Не за морями

POV: Кристина

  Кухня в квартире Светланы Макеевой такая крошечная, что с трудом вмещает нас троих. Я кручу в руках кружку с чайным налетом на дне, глазею по сторонам. Владик продолжает задавать какие-то вопросы, а мне — впервые за наше расследование — хочется просто помолчать.    С первого этажа открывается вид на двор — парковка, детская площадка, зеленая листва. Пацаны играют в мяч, он глухо бьется о стенки коробки, и кто-то победно кричит — наверное, забили гол. Думаю об этих ребятах, о мальчишках, которые сейчас вдоволь набегаются, а потом пойдут домой — к своим мамам и папам.    Интересно, как их родители отреагируют, если мячик влетит в соседское окно? Теория разбитых стекол, чтоб ее.    Меня ощутимо подташнивает. То ли от рассказа, то ли от вчерашних коктейлей. Пытаясь прогнать это чувство, делаю несколько глотков остывшего чая, смотрю на Владлена в упор — разглядываю. Если меня эта история так шарахнула, то как сейчас ему?    Хочется увести его отсюда — подальше от этой женщины, обнять крепко, как перед подъездом. Мысленно возвращаюсь в тот момент, когда она вышла покурить, окинула нас взглядом, спросила, кто мы.    Владик развернулся к ней и, не убирая ладони с моего плеча, ответил:  — Я Владлен. Сын Ирины и, наверное, ваш племянник. А это моя подруга Кристина.    — А Ирка, значит…    — Умерла. Двадцать один год назад.    Они стояли так несколько минут, мне даже стало неловко. Между ними происходил немой диалог — черт знает, о чем.   — Пойдемте. Чаем угощу, — сказала Светлана, отправляя недокуренную сигарету в урну. — Поговорим.    Развернулась и, не дожидаясь нашего согласия, пошла в подъезд. Конечно, мы пошли следом — только переглянулись коротко.    Едва переступив через порог квартиры, она призналась:  — А я знала, что Ирки давно нет. Как-то пусто мне было, — постучала кулаком по груди, — вот здесь.    Звучало пафосно и совсем не вязалось с такой теткой. В ней же ни грамма возвышенности — сплошная бытовуха. У нее на уме должен быть рецепт солянки, дата следующей получки, ссора с соседкой из-за орущего телека.    К моему удивлению, историю она рассказала без прикрас. Ну, наверное. Насколько я могу судить. По крайней мере, сына не защищала и не обеляла себя. Была такой отрешенной, как на исповеди — в надежде на искупление больше двадцати лет спустя.    Владик помогает снять с газовой плиты свистящий чайник, помогает разлить по кружкам… Он ведь добрый! Он отпустит ей все грехи, он обнимет ее на прощание, пообещает звонить и будет даже приезжать на праздники. А она этого не заслужила!    Я начинаю злиться. За него, вместо него. Как же несправедливо, черт! Натыкаюсь глазами на антресоль, потом на пожелтевший от времени линолеум. Здесь Рома раскидывал украденные деньги, а Ирина собирала их с пола. За этим столом они ужинали в день рождения…    — Ваш день рождения в июне? — кажется, я даже перебиваю Светлану на полуслове. Настолько глубоко улетела в своих мыслях, что вообще не слушала разговор.    — Ага, — она смотрит с удивлением. — Двадцать первого.    — Получается завтра?    — Получается так.    Со мной Светлана говорит холодно — и сразу поворачивается обратно к Владлену. Я ей, очевидно, не нравлюсь — что ж, это взаимно. Пытаюсь подсчитать, сколько ей лет: если в восемьдесят восьмом было тридцать пять… значит, дело идет к шестидесяти. Для своего возраста выглядит даже неплохо.    — А я, как тебя увидела, — она улыбается, наклоняясь к племяннику, — сразу поняла — родня!    Едва сдерживаю смех. Блин, ты ж нас из подъезда выставила, на порог не пустила! О какой родне может идти речь?    — Ты на моего Ромашку похож. Сейчас принесу альбом.    — Не похож, — цежу сквозь зубы, когда она выходит из кухни.    Владик усмехается и сжимает мою руку под столом. Знаю, знаю — меня это не касается, это их семейные дела. Но ничего не могу с собой поделать, впервые злюсь за другого человека, а не на него.    — Вот, погляди, — она возвращается на кухню с раскрытым альбомом. — Здесь он с мамкой твоей. Совсем маленький.    Она любовно гладит фотографию, и я уже хочу закатить глаза, но… с удивлением понимаю, что палец нежно скользит не только по лицу сына, но и по сестре.    — А где он сейчас? — спрашивает Владлен. — Когда вы нас познакомите?    Светлана захлопывает альбом, опускает глаза. Как-то мрачнеет, а потом выдает:  — Лет через пять. Чего смотрите? В тюрьме он. Ирка во всем была права.    Теперь замолкаем мы все. Слышно лишь звяканье чайной ложки и тиканье часов. Мельком смотрю на них —уже почти девять. Свет за окном становится тише, нежнее; солнце не заходит — просто остается висеть над городом, как одинокий бледный блин.    — Почему вы обо всем рассказали? — спрашиваю, не отводя взгляда от окна. — Это ведь, ну…    — Не красит меня, а? Не красит.    В хрипловатом, прокуренном голосе сквозит грусть, и даже в моем ледяном сердце это откликается чем-то типа сочувствия. Она переводит взгляд на Владика, поднимает руку — будто хочет коснуться, — но в последнюю секунду передумывает, и уводит ее в сторону. Берет конфету из вазочки, кладет рядом с чашкой.    — Думаете, я не переживала? Не жалела, что мы с Иркой так расстались?    Если честно… еще пять минут назад я так и думала.    — Да я даже на завод к ее начальнику ходила! Хотела сама эти деньги отработать — хоть уборщицей, хоть кем! — Светлана начинает горячиться. — Но он говорит: «долг уже выплачен, а Ирина Николавна, если захочет с вами встретиться, сама объявится». Козлина.    — Почему вы ее не искали?    — Дак где искать-то? Приехать на Ярославский и спрашивать, кто видел Иру Макееву?    — Да где угодно! — теперь горячусь уже я. — Хоть на «жди меня»! Александра Васильевна сохраняла с ней связь какое-то время, вы могли найтись через нее!    — Твоя Светличная на меня и Ромашку смотрела, как на грязь! Лучше всех себя считала! Думаешь, я бы пошла к ней на поклон?    — Если хотели сестру найти, пошли бы!    Я даже не замечаю, как повышаю голос. Во мне все кипит, я поворачиваюсь к Владику в поисках поддержки, но он лишь берет меня за руку:  — Крис, это бы ничего не поменяло. И вообще… если бы мама не уехала, меня бы не было. Все так, как должно быть.    — Вот! — Светлана поднимает вверх указательный палец. — Мой племянник прав.    Усмехаюсь, качаю головой. Конечно, он прав. Владик всегда прав — он такой добрый, такой понимающий, что иногда аж зубы сводит.    — Светлана Николаевна, спасибо за честность, — тепло улыбается он. — Мне было важно обо всем узнать.    — Да брось. Зови меня тетей Светой.    Мы как-то одновременно поднимаемся и выходим в коридор. Я чувствую себя вымотанной, выжатой, будто сама была участницей тех событий.   На прощание они обнимаются, а я просто киваю. Светлана выдавливает улыбку и кивает в ответ, но потом, когда мы выходим на улицу и садимся в Белку, она выглядывает из окна, машет нам на прощание и выглядит совсем искренней.    Наверное, если она нашла в себе силы обо всем рассказать, значит, по-настоящему раскаялась. И кто я такая, чтобы ее судить?    — Владик, — тяну я, пристегиваясь, — а ты… и правда на нее совсем не злишься?    Он коротко сигналит и машет рукой Светлане, крутит руль, выезжает из двора.    — На нее? Да нет, не злюсь. Мне грустно за них всех, — вздыхает. — Обидно вышло, несправедливо. Но это жизнь — я уже как-то привык.    Дорогу до моего дома Владик запомнил, поэтому едем молча. Он смотрит сквозь лобовое, но, кажется, видит куда больше, чем улицу впереди. Настоящее и прошлое переплетаются, тянутся друг за другом, закручиваются в причудливый клубок — теперь уж и не понять, где начало, а где конец.    — Все думаю про те окна в спортзале. Помнишь? Светличная рассказывала, — начинает Владлен. Я киваю в ответ. — Я тоже однажды разбил. Случайно, конечно.    Поворачиваюсь к нему, кладу голову на спинку сидения.    — Мы баловались, кидали мяч в школьном коридоре. Я не рассчитал, отбил ногой. Две рамы насквозь, представляешь?    — Вот это сила! И что было дальше?   — Папу и бабушку расстраивать не хотел, сказал Витьке — старшему брату. Он наорал, естественно, — Владик почему-то усмехается. — Витька физрук, спортивный тренер. Орать — это его работа. А потом он купил все для замены стекла, и мы вместе его поменяли. Целые выходные на это потратили.    — Сколько вам было лет?    — Мне лет десять, а Витьке двадцать, получается. Потом он нас с пацанами собрал на стадионе и провел несколько принудительных тренировок. Направил энергию в мирное русло.    От теплоты в его голосе щемит сердце. Я откликаюсь не сразу — хочется подобрать правильные слова.  — У тебя классный брат. Только вот, думаешь, почему…    — До двадцатилетнего парня это дошло, а до моей тети — нет? — Владик заканчивает за меня. — Хороший вопрос, Крис.    Остаток пути мы молчим. Я думаю, откуда в людях вообще берутся эти внутренние ориентиры — как поступать хорошо, а как — плохо. Виктор наверняка не сам по себе такой, у него был пример — их с Владиком общий папа. И раз так, то Ирина не просто так любила своего Степнова всю жизнь.   Жаль, идеальным принцем он не был. Мне-то хотелось верить, что в итоге он приехал в Арх, разыскал свою первую любовь и спас. Увез в свой московский замок, больше никому не дал в обиду, но… Владлен правильно сказал: это жизнь. Принцессы сами себя спасают.    — Интересно, как они встретились? — спрашиваю, выходя из машины. — Твои родители.    — Расспрошу папу, когда вернусь домой.    — Даже жалко, что это уже без меня.    — Я предоставлю тебе подробный отчет, мисс Марпл.    Мы смеемся, а в моей груди расползается черная грусть. Вот он — конец, которого я так боялась. Наша история официально закончена. Если мы, конечно, не собираемся навестить Романа в колонии, — это все.    А я так и не решила, что делать дальше. И сегодня у меня на это снова нет сил.  В квартире пусто — Томка ночует у Славика. Вспоминаю о ней, вспоминаю о родителях, которые намылились в тур по Италии, и падаю еще глубже. Архангельск был для меня безопасной гаванью, а они трое — маяками или якорями, и я держалась за них изо всех сил.    — Потерпишь меня до завтра? — улыбается Владлен. — Нет сил садиться за руль.    — Конечно. Ты мне совсем не мешаешь.    Наливаю воду в кастрюльку, достаю из морозилки пачку пельменей.    — Я ведь не могу остаться тут навсегда, — бросает он и включает воду, чтобы помыть руки.    — Почему бы и нет? Откроем агентство по поиску потерянных родственников.    — Ага, — Владик фыркает. — Как Шерлок и Ватсон.    — И почему мне всегда достаются такие роли? То старушка, то мужик на морфии.    — То есть Ватсона ты не рассматриваешь?    — Конечно, нет, — смеюсь. — Он добрый, понимающий. Тормозит Шерлока, когда надо. Это твоя роль.    — Справедливо. Я просто не могу вспомнить молодых и красивых девушек-детективов.    Поворачиваюсь к плите, кидаю пельмени в воду. Щеки краснеют от горячей воды, честное слово!    — Нэнси Дрю, Вероника Марс, Кейт Бэкетт!    — Точно! — он бьет себя по лбу. — Томка уже вспоминала Скалли.     — А ты, значит, Малдер?    Пытаюсь вспомнить детали сюжета и — главное — остались ли Малдер и Скалли вместе, и не могу. Наверное, поэтому после ужина мы заваливаемся на диван и включаем этот сериал.    Окончательно смелею, двигаюсь ближе. Владлен поднимает руку, закидывает мне на плечо, я уютно устраиваюсь на его груди. Закрываю глаза и больше слушаю, чем смотрю, но даже так понимаю — это точно про нас.    Наши — мои — секретики, мать их. Секретные материалы — похлеще инопланетного вторжения и заговора мирового правительства.    Просыпаюсь резко, будто кто-то толкнул меня в бок. Место рядом пустое и холодное — видимо, Владлен ушел к себе еще вчера вечером. А я лежу точно так же, на том же боку. Надеюсь, хотя бы не пускала на его плечо слюни.    Сажусь в постели, подтягиваю к себе ноги, оглядываюсь. Из окна льется бледный свет, по металлическому откосу бьет дождик — вот оно, настоящее северное лето. А в квартире тихо. Может, он еще спит?    Нет. Постельное сложено на диване ровной стопкой, рюкзака нет — как и его владельца. Заглядываю в ванну — в стаканчике только две щетки. Будто Владика никогда и не было.    Сердце, и так висящее на тонкой леске, обрывается и ухает в пропасть. Прислоняюсь виском к стене. То есть, пока я думала, как мне выкинуть его из жизни, — он нашел самый подходящий способ. Уехал, не попрощавшись.    А что? История окончена, гештальты закрыты — его, не мои. Я ничего не успела сказать. Хотя, о чем нам вообще говорить? Подходящих слов для таких ситуаций еще не придумали.  Взгляд скользит по кухне, натыкается на листок бумаги, сложенный вдвое на столе. Хмурюсь, шагаю вперед.    «Уехал поздравить тетю с днем рождения. С меня праздничный обед. Встречаемся в ресторане в 14:00».    — Вот ведь дура, — тихо смеюсь. — Королева драмы.    Сажусь на диван, кручу листочек в руках. Навыдумывала себе, блин, — уехал, не попрощался. Разве он так может? Нет, никогда.    — Праздничный обед, — читаю шепотом.    Что мы будем праздновать? Завершение расследования, его северных каникул, нашей… дружбы? Представляю, как буду сидеть напротив, смеяться, тонуть в этих честных глазах, и кошки на душе начинают скрести с утроенной силой.    Я так и не сказала ему правду.    Он поехал поздравлять тетю. Светлана таскала в себе эту историю двадцать лет, и все-таки нашла в себе силы признаться. И Владик — пусть он никогда и не злился — ее простил. И Ирина бы простила, я точно знаю.    Так может… в его огромном добром сердце хватит места и для меня?    Не для любви или отношений, конечно, а просто так. Для дружбы, понимания, честности. Я поднимаюсь с дивана, складываю листочек, оставлю его на столе. До встречи еще несколько часов — а значит, у меня полно времени, чтобы набраться храбрости.    Я расскажу ему обо всем за обедом. А дальше… дальше посмотрим.   

POV: Владлен

  У тети на кухне все точно такое же, как вчера. Два отличия — букет цветов и большой торт, которые привез я. Она не ожидала меня увидеть, начала суетиться, блинчиков нажарила, сделала салат.    — Да не суетитесь вы, теть Свет, — усмехаюсь, когда она в третий раз предлагает сходить в магазин. — Мне и блинчиков хватит. Они у вас, кстати, очень вкусные.    Сворачиваю блин треугольником, макаю в варенье на блюдце, съедаю в два укуса.    — Что правда, то правда, — довольно отвечает тетя. — Твоя мама, кстати, такие оладушки пекла! Я все просила научить, да у меня такие так и не получились.    — Представляете, эти оладьи даже мой брат помнит. Витька, ему было лет восемь, когда мама и папа сошлись.    Она улыбается, подливая мне чай.    — Вы хорошо ладите? С братом-то?    — Да, — киваю. — Даже очень.    — А ты, наверное, со всеми хорошо ладишь. В маму пошел. Она со всеми общий язык находила, всех понимала.    Тетя опускает глаза, водит пальцем по золотой каемке кружки.    — Значит, она бы и вас поняла. В итоге.    — Надеюсь, — ее губы трогает легкая улыбка. — Дак чего уж там? Главное, ты понял.    Не знаю, откуда у Крис идея, что я должен на нее злиться. Она ведь просто… сломленная женщина. Прожившая жизнь в одиночестве из-за собственных ошибок, потерявшая и парня, которого любила, и сестру, и даже сына — свой единственный смысл.    — А Роме сейчас… лет сорок, да?    — В декабре сорок два, — вздыхает. — А тебе-то сколько?    — В декабре двадцать два.    Мы долго болтаем обо всем. В основном о нашей семье. Я рассказываю об отце, о братьях и нашем доме. Она припоминает, что пару раз слышала эту фамилию, но не думала, что «у Ирки с ним было так уж серьезно». Усмехаюсь, узнаю в этом себя — мама не хотела грузить ее своими проблемами на фоне известия о беременности. И я бы не стал.    — А та девушка, которая вчера приходила… — тетя меняет тему после рассказа о бабушке.    — Кристина.    — Ага. Больно уж бойкая.    — Разве это плохо? — усмехаюсь.    — Конечно, нет. Я и сама такая была. Хорошая девушка, — она одобрительно кивает. — Видно, как за тебя переживает. Вцепиться в меня была готова.    — Мы с вами встретились только благодаря ей. Друг ее папы — директор на швейной фабрике, он нашел адрес.    Сознательно упускаю ту часть, где бабушка Крис называла Светлану сумасшедшей хабалкой.    — Вот оно как. Молодцы. Целое расследование провернули.   — Точно, — беру еще один блинчик. — Но это все Кристина. Она умная, настойчивая. И очень добрая.    — Ага, — хмыкает тетя, очевидно, вспоминая вчерашнюю ссору. — Ну, надеюсь, у вас сложится. Будет повод почаще приезжать в Архангельск и навещать тетку, а?    Она смеется, но смотрит на меня с какой-то надеждой — мол, мы ведь еще встретимся, правда? И я киваю. Даже не поправляю ее насчет Крис, не говорю ничего вроде «ты все не так поняла, мы не вместе».    И, блин, если честно, мне даже приятно, что кто-то со стороны увидел нас так.    Часы показывают начало второго, я допиваю чай.    — Спасибо тебе, Владик, — говорит Светлана уже в коридоре. — У меня будто сердце на место встало, как узнала, что у Ирки есть сын.    — Мы еще увидимся, — обнимаю ее на прощание. — И я позвоню.     Она выдыхает и шепчет мне в плечо: — Буду ждать.     На улице барабанит мелкий дождик, все кажется серым, но почему-то очень уютным. Тетя опять машет мне из окна — это как-то мило, по-домашнему. Машу ей в ответ, завожу Белку, выезжаю из двора.    Это вообще законно? Один из самых северных и холодных городов подарил мне столько тепла. Света, Александра Васильевна, Томка… и Крис, конечно. Мое главное северное солнышко.    — А вы к нам зачастили, — улыбается девушка в цветочном, куда я заруливаю по пути.    Я заходил к ней позавчера — перед юбилеем родителей Кристины, и сегодня — когда собирался поздравить тетю.    — Много поводов порадовать близких, — пожимаю плечами.    — И это здорово! — откликается она.    Букет — малая плата за то, что для меня сделала Крис. Тем более, разговор нам предстоит потенциально непростой — наверное, будет лучше, если у нее изначально будет хорошее настроение.    Паркуюсь у ресторана, смотрю на себя в зеркало дальнего вида, приглаживаю волосы. Сердце почему-то стучит быстрее обычного — то ли предвкушение, то ли предчувствие, то ли еще что. Впрочем, в последнее время это случается все чаще.    Тяну на себя дверь, шагаю в теплое помещение и… замираю.    — Здравствуйте! — говорит официантка. — Судя по букету, вам нужен столик на двоих?    Она усмехается, прижимает к себе меню. Светлые волосы, вздернутый нос, голубые глаза. Как я там описал ее Ленке? Улет.    Полгода смотрел на нее каждый день. Перед каждым сообщением, которое заставляло меня чувствовать себя счастливым, стояла аватарка с этим лицом.    Аня.    Я стою перед ней с букетом цветов и глупо улыбаюсь. Так засматриваюсь, что не сразу слышу колокольчик над дверью, а когда оборачиваюсь, вижу убегающую в сторону дома Кристину.