мамы и, мы думаем, вы могли ее знать.    Перевожу взгляд на учительницу и почему-то сразу замечаю пальцы, цепляющиеся за край столешницы. Губы дергаются, но она ничего не говорит.    — Ее звали Ирина Макеева, — добавляет он.    Александра Васильевна делает два шага назад, нащупывает рукой стул и опускается на него.    — З-звали? — переспрашивает шепотом.    — Да. Она умерла двадцать один год назад. При родах. Я никогда ее не видел.    В кабинете повисает густая тишина. Секунды надоедливо тянутся, стрелка тикает — раз, два… Светличная смотрит прямо на Владика, и между ними происходит какой-то немой диалог — узнавание, принятие правды.    Чувствую себя немного лишней, даже дыхание задерживаю, чтобы не мешать.    — Степнов? — Светличная наконец нарушает тишину. — Твой папа…    — Михаил. Он дал мне это письмо, — Владлен протягивает ей файлик. — Из него мы узнали ваше имя.    Она принимает письмо и кивает на первую парту перед учительским столом, предлагая нам присесть. Читает медленно, наверное, целую минуту. Мы усаживаемся рядом, плечом к плечу, и я перевожу взгляд на окно —свежий ветер раздувает занавески, шелестят кроны деревьев, чирикают птички.    Все так же, как и десять минут назад, и только в этом кабинете что-то изменилось невозвратно.    — Значит, они все-таки встретились, — наконец говорит Александра Васильевна, поднимая на нас влажные глаза. — А это письмо мы вместе ходили отправлять.   Она отводит взгляд к потолку, проводит пальцами под веками.    — Мы с Ирой познакомились в лагере, в шестьдесят девятом году. Долгие годы дружили… Прямо до ее отъезда в Москву. Она тогда рассорилась с сестрой, уехала, звонила пару раз, а потом… знаете, как это бывает? Связь потерялась.    Хочу заговорить, начать расспрашивать об Ирине и ее сестре, но Владлен мягко сжимает мое предплечье и мягко качает головой. До меня доходит, что нужно дать Светличной время — пусть ее подруги нет уже много лет, но для нее горе совсем свежее.    — Ира была очень хорошим человеком, — она вздыхает. — Я давно о ней не вспоминала, но где-то в глубине души верила, что она счастливо живет в Москве. Вышла замуж, родила детей.    — Отчасти так и есть, — тепло улыбается Владик.    — Да, да, точно. Жаль, продлилось это так коротко.    Еще какое-то время она молчит, а потом вдруг расплывается в улыбке:  — Поверить не могу — они с Мишкой сошлись! Она так переживала, когда не получила от него письма. А потом до нас долетели слухи, что он женился, что родились сыновья.    — Да, у меня два старших брата от его первого брака, — объясняет Владик. — Но папа писал ей. Только вот в том адресе, который она ему дала, дом был указан неверно: она жила в одиннадцатом, а написала — четырнадцатый.   Слышу в его голосе новые нотки — оправдательные, будто он хочет защитить отца.     — Я думаю, адрес кто-то исправил, — добавляю тихо, для поддержки. — Там хвостик такой неестественный.     — И такое могло быть, — усмехается Александра Васильевна. — За твоим папой столько девчонок бегало, а он выбрал Иру. Завистниц хватало.    — Ага, — кивает Владик. — Сам он говорит, что был идиотом.    Учительница разводит руками, и они вместе тихонько смеются, а я лишь улыбаюсь, наблюдая за ними. Сколько миров столкнулись в этом разговоре?    — Ребята, — Светличная подается вперед, — спасибо за рассказ о судьбе Ирины, но… скажите, чем я могу вам помочь? Почему вы ко мне обратились? Не лучше ли было бы сразу поехать к Светлане?    — В этом и дело! — не выдерживаю я. — У нас был адрес, но деревяшки на Суворова снесли еще в семидесятых. Может, вы помните, где они жили после расселения?    — Я… — она вся как-то неловко сжимается. — Нет, к сожалению адреса я не знаю. Помню, где-то на Попова, но точнее сказать не смогу. Мы с ее сестрой не больно ладили.    — Тогда может… — начинаю, но Владлен снова кладет на мою руку тяжелую ладонь, и я замолкаю.   — Александра Васильевна, — тихо и даже трогательно просит он. — Просто… расскажите о маме. Мне интересно послушать, как она жила, какой была. Пожалуйста.    Только теперь понимаю, насколько он прав. И мне, оказывается, тоже интересно послушать о судьбе Ирины, узнать ее хотя бы через других людей. Я иногда слишком увлекаюсь расследованием и забываю, что она была живым человеком.    — Конечно, — грустно улыбается Светличная и вдруг переводит на меня взгляд. — Кристинка, ты еще помнишь, где стоит чайник? Думаю, такой разговор без чашечки чая нам не осилить.     

POV: Ирина

  Твой друг Ира Макеева? С наилучшими пожеланиями… Нет, ерунда. Лучше просто: Ира Макеева.   Складываю письмо в четыре раза, опускаю в конверт, приклеиваю пару марок и аккуратно переписываю Мишин адрес с тетрадного листочка. Столько раз начинала заново, столько раз вообще бросала затею ему написать — неужели решусь отправить теперь?    За окном летят мелкие снежинки, из труб соседних домов валит дым. Ну вот, еще пару недель и можно доставать валенки. Зима в этом году пришла уже в середине осени, впрочем, для севера это не редкость.    — Ира! — кричит Светка из коридора, и я быстро прячу письмо в ящик стола. — Помоги сумки разобрать.    Выхожу из комнаты, принимаю у сестры две авоськи с продуктами.   — Света, зачем?! — ворчу, таща их на кухню. — Я бы сама сходила.    — Девчонки из цеха сказали, в Океане привоз. А мне так захотелось рыбки!    Вытаскиваю две селедки, черный хлеб, два пакета молока, пряники и подсолнечное масло. Закатываю глаза. Хотела рыбки, ее бы и купила! Хотя… молоко и масло нам нужны, в следующий раз можно и не достать.    — Посиди пока в комнате, — прошу. — Тут опять накурили.    Ноль эмоций. Сестра беззаботно пожимает плечами, через голову стягивает объемную кофту и остается в шерстяном платье, обтягивающим ее круглый живот. Вздыхаю, собираю волосы в пучок на затылке и принимаюсь чистить рыбу.    Что за человек? О себе не переживает, так хоть о ребенке бы подумала! Таскает пакеты, дышит сигаретным дымом, на учет до сих пор не встала! А срок уже, между прочим, не маленький. Месяцев пять. Достаточно для осознания правды — нашу маленькую семью очень скоро ждет пополнение.    Хотя сначала и мне было сложно в это поверить. Помню, вернулась из лагеря, зашла в квартиру, а она даже не вышла меня встретить — это уже показалось странным, но в комнате… Светка ходила от двери к окну в длинной майке, волосы распущены, глаза и щеки раскраснелись от слез.    — Света, что с тобой? — воскликнула я вместо приветствия.    — Что-что? Ты станешь тетей, вот так!    Она всплеснула руками, потом закрыла ими лицо и снова залилась слезами, а потом бросилась на кровать и спряталась в подушках. Несколько секунд я молчала — не знала даже, о чем думать.    Может, я уснула в поезде и мне еще только предстоит путь от вокзала до дома? В реальности ведь такого не бывает. Ребенок. Светка и сама еще ребенок — каких-то семнадцать лет. Невозможно.    И все-таки это произошло. Я села рядом, погладила сестру по волосам, а она свернулась в клубочек и переложила голову на мои коленки. Мы сидели так долго — хотя и недостаточно, чтобы понять, как нам жить дальше.    Валерка оказался трусом — бросил ее на том самом фестивале, едва узнав о беременности, прибился к музыкантам и уехал гастролировать в Прибалтику или куда-то еще. Честно говоря, я вообще не удивилась. Странно было бы, если бы он взял на себя ответственность и повел Свету в ЗАГС.    Достаю с окна пучок зелени — укроп и зеленый лук — соседка угостила поздним урожаем, мелко нарезаю и посыпаю селедку. Слава Богу и бабушке, у нас есть крыша над головой. Я работаю, Светка пока тоже… как-нибудь справимся. Главное, повторять это себе почаще.     — Когда ты пойдешь ко врачу? — спрашиваю строго. — Давно пора!    — Сто раз говорили, — тянет сестра, подпирая лицо ладонью. — Если пойду, узнают на швейке. Думаешь, долго меня будут там держать?    Ну да. Незамужняя беременная — позор в их рядах. И все-таки…    — Тебе все равно увольняться через пару месяцев. Живот быстро растет.    Света поджимает губы и начинает по-детски канючить:  — Я же еще успею насидеться дома! Хочу выходить в люди! У меня ведь еще есть силы! Да и деньги лишними нам не будут.    — Ты бы лучше попросила брать шитье домой. Тогда и деньги будут, и ребенку лучше.    Ставлю на стол кастрюльку с вареной картошкой, протягиваю сестре вилку, и мы приступаем к нехитрому ужину.    — Приятного аппетита, голубушки, — на кухню заходит наш сосед с пачкой Беломора в руках.    — Спасибо, дядь Лёш, — отвечаем почти хором.    Пока он крутится у ящичка в поисках спичек, Светка накидывает кофту — и для тепла, и чтобы скрыть живот. О нашей маленькой тайне пока не знают даже соседи, хотя вообще-то они у нас очень хорошие.    Ольга Сергеевна, жена дяди Лёши, делится продуктами; он сам таскает дрова и топит печку — нас к этому делу не подпускает; еще в одной комнате живет тихая семья с десятилетним мальчишкой. Можно сказать — повезло. В других квартирах и алкаши есть!    Интересно, как наши отнесутся к появлению маленького?   — Завтра у нас обеих выходной. Пойдем ко врачу, — говорю твердо. — У тебя большой срок, нужно провериться. И начать потихоньку всем рассказывать.    Сестра опускает глаза. Одной рукой ковыряется в тарелке вилкой, другой — теребит край платья. Наклоняюсь к ней ближе, кладу ладонь на плечо:  — Светик, я пойду с тобой вместе, все будет хорошо. Рано или поздно ведь все равно придется.    — Лучше бы поздно, — бурчит она.    — Конечно, нет. Это же здоровье.    Больше Светка ничего не говорит, и мы доедаем молча. Я думаю, что нам нужно где-то достать кроватку, коляску и другие детские вещи. Малыш родится в середине зимы, а значит, нам нужна будет теплая одежда для прогулок для него и для себя. Нехватка бабушки ощущается сейчас острее, чем обычно. Мы ведь обе младенцев даже в руках не держали… Будем надеяться, в роддоме дадут хотя бы основы.    Из круговорота мыслей меня вырывают странные звуки — поднимаю глаза ровно в тот момент, когда сестра особенно громко шмыгает носом.    — Ты чего? — снова тянусь к ее плечу. — Ко врачу идти боишься? Уверена, это не больно.   — Не больно, конечно! Просто они будут осуждать! — после каждой фразы звучат жалобные всхлипы. —Скажут, надо было головой думать, а не спать с кем-то до свадьбы.    — И пусть скажут! Главное, чтобы вы с малышом были здоровы.    Она продолжает лить слезы, а я достаю из кармана чистый носовой платок, глажу по руке и обещаю, что в конечном итоге все обязательно устроится. В конце концов, иначе и быть не может.    Конечно, я и сама часто думаю, насколько Светка по-детски поступила, совсем не подумала о нашем будущем, но винить сестру не могу. Она ведь этого не хотела, просто влюбилась, верила Валерке, не замечала очевидного. И, учитывая свои летние приключения, я прекрасно ее понимаю.    Позже, когда сестра укладывается в постель и засыпает, я перекладываю письмо из ящика стола в сумку и обещаю себе обязательно отправить его завтра. Несмотря на добрые слова и веселый тон, которые я подбирала несколько недель, это письмо — точка.    Теперь, спустя каких-то три месяца после окончания смены, лагерь кажется мне далеким сном, будет я не сама там была, а ходила в кино на этот славный фильм о лете, дружбе, песнях у костра и первой любви.    Единственной ниточкой, продолжающей связывать меня с той жизнью, остается Саня Светличная. Мы здорово сошлись в лагере, чудом стали соседками и продолжаем дружить. Таких подруг у меня никогда не было, и я расплываюсь в счастливой улыбке, когда вижу ее, закутанную в огромный красный шарф, на ступеньках педа.    — Сань, — смущаюсь. — Забежим на почту, ладно?    — Так-так! И кто же у нас будет танцевать? — она хихикает.    — Ну… Миша.    — Шутишь! — она вцепляется в мою варежку. — Он-таки написал?    — Нет. Это я решилась написать первой. Нужно заканчивать с молчанием.    — И правильно, подруга, — одобрительно кивает Сашка. — Давно пора.    Мы цепляемся под руки и шагаем в сторону почты по асфальту, едва покрытому снегом. Забавно: там, в лагере, я так стеснялась говорить с ней о личном, а теперь Светличная стала единственной, с кем это можно обсудить. Светке рассказать о летней влюбленности я так и не решилась — у нее и так хватает проблем.    Стоя у почтового ящика, я на секунду закрываю глаза, возвращаясь в тот вечер у озера, снова слышу салютный залп и вижу яркие вспышки, а потом… письмо выскальзывает из пальцев и все затихает. Пора прощаться.    — Ир, а если честно, — Саня начинает осторожно. — Почему ты не поехала к нему в Москву? И почему раньше не написала?    Не сговариваясь, идем в сторону набережной. Река еще не замерзла окончательно, но уже покрылась тонкой ледяной корочкой. В это время года темнеет быстро, зажигаются фонари, и в их желтом свете мелкие снежинки кажутся волшебными.    — Вообще-то он обещал написать первым. Я правда ждала, — тихо выдыхаю. — Но это уже не важно. Просто… Когда я вернулась, узнала одну вещь. И из-за этой вещи не могу никуда уехать.    — И что же это за вещь? Не пугай!    — Света беременна, — выдаю сразу, пока не успела передумать. — Сегодня были у врача. Срок почти семь месяцев. У нас ведь нет никого — ни родителей, ни других родных, поэтому…    Пожимаю плечами и замолкаю. Не знаю, как закончить свою мысль.    У врача все прошло отлично — сестра зря паниковала. Если кто-то ее и осудил, то вслух ничего не сказали, просто задали несколько вопросов, осмотрели, назначили анализы. Мы обе вышли вполне довольными приемом.    — Отца у ребенка, как я понимаю, тоже нет? — спрашивает Сашка в лоб.    — Был, — усмехаюсь. — Но сбежал, узнав о беременности.    — Дела… Теперь понятно, почему ты взяла эти дополнительные смены! А я все думаю — неужели Ирке мало нагрузки?    Мы посмеиваемся, и напряжение немного уходит.    — Если нужна будет помощь, обращайтесь, — добавляет Сашка. — Через папу можно попробовать выбить место в яслях, а мы с мамой поможем с ребенком. Они у меня педагоги со стажем, ты же знаешь!    Кутаясь в пальто и шарфы, мы бродим по пустой набережной, болтаем обо всем на свете и мне становится куда легче, чем до нашей встречи. Если бы мне пришлось выбрать лишь одного человека, который после лагеря останется рядом, это точно была бы Саня. Надежная и добрая, всегда умеющая найти правильные слова.    И не только слова! Когда в декабре Света рожает мальчика, Сашкин папа — конечно, с подачи любимой дочки — вызывается забрать нас на служебной машине из роддома. Подвозит прямо к подъезду, берет обещание обращаться в любое время.    Сестра прижимает к себе сына, завернутого в коричневое одеяльце, так крепко, будто боится, что его могут отобрать. Отпускает уже в комнате. Она выглядит усталой, но какой-то… одновременно счастливой и повзрослевшей.     В итоге все устраивается. Нам очень помогают соседи — Ольга Сергеевна печет пироги и помогает впервые искупать малыша. Соседка из другой комнаты учит нас его пеленать и отдает кое-что из вещей своего сына. Дядя Лёша находит недорогую коляску, и мы покупаем ее с рук.   Мальчика мы называем Ромой. Долго спорим насчет отчества, но в итоге записываем Валерьевичем, а фамилию даем свою — Макеев.    — Пусть папка твой знает, кого потерял, — улыбается Света, укачивая его на руках. — Вот встретятся через много лет, и он по фамилии с отчеством все поймет. А ты у нас красавец будешь! И умный, и богатый, и красивый!    На самом деле, для установления отцовства не нужно никакое отчество — малыш и рождается, и растет копией своего папки. Только волосики отливают нашей рыжиной, а все остальное — губы, глаза, нос и ямочка на подбородке — Валеркины. Лишь бы характер не унаследовал.    Он так и не появляется в Светкиной жизни, даже общие друзья клянутся, что ничего не знают — и потому вскоре мы вообще перестаем о нем говорить и помнить.    Однажды кто-то из соседских гостей беззлобно задает вопрос об отце мальчика, и тогда дядя Лёша отшучивается:  — А за папу ему тетя Ира. Это ведь она приносит в дом копеечку.    Все смеются, но в этих словах заключается вся правда нашей жизни на долгие годы вперед. Я беру на работе все больше смен и, едва закончив техникум, перехожу из стажеров в полноценные бухгалтеры. После работы спешу на молочную кухню и в магазин, прибегаю домой и пару часов вожусь с племянником — даю Свете небольшую передышку.    Хотя, надо сказать, сестра управляется с ребенком на отлично: прикладывает по ночам к груди, каждый день мужественно вытаскивает коляску на мороз, даже колики и первые зубки переживает стойко. Мы обе любим Ромку всем сердцем, но если в моем случае это проявляется в работе на износ, то Света полностью растворяется в материнстве, и оно становится смыслом ее жизни. Нет больше огорчений от невозможности жить красиво —  есть только сын и желание его радовать.    Из нее выходит очень заботливая мама, правда вот времени на шитье, взятое домой, совсем не хватает. В середине лета, когда Ромашке исполняется полгодика, я завожу разговор о яслях, но она и слышать ничего не хочет. Говорит, сын будет часто болеть, и вообще отдать своего ребенка чужим людям — невозможно… Короче, на работу она так и не возвращается, а я опять беру дополнительную нагрузку.    Так проходит первый год жизни малыша, а за ним еще парочка. Он растет шумным и улыбчивым мальчиком, и вся наша коммуналка души в нем не чает. В семьдесят третьем нам со Светкой исполняется двадцать один, Роме — четыре. Под Новый год дядя Лёша в красной шубе из старого халата дарит ему почти новые санки. Мы дружно и весело катаемся с горки, залитой его женой.    Только в следующем году наступают перемены — в основном, к лучшему.    В самом начале весны нашу коммуналку расселяют, а дом сносят. Каждой семье — отдельная квартира в панельной новостройке, настоящая удача. Наша квартирка маленькая, однокомнатная, с крошечной кухней и узким коридором, но после многолетней тесноты кажется дворцом.   Когда мы впервые переступаем порог, Светка прижимает к себе Рому и звонко смеется. Я проверяю свет и воду, а потом выглядываю в окно — из него открывается вид на стройку, кран и заснеженную детскую площадку. И все равно сердце наполняется ощущением чего-то нового, долгожданного.    Обставляем новый дом, как можем — по знакомству достаем ковер на стену, гарнитур я беру в рассрочку, а кухонный стол мастерит дядя Лёша, живущий по соседству и теперь. На новоселье Светка варит целую кастрюлю борща, приходят ее подруги с швейки и моя Сашка, но время с гостями мы проводим по-отдельности: у сестры с подругами свой мир, у нас — свой.    — Ириш, ты ничего не подумай, — мягко начинает Светличная, когда мы остаемся вдвоем на кухне, —выглядишь ты просто прекрасно! Но если судить только по разговорам, я бы дала тебе лет сорок пять.    Так она реагирует на рассказ о моей новой работе — еще одной перемене. Месяц назад я получила место старшего бухгалтера — зарплата выше, три человека в подчинении, график… уже не семь дней в неделю.    — А что делать, Сань? — грустно усмехаюсь и развожу руками. — Такая жизнь.    Она откидывается на спинку стула, вытягивает ноги и понимающе улыбается — и сама ведь уже далеко не девочка.   — Я сказать тебе хотела… Сережка мне предложение сделал, — смущается Сашка. — Будешь свидетельницей?    Вскакиваю со стула, крепко обнимаю, целую в щеку:  — Сашенька! Конечно буду, какая радость! А когда у вас свадьба?    — Через месяц, — она хлопает меня по спине. — Просто распишемся, посидим с друзьями. Ничего такого.    — Значит, в следующий раз, ты будешь сидеть с ними? — я возвращаюсь на место и киваю в сторону комнаты, откуда раздается громкий смех Светки и ее подруг. — Обсуждать мужей, детей, фасоны платьев…    — Нет уж! — хихикает Саня. — Разрешаю прибить меня, если в итоге стану одной из них. Ой! Прости, Света твоя сестра…    — Да брось, — отмахиваюсь. — Лучше расскажи, что ты будешь делать с фамилией?    — Оставлю свою, конечно! Представляешь, что будет с учениками, если русскому их будет учить Пьянкова Александра Васильевна? Засмеют!    Теперь наша очередь взрываться смехом. Все-таки осталось и в нас что-то от тех беззаботных девчонок, которыми мы были, когда впервые встретились. Я подливаю чай нам обеим еще какое-то время мы болтаем о пустяках.    — Тетя! — в кухню вбегает Ромка. — Конфету!    Он тянет ручку к вазочке, собираясь взять целую горсть, но я отодвигаю ее и грожу пальцем:  — Нет, малыш! Можно только одну.    Одного движения маленьких губ хватает, чтобы понять дальнейший сценарий.    Всхлип, второй. Ладошки сжимаются в кулаки.    — Ма-а-а-ма! — кричит Рома, выдавливая из глаз слезы. — Хочу-у-у-у!    В коридоре раздается тревожный топот и через секунду в дверях появляется Светка:  — Что случилось, мой маленький? Кто обидел?    Она подхватывает его на руки, вытирает красные щеки, а он заливается еще пуще. Сквозь плач можно разобрать лишь обрывки слов вроде: конфету, хочу, не дала. Мы с Саней переглядываемся и одновременно закатываем глаза.    — Я разрешила одну конфету. Он хотел больше.    — Вот я не пойму, тебе ребенку конфет жалко что ли? — раздражается сестра. — Не плач, зайчик. Вот тебе конфетки.   Горсть конфет из вазочки летит прямиком в ладошки Ромы, и он мгновенно перестает реветь.    — Света, мы сто раз обсуждали, — шиплю я. — У него уже зубы черные, его надо ограничивать.    — Не говоря о том, каким избалованным он растет, — поддерживает меня Саня.    — Ой! — бросает Света, уводя сына в комнату. — Чего вы обе понимаете-то? У вас же нет детей.    Неприятные слова повисают в воздухе — тяжелые, липкие. Сестра исчезает в комнате, хлопает дверью и, кажется, я слышу приторное: — Ешь, ешь, мой хороший. Никто тебе не запретит…    Вздыхаю. В груди неприятно тянет, к горлу подкатывает ком — не от обиды даже, от бессилия. Светличная сидит напротив и несколько секунд молча крутит в руках ложку, а потом осторожно кладет ее на блюдце.    — Прости, — говорит тихо. — Я зря влезла.    — Конечно, нет. Ты все правильно сказала.    Мы обе прислушиваемся. Светкины подруги снова смеются, несколько раз звучит слово «жадина».   — Знаешь, — Сашка начинает спокойно, без нажима, — Бог с ними, с конфетами. Плохо, что он матерью пользуется. Знает, стоит закричать — она прибежит.    — Да знаю, знаю. Но попробуй ей это объясни! Для нее Рома — смысл жизни. Единственный мужчина, который никогда не бросит.    — Вот именно! Если сделать из него маленького царя, плохо будет всем. Не зря же говорят: «маленькие детки…» — Саня поднимает брови. — Потом плохо будет. Ему и Свете в первую очередь.    Я только пожимаю плечами. Этот разговор между мной и Светкой повторялся, наверное, раз сто. Всем, кроме нее, очевидно — мальчик растет жутко избалованным, а она твердит одно: «пусть живет счастливо, а не как мы в детстве».    — Ладно, — почти шепчу, скорее себе, чем Саше. — Как-нибудь разберемся.    Она слегка кивает, и в этом кивке больше поддержки, чем во всех правильных словах.    В комнате продолжается праздник, смеются гости, звенит посуда, за окном падает пушистый снег. О воспитании Ромки мы больше не говорим — словами здесь не поможешь. Племянник в комнате смеется громко и беззаботно. Я устало улыбаюсь, а что-то внутри отзывается тревогой — пока едва заметной, но очень настойчивой.    Саня права — сейчас он еще малыш и все кажется совсем не страшным. Конфеты, капризы, слезы. А потом он вырастет и эти мелочи вдруг окажутся привычками. Я ловлю себя на странной мысли: когда-нибудь он станет взрослым мужчиной, и кто-то будет так же сидеть напротив него за кухонным столом и думать, когда все пошло не так.    И я, возможно, буду знать ответ на этот вопрос.