Не за морями

POV: Ирина

  лето 1988 года   — Ирина Николавна, это вам на подпись, — Маша кладет на мой стол стопку ведомостей. — Игорь Петрович ждет вас у себя. Сказал, хочет обсудить производственный план.    — Буду через десять минут, — устало улыбаюсь и закатываю рукава.    Секретарша разворачивается и уходит в коридор, цокая высокими каблуками. Прямая осанка, походка от бедра, юбка-карандаш, облегающая стройные ноги. Эх, где мои двадцать два?    Наверное, остались где-то там, в бухгалтерии пароходства, застиранных Ромкиных пеленках, мечтах о светлой любви. Я тоже ношу узкие юбки и туфли на каблуке, только вот мне давно уже за тридцать.    Если точнее, сегодня ровно тридцать пять.    Подписание бумажек дело привычное — внимания и вовлеченности почти не требует. Вывожу аккуратную подпись, перекладываю листочки в стопку — один за другим, — а думаю о прожитых годах.    Тоже ведь шли неторопливо, сменяли друг друга, а теперь слились в большое разноцветное пятно. Красивое, наверное. Получается, время подводить итог? Хотя бы промежуточный.    Ну, вот, карьеру построила — главный бухгалтер на деревообрабатывающем комбинате, крупнейшем производстве в области. Не сразу, конечно, — дошла по ступенкам от стажера, впахивала без выходных. Зато теперь хороший оклад, личный водитель, однокомнатная квартирка от предприятия. Неплохо, а?    Есть семья — Светка и Ромка, есть друзья и коллеги. В личной жизни только как-то вот… не срослось. Были романы, встречи, свидания, а в итоге все одна, да одна.    Так бывает. Света тоже никого не встретила. Были мужчины, но все пропадали — не выдерживали конкуренции с любовью всей ее жизни — сыном. Ее Ромашка… да, с ним непросто, но у этих двоих особая связь.    Последний листочек отправляется в стопку подписанных, я встаю из-за стола. Поправляю юбку, смотрюсь в зеркало… может, губы подкрасить? Не для кокетства с Петровичем, конечно. Ему вообще далеко за шестьдесят — так, просто для настроения.    В коридоре здания управления тихо и пусто, время близится к обеду; наверное, все уже в столовой. Интресно, что сегодня дают? Вот бы пюре с котлетой. Да, это не тянет на праздничное блюдо, зато вкусно.    Дверь в кабинет Петровича приоткрыта, я без стука тяну ее на себя.   — Игорь Петрович, я тут набросала план, давай посмот…    — С днем рождения! С днем рождения!    Перед круглым столом для совещаний выстроился весь коллектив — кроме работяг, конечно. Они кричат, хлопают в ладоши, и я… замираю на входе.    — Ой, — рука тянется к сердцу. — Дорогие мои, вы чего? Не стоило!    Голос предательски дрожит, глаза наполняются слезами. Не ожидала, честное слово!    — Стоило-стоило, Ирина Петровна! — весело говорит Петрович. — Разреши от всего дружного коллектива поздравить тебя с юбилеем! Прими скромный подарок от родного завода.    Он протягивает мне пять алых роз в прозрачной упаковке и яркий пакетик. Прижимаю к груди цветы, достаю из пакета настенные часы в рамке из темного дерева. По кругу идет золотистая гравировка: «Ирине Макеевой от ЛДК №1 с благодарностью за труд и наилучшими пожеланиями!»   — Спасибо вам, Игорь Петрович! — я расплываюсь в счастливой улыбке. — И вам всем большое спасибо! Что помните!    Откуда-то появляется шампанское — Маша разливает его по бокалам и ставит цветы в вазу. Девушки из кадров режут тортик и раздают всем блюдца. Вроде бы ничего необычного, а трогает до самой глубины души.    Застолье выдается недолгим, вскоре все расходятся по своим кабинетам, а мы с Петровичем все-таки обсуждаем производственный план. Третий цех точно справится, второму нужно подсобраться, а в четвертом заболели сразу трое — нужно укрепить состав бригады. Обычные заботы.    Остаток рабочего дня провожу за своим столом. Цветы наполняют пространство сладким ароматом, рядом со стулом поблескивает пакетик с подарком — приятно. Не так одиноко, будто… будто это и правда настоящий праздник.    По дороге домой захожу в «Океан» за бутылкой шампанского и тортом с масляными розочками. Его пакуют в картонную коробку, перевязывают бечевкой, и я иду с этим угощением к Светке. У нее ведь тоже день рождения — один на двоих, как всегда.    На улице теплый июнь, сирень уже отцвела, но воздух все еще пахнет северной весной. У подъезда девятиэтажки толпятся подростки с гитарами, хрипло звучит: «Белая ночь опустилась, как облако…»   Дверь открывается почти сразу, словно сестра ждала на пороге.   — О, именинница номер два! — Светка сияет, как девочка. На ней легкое платье в цветочек, домашние тапочки, высокий хвост собран сбоку. — Заходи! Думала, не дождусь.    На столе салат «Мимоза», жареная картошка, баночка шпрот. Убираю торт в холодильник, лезу на верхнюю полку за бокалами. Света достает из духовки куриные ножки — запах сумасшедший. Мы заранее договорились не звать никого со стороны — ни ее подруг, ни моих — провести вечер в узком семейном, так сказать. Только мы с ней, да Ромка.    Приношу из серванта праздничные тарелки, раскладываю на столе. На крошечной кухоньке вдвоем тесновато — я тянусь за полотенцем и задеваю сестру плечом. Благо, уже целых пять лет она тут единственная хозяйка, хотя… если б ее план удался, мы бы снова жили тут вдвоем.   Натираю бокалы до блеска и неприятно морщусь, вспоминая тот разговор. Тоже ведь был день рождения.    — Вот Ромашке и восемнадцать, — протянула Светка, когда он ушел к друзьям. — Пора бы ему отдельно жить. Как думаешь?    — Общежитие дают? — наивно спросила я.    — Не-е-е, это только иногородним. Да и он мальчик домашний, — хихикнула она. — Я тут подумала… Давай ты ко мне переедешь, а? А Ромашка в твою квартирку. У него дело молодое, а нам не привыкать.    На пару секунд я даже дара речи лишилась от такого предложения. Съехать из нашей общей квартиры было настоящим подарком, и возвращаться к прежней жизни… Нет, увольте. Благо, в памяти всплыли слова Петровича, о том, что в комбинатской квартире жить могу только я — а то заберут. И это стало отличным поводом для отказа.    — А где Ромка? — я снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула и сажусь за стол.    — Скоро придет, — Светка вздыхает, но в голосе нет упрека — сплошное умиление. — Молодой же. Пусть погуляет.    — Гулять можно по-разному.    — Ну чего ты опять начинаешь? Открой лучше шампанское, — сестра садится рядом, я беру в руки бутылку. — Ромашка у нас золотой. Вспыльчивый только немного. Но ведь мальчишка! Отец его тоже таким был.    «И где он теперь?» — хочу спросить, но молчу. Света всегда будет оправдывать сына.    Хорошо хоть разрешает его не ждать — раскладывает еду по тарелкам, я наливаю шампанское, мы поздравляем друг друга и просто болтаем о чем-то легком. Я рассказываю, как тепло меня поздравили коллеги; Светка —про сумасшедшую тетку с почты, которая приходила ругаться к ним на швейку.    А минут через сорок на пороге кухни появляется Рома. Высокий, плечистый, чуть небритый, в одной руке сжимает джинсовку, другой зачесывает волосы назад. Точная копия Валерки, будь он неладен. От Ромы пахнет сигаретами и чем-то еще, может, дешевым коньяком — и я снова делаю вид, что ничего не заметила.   — Мам, теть Ира! С днем рождения вас обеих! — говорит он нарочито весело, целует мать в щеку, а мне только кивает. — А я тут… ну, немного задержался.   Света принимается хлопотать:  — Главное, пришел! Садись, сынок! Голодный? Нет? Ладно, сейчас торт разрежем.  Он садится, наливает себе шампанского. Принимает из рук матери блюдце с тортом и чайную ложку, ест быстро, не особо и разбирая, что в тарелке.    — Мам, а ты говорила, у тети Иры на комбинате людей набирают? — говорит с набитым ртом.    — Да, Ир, — Света подхватывает. — Я тоже хотела попросить. Поговори там со своим начальством, пусть Ромку пристроят куда-нибудь. Только, ну… не в цех, не в пыль. Ему бы в контору.    — В контору, — повторяю, ставя бокал. — Ром, там же знания нужны. С улицы не берут.    — Справлюсь, — ухмыляется. — Ты ведь поможешь?    Представляю Ромку в нашем управлении, и по спине почему-то бежит неприятный холодок. Он будто из другого мира — совсем не вписывается, не сочетается ни с людьми, ни с обстановкой.    А с кем ему там сочетаться? С Петровичем, который еще сорок лет назад подметал цех, пока учился? Нет, конечно.    Две пары глаз смотрят на меня с надежной, и я выдаю единственный возможный ответ:  — Я подумаю, Рома. Ешь торт.    — Вот видишь! — сияет Светка. — Я же говорила, тетя Ира поможет!    Он кивает, но взгляд уже где-то далеко, в окне, где летний вечер переливается розовыми облаками. Красивый парень — этого не отнять. Я бы и рада добавить: «хороший, просто с характером», но… Рома сложный. Донельзя избалованный, уверенный в собственной исключительности, местами изворотливый и жестокий.    Не хочу портить праздник, поэтому больше ничего не говорю, только вот глубоко внутри мне тревожно. За сестру, за этого мальчишку, за все, что будет с нами дальше. Может, Светка права — и я просто ничего не понимаю, ведь у меня нет своих детей? Она смотрит на сына с обожанием, точно так же, как и восемнадцать лет назад — когда он был завернут в коричневое больничное одеяльце. 

 

***

  — Господи, опять он! Не вздумай брать его на работу, я тебя прошу!    Сашка закатывает глаза и слишком резко опускает на стол бокал. Красное вино переливается через край, мелкие брызги оставляют россыпь алых звездочек на белоснежной скатерти.    Мы вдвоем отмечаем мой день рождения в новом кафе у набережной — уютное местечко с деревянной мебелью, тихой музыкой и пластиковыми цветами на каждом столике. За окном, завешенным жалюзи, плывет июньская ночь — легкая, светлая.    — Еще и не в цех, — она качает головой. — Посмотрите, какой нежный.    — В цех я бы точно не взяла! Там опасно. И для него, и для других.    — Ну да. Его и пол мести не обучишь.     — Саш, — укоризненно поднимаю брови, — он не зверь какой-нибудь.    — Прости, — вздыхает Светличная. — Просто вспомнила его в школе. И та история с окнами… До сих пор трясет от несправедливости.    Киваю, подливаю в бокал подруги вина из кувшинчика. Да, у нее есть причины считать моего племянника непутевым — спорить никто не будет.    — Я знаю, Сань. Просто… Может, ему нужен шанс? — пытаюсь улыбнуться. — Кто ему поможет, если не я?    Сашка ставит на стол локоть, чуть наклоняется вперед, отпивает треть бокала одним глотком, потом медленно вздыхает:  — Да я понимаю, Ириш. Родная кровь, все дела. Только вот… А не поздно перевоспитывать-то?   Пожимаю плечами, поднимаю свой бокал, и мы чокаемся. Стекло бьется друг о друга с веселым звоном: поз-дно. Может, и так. Но мне сложно представить, что я возьму и брошу Ромку — мальчишку, который учился ходить на моих глазах. Который боялся темноты и просил меня выгнать из-под его кроватки монстров.    Родная кровь… да, наверное. Мы прощаемся поздно — от души набалтываемся, перемываем косточки училкам в Сашкиной школе, моим коллегам. Саня жалуется на мужа — он не может найти работу, собирается на заработки в Ленинград. Старший сын рвется в армию, младший в первый раз попробовал курить и получил от отца.    Здорово это — когда есть с кем поболтать о настоящем, обсудить планы на будущее, вспомнить прошлое. Однажды в нашем разговоре даже всплывает тысячу лет назад забытая фамилия, выброшенная из головы вместе с наивностью семнадцатилетки. Та, которую примеряла на себя.    Иду домой пешком — всего-то минут пятнадцать вдоль набережной, — смотрю на блики, отражающиеся в Двине, кутаюсь в длинную кофту. Мишка, как ты там? Интересно, каким стал? Много в тебе осталось от того славного мальчишки? И сколько от той девчонки осталось во мне?    Смешно, теперь не мы молодые, а Ромка — его поколение. Саша права, парень он непростой, но так тем более — надо помочь. Ему нужна твердая рука, без контроля совсем занесет, а на комбинате — порядок, серьезные мужики, дисциплина. Может, проникнется настоящей работой.    Утром, едва переступив порог конторы, иду к Петровичу.    — Толковый парень-то? — спрашивает он, сдвигая брови. — Хотя… твой же, значит, не совсем бестолочь. Ладно, под твою ответственность, Макеева. Помощником кладовщика пойдет.    Вот так Ромка оказывается на заводе — в соседнем кабинете, у меня под самым боком. Вот так я ошибаюсь в нем в последний раз.    Первые недели все идет ровно — он приходит вовремя, сидит тихо, таскает папки и ящики, помогает на складе и даже улыбается. Весь из себя примерный работник. Светка в восторге! Таскает нам обоим судочки с обедом, хлопает в ладоши от радости, благодарит, обещает, что «вот теперь точно все наладится».    А я работаю, как всегда, полностью отдаваясь своему делу. Рабочие будни бегут отлаженно — словно это еще один станок в цехе. Сверяю счета, проверяю накладные, подписываю заявки, провожу совещания с Петровичем.    Иногда во время обеда выхожу во двор — там пахнет смолой и опилками, а рабочие пьют чай из алюминиевых кружек. Слушаю гул станков, разговоры мужиков — о станках, женах, получке.    — Ирин Николавна, аванс-то сегодня ждать? — машет мне бригадир.    — Заходите после трех, будет! — улыбаюсь в ответ.    Это мой мир, моя семья. И Ромка, к удивлению, в нее вписывается. Не все получается идеально, но его начальник подлавливает меня однажды вечером и поднимает два пальца вверх — мол, молодец твой племянник, старается. В моей груди поднимается гордость, вера, любовь: а я еще сомневалась! Мальчику просто нужен был шанс.    То утро начинается точно так же, как и все остальные. Прохожу через турникет на входе, охранник желает мне приятного дня, говорит свое коронное: — Увидимся, товарищ бухгалтер! — и поднимает брови.    Смеюсь — в день зарплаты он делает так уже лет десять, если не больше.    Начинаю с документов, сверяю кассовый отчет, спорю по телефону с поставщиком из-за потерянной накладной. Пью чай с Машей и девчонками из отдела снабжения. Все как-то легко, солнечно, понятно.    Они расходятся по местам, а я перехожу к главной задаче на день — достаю деньги из металлического ящике в стене. Выкладываю на стол купюры, сложенные пачками, принимаюсь пересчитывать, раскладывать по отделам — удобнее будет выдавать, когда у моих дверей соберется толпа.    Так… нет, стоп. Сто, двести, триста… Пересчитываю еще раз. Сердце ухает вниз — не сходится. Я считаю снова и снова, наверное, раз десять — цифры не меняются. И не пары десяток не хватает, а целой квартальной премии рабочих. Да не бывает такого!    Руки трясутся, по спине бежит холодный пот — блузка отвратительно липнет к спине. Все остальное на месте — ровные пачки, описи, квитанции. Я ведь сама приняла деньги вчера вечером! Закрыла в сейфе, ключи только у меня.    Нет. Кручу головой, откладываю купюры, выхожу из-за стола к окну. Тереблю листочек герани, стоящей на подоконнике. Вчера вечером мы ужинали у Светки, Рома зашел за мной, когда я принимала деньги. Я убрала их в сейф, пошла к Петровичу…    А Рома встретил меня с моей сумкой уже на лестнице:  — Пойдем, теть Ир, мама уже заждалась.    Казался таким веселым. Нет, нет. Это все странный сон, так не бывает. К горлу подкатывает ком, душат слезы. Даже если я отдам всю свою зарплату, мне и близко не хватит покрыть недостачу!    Еще раз подхожу к сейфу — вдруг не заметила. Может, завалились за стенку? Но там, разумеется, пусто. Опускаюсь на стул, прячу лицо в ладонях. Ладно, без паники. Нельзя паниковать.    В дверь стучат, и я подскакиваю, будто меня застали на месте преступления.    — Ирина Николавна, — в проеме появляется Маша, — там уже народ стягивается. Можно запускать?    — Нет, — отвечаю быстро. — Попроси подождать еще полчасика. Я тут еще… не все закончила.    Она кивает, и уже собирается уйти, но я окликаю:  — Маш, а позовешь ко мне Ромку?   — Вашего племянника? — удивляется. — Так он ведь на сегодня отгул взял. Я слышала, на складе говорили. Проверить?    — Нет-нет, — от всей души стараюсь казаться невозмутимой. — Просто забыла, что он собирался.    Теперь секретарша уходит, и я остаюсь одна. Стол передо мной завален купюрами, но этого мало. Нет племянника, нет денег. До последнего верила, но… не бывает таких совпадений. Господи, Рома, за что?    Бежать к ним домой, искать по всему городу, выбить краденное, а заодно и всю дурь из башки? Нет, получаса на это не хватит. Выбора нет — остается только сдаваться. Кажется, когда я медленно встаю и поправляю юбку, то вижу себя со стороны, как в кино.    Оставляю деньги на столе, запираю кабинет снаружи на ключ, поднимаю руку, чтобы постучать в кабинет Петровича. Сколько раз я сюда стучала за годы работы? Неужели, это последний?    — О, Ирина Николавна, — он тепло улыбается, и у меня сжимается сердце, — получка с доставкой?    Наверное, все написано на моем лице. Улыбка пропадает, Петрович усаживает меня напротив, наливает стакан воды, и я выкладываю ему все от «обнаружена недостача» до «не знаю, как так вышло, он ведь был хорошим мальчиком».    — Сейчас они мой кабинет штурмом будут брать, — я всхлипываю. — Что делать, Игорь Петрович? Ума ни приложу.    — Что делать? Милицию вызывать, тут же все…    — Нет! — округляю глаза, наклоняюсь вперед. — Нет, Игорь Петрович, пожалуйста! Его ведь посадят.    — И поделом! — карие глаза становятся черными.    — Пожалуйста, — шепчу. — А если мы все вернем? Я найду его. Соберу деньги, я…    Устало опускаю руки, поднимаю взгляд. Петрович все еще весь мерцает от возмущения, лицо краснеет, на висках вздуваются венки, но глаза… снова становятся по-отечески добрыми.    — Ира, будь на твоем месте кто другой, я бы и думать не стал, — он снова садится в кресло. — Даю срок до завтра. Выдай всем зарплату, скажи, премия задерживается. Но если…    — Я все поняла! — подскакиваю. — Все будет, Игорь Петрович. Обещаю.    Вместо ответа он лишь качает головой, я выхожу из его кабинета.    У моего ожидаемо собирается толпа. Все переговариваются, смеются, ждут. Прошу подождать еще пять минут, ныряю за дверь, быстро привожу себя в порядок — приглаживаю растрепавшиеся волосы, стираю следы слез.    А дальше начинается мой личный ад — каждому объясняю, что выплата задерживается всего на один день и завтра деньги обязательно придут. Есть понимающие, есть недовольные. Есть любопытные, которые начинают выяснять причины.    Да, рабочего дня тяжелее у меня не было никогда.    И после — не легче. Едва часы переваливают за шесть, я сбегаю из конторы, будто вор. Дожидаюсь автобуса, еду напрямую к Свете. По дороге сочиняю тысячи фраз, с которых начну этот неприятный разговор, прокручиваю варианты ее ответов. Самым сложны будет найти Ромку, если он опять… гуляет.    Тяжело дыша, поднимаюсь по знакомым ступенькам. В подъезде пахнет жареным луком, из чьей-то квартиры доносится Наутилус. У двери сестры тихо. Я собираюсь с силами и звоню.    — Иришка! — Светка на пороге светится, как лампочка. — Какой сюрприз! Вот ведь день сегодня!    Она тянет меня за руку на кухню.    — Смотри, это мне сынуля подарил!    На столе ваза с белыми лилиями, рядом коробочка духов. Мне даже смешно становится — неужели можно быть настолько тупым?  — Настоящие, французские! — хвастается. — С первой получки купил мамке подарок. Вот какой мальчик!    Опускаю сумку на пол. Пустую — специально взяла, чтобы сложить в нее деньги.    — Его зарплаты хватит на одну розу. Максимум.    — Господи, Ира, — бросает она. — Ты пришла мне настроение портить? Такой хороший день…    — Свет, где Рома? — спрашиваю холодно.    — Пошел в магазин, скоро будет.    — Замечательно. Я подожду, — сажусь на стул. — Заодно расскажу, где твой сын взял деньги на такие подарки.    — Заработал! — взрывается сестра.    — Украл! — кричу в ответ. — Из моего сейфа украл. Всю квартальную премию рабочих.    — Ты с ума сошла?! Как ты можешь такое говорить?! Это мой сын! Он не способен…    — На воровство? — я почти смеюсь. — Еще как способен! И ты это знаешь!    — Ах вот как! — Света топает ногой. — Да ты просто нам завидуешь! Всю жизнь завидовала! У тебя ни семьи, ни детей! Вот и злишься на моего! Думаешь, ты лучше всех? Такая правильная!    Ее тираду останавливает хлопок входной двери. Мы обе замолкаем, оборачиваемся. На кухне появляется Рома. Едва заметив меня, он замирает в проходе, озирается, облизывает губы.    — Теть Ира? А вы тут чего? — становится до ужаса похожим на мальчика, стащившего из шкафа банку сгущенки. — Из-за чего орете?    — Твоя тетка говорит, ты вор!    Он молчит. Лениво усмехается, складывает руки на груди, делает крошечный шаг в сторону матери. Думает, что и сейчас она прикроет, защитит, накажет всех, кто обижал ее мальчика.    — Если ты все вернешь, Игорь Петрович не будет обращаться в милицию, — стараюсь говорить спокойно. —Верни, Рома.    — Нечего ему возвращать! — Света загораживает сына. — Хватит на него наговаривать! И вообще — прочь из нашего дома!    — Рома, верни деньги. Если я уйду, то тебе уже никто не поможет. С этим даже твоя мать не разберется.    Светка еще что-то кричит, подается вперед, топает ногами. А мы с племянником смотрим друг на друга. Мне становится его почти жаль — глупый, избалованный мальчик. Привыкший к безнаказанности. Может, и хорошо, если он получит по заслугам хоть раз в жизни?    — Ладно, мать, хватить, — хрипло говорит он и оборачивается к антресоли.    Ему достаточно только встать на носочки, чтобы приоткрыть дверцу и достать аккуратную пачку купюр.    —  Ромашка… —  голос сестры дрожит. — Сынок, зачем же ты?.. Просто хотел помочь, да? Ты же не для себя…    — Для себя! — кричит Рома. Деньги вылетают у него из рук, рассыпаются по скатерти и полу. — Хотел хоть раз пожить по-человечески. Это ж премия! Не зарплата! Почему мне копейки платят?   Света завывает, обнимая сына. Он тяжело дышит, стоит неподвижно и прямо, словно прирос к полу маминой кухни. Я наклоняюсь, собираю с пола купюры и складываю в свою сумку.    Здесь почти все — похоже, племянник успел потратиться только на духи и цветы, да разок сходил в магазин. Остальное добавлю сама. Продолжать разбирательства у меня просто нет сил.   

***

  Следующей ночью я почти не сплю. Кручусь в кровати, представляя завтрашний рабочий день, не могу избавиться от мысли, что это еще не конец — что Рома, Света или сама жизнь подкинет мне еще какую-нибудь историю. К шести, оставив надежду провалиться в сон, я вылезаю из постели, и долго сижу у окна.    Кофе в руках остывает быстрее, чем прогретый солнцем северный воздух; я вновь и вновь прокручиваю в памяти все моменты, связанные с Ромкой. Где я ошиблась? Когда обидела? Почему он так со мной поступил?    В недостаче всегда обвинят бухгалтера — он это знал, не мог не знать. И так подставил. Интересно, я когда-нибудь смогу его понять? А смогу ли понять Свету, безвольно повисшую на своем сыне, не сказавшую даже «прости», пока я собирала с пола краденные деньги?    К девяти я смахиваю последние слезы, надеваю светлый брючный костюм, еду на комбинат. Погода чудесная, будто не знает ничего о моих проблемах — или знает, но ей все равно. Автобус останавливается прямо у проходной, я прохожу мимо стола охранника, но он… может, мне это только кажется, но он только отводит глаза. Даже не здоровается.    Как и работяги, когда я прохожу через двор. Как и Маша с другими девушками, когда поднимаюсь на этаж и бреду мимо их кабинетов. Паника бьет по вискам, заставляет дыхание сбиться. Иду прямиком в кабинет Петровича, нужно скорее все решить — иначе не выдержу.    — А, Ирина, — говорит он негромко. — Заходи, садись.    Лицо усталое, глаза красные — похоже, и он почти не спал. Я достаю из сумки конверт, кладу на стол.    — Здесь вся сумма. Можете пересчитать.    — Макеева… — вздыхает. — Да верю я. Сядь.    Тон не грубый, не обвинительный — скорее глубоко печальный. Опускаюсь в кресло напротив Петровича, и вдруг кажусь себе такой маленькой, незначительной. Словно в этой ситуации — в этой жизни — от меня вообще ничего не зависит.    — Дело в том, Ира… — еще один тяжелый вздох, и я прямо тут рухну, — что о ситуации узнали выше, — он поднимает глаза к потолку. Я киваю. — Кто-то из рабочих пожаловался на задержку, начались вопросы.    — И что теперь будет? — произношу почти без звука.    — Два варианта. Либо милиция, либо… — Петрович пожимает плечами. — Ты ведь знаешь, всегда виноват бухгалтер.    Набираю в легкие побольше воздуха, стараюсь не разреветься.    — По собственному? — стараюсь не разреветься, когда получаю утвердительный кивок. — Ну, хотя бы так.    Несколько минут мы молчим. Он убирает злосчастный конверт в ящик, я тереблю край пиджака. Не знаю, что еще сказать, как уйти. Надо бы поблагодарить, извиниться, а я все не могу даже рта раскрыть.   На столе вдруг появляется бутылка коньяка, две рюмки. Я послушно принимаю свою.    — Не знаю, как я буду без тебя, Ириш, — это звучит даже тепло. — Ты ведь мне как правая рука.    Стараюсь улыбнуться, чокаемся, пьем. Жидкость обжигает горло, но странным образом успокаивает, придает хоть немного сил.    — Ты прости, Игорь Петрович, — говорю. — Мне так жаль.    — Тебе хоть есть куда пойти, Макеева? — он подливает в наши рюмки. — Не к ним же?    Молчу, чтобы не врать.    — А работу как найдешь? Город маленький, слухи-то расползутся, — он качает головой. — Дела.   — Не переживай, — верчу рюмку в пальцах. — Как-нибудь устроюсь.    Мы пьем еще по рюмке, снова молчим. Он долго смотрит прямо на меня, будто что-то прикидывает в уме. Потом тянется налить еще, но я прикрываю рюмку:  — Спасибо. Мне хватит.    — А я еще одну выпью, — горько усмехается. — Ну не могу я так — хорошего человека пинком под зад. Свинство!    Петрович бьет ребром ладони по столу, потом залпом выпивает коньяк.    — Может, тебе уехать?    Мысль кажется смешной, невероятной.    — Куда я поеду, Петрович? В Москву? — я фыркаю, двигаю от себя рюмку.    — Слушай, Макеева… — он ставит перед собой красный телефон с диском вместо кнопок. — У меня в Москве один сослуживец. На днях жаловался, что бухгалтера сейчас не найти — одни воры, да бестолочи. Давай звякну? Ситуацию по-честному обрисую, а там — как решит.    Я трясу головой, словно мне предложили прыжок из самолета без парашюта, а не переезд.    Москва.    В моей жизни это слово звучало лишь однажды — и не сбылось, не случилось. Я ведь из Архангельска выезжала всего трижды — ни в столице, ни на море никогда не была, а тут… уехать?    — Ир, что ты будешь делать завтра утром? Что тебя здесь держит?    Вопросы звучат голосом разума. И правда — я ведь не знаю жизни без работы. Какие у меня варианты? Пойти куда-нибудь уборщицей? Снять комнату в деревяшке? Судиться со Светкой за размен квартиры?    Еще вчера у меня была любимая работа, семья, дом. А теперь… завтра меня попросят выехать из квартиры и —Петрович прав — идти мне некуда. Не к кому. Незачем вставить по утрам.    Вот так Рома украл у меня не только деньги.    Я киваю на свою рюмку, и она тут же наполняется элексиром смелости. Пью залпом, а потом смотрю Петровичу прямо в глаза и прошу:  — Звоните. Вдруг получится.