Не за морями

POV: Владлен

  Бросаю рюкзак на заднее сидение и хлопаю дверью Белки до жалостного дребезжания несчастных стекол. Опускаю голову, выдыхаю, провожу рукой по крыше машины, бормочу просьбы о прощении. За шиворот толстовки уже конкретно заливает дождь — морщусь, поскорей забираясь в салон.    Крис все еще на набережной, в своем этом легком сарафане и моей рубашке… Может, съездить за ней? Попробовать забрать, поговорить еще раз? Нет, нет. Хватит. Это больше не моя проблема.    Тогда какого черта я чувствую себя таким виноватым?    Не я ведь заварил эту кашу с фейками, не я скрывался за фотками своей сестры больше полугода! Кстати, было бы прикольно, если б я представился Витькой, а она — Аней. Может, так Кристине было бы хоть немного проще принять свою неидеальность?    Провожу ладонью по волосам, смахиваю мелкие капли. Не могу отделаться от ее образа, смотрю вперед — в сторону набережной, но руки будто перестают слушаться. Ключ поворачивается в замке, я включаю дворники и кручу руль вправо — к проспекту, который выведет из города. Домой.    Ладно. Рано или поздно это должно было случиться, так? Я должен был уехать. В конце концов, я приехал в Арх за двумя вещами: узнать что-нибудь о маме и разобраться в ситуации с Аней.    Про маму узнал больше, чем собирался. С тетей познакомился, с Александрой Васильевной. В рюкзаке лежат десятки фоток, в памяти — истории о детстве, юности, о том, как она сбежала из Архангельска. Остальное узнаю от папы — он должен был вернуться из своего санатория.    В ситуации с Аней… да, разобрался. Понял, когда Крис после пары глотков пива сказала, что ее сестра любит розовых пони. Честно, меня словно мешком по башке ударили, все сразу в идеальную картинку сложилось. Рассказ о бывшем, который терроризировал ее в соцсетях, закрыл все мои «зачем», а сообщение про новости с аккаунта Ани стерло последние «а вдруг?»    Оставшись в квартире один, перечитывал сообщения, складывал два и два. Бесился, конечно. Даже начал вещи собирать. А потом, прикиньте, догадался вбить «Анна Егорова, Архангельск, 1990 год рождения» в поисковой строке. И тут же получил страничку реальной Ани — с розовыми бантиками и тысячей фоток с ее парнем Артемом.    Неужели правда была настолько близко?    Я листал их и… не чувствовал вообще ничего. Ну, типа, симпатичные ребята, совет да любовь, все дела. Подумал еще, что Аня в своем профиле совсем другая — по ходу на тех фотках с пляжа, которые делала Крис, от нее самой было больше, чем от модели.     А дальше еще круче. Наткнулся на фотку трехлетней давности, где рядом с Аней и Артемом сидели Крис и Максим. Семейный праздник какой-то, бывший по-хозяйски положил руку Кристине на бедро, она счастливо улыбалась.    И вот тут сердце екнуло, кулаки зачесались — вспомнил, что я какой-никакой Степнов, брат чемпиона мира по ревности. С той секунды на Крис я не злился — если вообще злился по-настоящему.    Отодвинул мысли о ее обмане так далеко, как только мог — знал, разговор будет непростым. Хотя такого и близко не предвидел.    Короче, план на поездку перевыполнен. Галочки стоят напротив обоих пунктов — несите зачетку. Так откуда тогда это гадкое чувство? Будто я предаю себя, Кристину, а заодно и маму. Будто теперь эта светлая история измазана грязью.    Блин, ладно. Насильно мил не будешь.    Чтобы заткнуть этот бесконечный монолог в голове, сую в магнитолу первый попавшийся диск. Районы города сменяются трассой, тоскливо-серое небо едва можно различить из-за потоков дождя и скрипучих дворников, ерзающих по лобовому стеклу. Архангельск остается позади.    — Но я жду чуда, как двадцать лет назад, — звучит из колонок, и я киваю в такт. — Хватит сказок и детских историй…     Как было бы классно написать эту историю заново. Придумать что-то типа параллельной вселенной, где я вырос рядом с мамой, где она переехала к папе сразу после лагеря, ведь там никто не подправил эту гребаную единицу в адресе. И она получила письма от папы — все до одного.    Поэтому мои старшие братья были бы и мамиными сыновьями тоже. Мы все бы дружили с Ромой, ведь он вырос в счастливой семье, его отец не бросил бы тетю Свету.    Наверное, мы бы приехали в Архангельск на день рождения мамы и ее сестры — один на двоих ведь, значит, и отмечать надо вместе. Может, мы бы делали так каждый год. Витька взял бы Ленку, Виталик — свою жену Машу и их детей. Такой компанией только на трех машинах ехать — или выкупать половину вагона.    Отмечали бы в уютном ресторанчике в центре города, пригласили друзей, подруг — Сашу Светличную. Так еще и Ромка с семьей, тетя Света с мужем — вот это толпа!   И всю эту толпу в ресторане обслуживала бы нереально красивая официантка с именем Кристина на бейджике. Меня — единственного неженатого, толкнули бы в бок — мол, иди, познакомься, классная же девчонка. И я бы пошел.    Скорее всего, та Кристина еще не успела бы выйти замуж, и бывший не успел засрать ее голову мусором, типа «я хуже всех». Поэтому она бы согласилась на кофе, прогулку, свидание в парке аттракционов. Мы бы проболтали до утра…    Но я в этой вселенной — один, если не считать Белку. Возвращаюсь в дом, где мой папа — тоже один. Зато мы есть друг у друга.    — Иллюзий нет, надежда есть — я не спорю.    После полуночи трасса пустеет, я выезжаю из области, проезжаю съезд на Вологду. Дождь остается далеко позади, небо ясное — хоть и куда темнее, чем в Архангельске. Спустя еще несколько часов подъезжаю к Ярославлю и окончательно догоняю темноту.    Кстати, где-то здесь стоял их лагерь. Интересно, что с ним сейчас?    Белая ночь сменяется чернильно-черным небом, впереди над горизонтом зажигаются яркие звезды. Жалко, что никакое фото такой красоты не передает — показать бы…   Ох, надеюсь, она давно уже дома. Не-плачет на плече у Томки, валяется перед телеком, досматривает ту серию «Секретных материалов», на которой мы остановились вчера — или позавчера, если верить часам.    Я заставляю себя держать глаза открытыми, бодрюсь, легонько бью ладонями по щекам — лишь бы дотянуть до дома и не уснуть. Жевать одни и те же мысли наскучивает — и что я за историк такой, если нагородил столько разных «бы»? Щелкаю песни, ищу что-нибудь повеселее.    — Но я верю в то, что светлая будет полоса…    Да, это подходит.    Уже на самом подъезде к дому краски снова меняются — вспыхивает рассвет, разливается по небу всеми цветами радуги. Я паркуюсь, открываю дверь и еще несколько минут любуюсь, дослушиваю песню. Благодарю мир, Белку, себя — что без приключений доехал домой.    Как там она сказала? Пусть это останется северным приключением. Окей.     Закрываю машину, прохожу через калитку и по тропинке к дому. Насколько люблю путешествовать, настолько же — и возвращаться. Тем более, когда дома папа.    — Владик! — он спускается по лестнице, услышав мои шаги. — Вернулся.    Обнимаю его крепче, чем обычно. Он будто чувствует, что мне это нужно и тоже долго не размыкает рук.    — Ну? — заглядывает в лицо. — Завтракать будешь? Или сначала спать?    — Спать, — устало улыбаюсь.    — И правильно. Отдыхай, сынок, — папа хлопает меня по плечу и возвращается к себе.    Провожу в ванной всего несколько минут — умываюсь с дороги, а потом иду в свою комнату, бросаю одежду прямо на пол, забираюсь под одеяло и засыпаю, наверное, самым крепким сном за всю жизнь.    Мне снится дорога. Как после поезда, когда по ощущениям еще сутки трясешься в вагоне, я слышу гул пролетающих мимо фур, подскакиваю на кочках, ищу ногами нужную педаль. А просыпаюсь на удивление бодрым, с ясной головой и приятной тяжестью в теле.    Несколько секунд просто лежу, смотрю по сторонам — удивляюсь, что в моей комнате вообще ничего не изменилось. Нет, это нормально. Сколько там прошло, дней пять? А по ощущениям — долгие месяцы. Прикольно.    На кухне пахнет жареным луком и чем-то мясным, папа крутится у плиты, время уже не завтрачное — скорее, ближе к обеду.    — О, очнулся, — посмеивается он. — Садись. Сейчас все будет.    Послушно сажусь за стол, глажу руками прохладную столешницу, просто смотрю за его движениями. Папа колдует над супом — добавляет соль, пробует, снова тянется к солонке. Простые домашние дела, а так круто.    Он выключает плиту, ставит перед нами две глубоких тарелки, садится напротив, привычно делает телек погромче — чтобы не болтать за едой.    — Именины сегодня отмечают Алексей, Василий, Лаврентий и Кузьма, — перечисляет диктор. — А выбрать подарок им вы можете…    — Даже у Кузьмы с Лаврентием есть именины, а у Владленов — нет, — ухмыляюсь. — Подарят им что-нибудь для дома и сада. Очень вкусно, пап, спасибо.    Ставлю пустую миску в раковину, заливаю водой.    — Куплю тебе новые грабли двадцать второго апреля, — смеется отец.    День рождения Ленина, ну да, точно.    — А, кстати, — оборачиваюсь, — почему Владлен? Я никогда не спрашивал. Ты ведь не был ярым коммунистом?    Он усмехается, наклоняется вперед, складывает руки в замок.    — Не был. Это твоя мама придумала, — пожимает плечами. — Я только первую букву назвал. Сам думал, может, Валентин или Василий.    — Блин, спасибо маме. Валентин Степнов! Реально? Хорошо, не Венцеслав.    Я ставлю чайник, прислоняюсь спиной к шкафчику, смотрю на отца. А ведь это, наверное, чуть ли не первый раз, когда мы так легко говорим о ней — без надрыва, с теплыми улыбками. Тот диалог перед поездкой дался куда сложнее.    — Так ты… — тянет он немного неловко, — узнал что-нибудь? Нашел?    Медленно киваю:  — Узнал.    Папа смотрит внимательно, будто пытается понять, насколько я готов к этому разговору — забавно, ведь я думаю о том же, только в отношении него.    Может, хватит уже так сильно друг друга беречь?    — Давай так, — улыбаюсь. — Я расскажу тебе начало, а ты мне… конец.   

POV: Ирина

  Предновогодняя Москва сияет десятками лампочек, пушистые елки украшены дождиком и мишурой, припорошены недавним снегом. Это в Архангельске весь праздник ограничивается центральной площадью, а тут — красота на каждой автобусной остановке. Ярмарки с подарками и мандаринами, елочные базары. Хочешь не хочешь, а зарядишься новогодним настроением.   Выбираюсь из автобуса, придерживаю снизу картонную коробку, перевязанную красной ниткой — только из кондитерской. Внутри корзинки с зеленым кремом и маленькими съедобными бусинками, а еще пирожные-картошка в форме елочных шариков. Все посыпано сахарной пудрой — будто бы снегом.    Я в Москве уже четыре месяца, и все еще удивляюсь таким вещам, как деревенская девчонка. Наверное, для настоящих москвичек и пирожные, и нарядно украшенный город — дело совершенно обычное, но… лучше уж ловить детский восторг, чем ворчать и хмуриться.    Прячу нос в шарф, поднимаю воротник пальто, шагаю вперед по заснеженной улице. Сегодня в бухгалтерии новогодний вечер для своих. Верка принесет оливье, Надежда — крабовый, Оля взяла на себя шампанское и шпроты. А я решила всех удивить и, вот, несу сладкое.    Моя первая зима в столице складывается лучше, чем можно было ожидать. Настоящих друзей пока нет, зато есть шумная компания — узким кругом дело точно не ограничится, девчата точно пригласят своих кавалеров. А я и рада! Вместе веселее.   Как встретишь, так и проведешь, правда? И пусть сегодня лишь тридцатое декабря.   Заснеженная дорожка сворачивает на территорию первого гуманитарного корпуса, я ускоряю шаг — хочу побыстрее оказаться в тепле. На крыльце сегодня никого, у студентов уже начались выходные перед сессией, преподаватели разошлись по домам, администрация дорабатывает последние рабочие часы года.    — Иринка! — удивляется вахтерша на первом этаже. — Ты чего так поздно?    — А мы отмечаем с девчонками, — улыбаюсь в ответ. — Забегайте на огонек.    Знаю, свой пост она не оставит. Надо будет хоть одно пирожное после праздника занести!    В нашем кабинете подготовка идет полным ходом — Вера раскладывает по тарелкам угощения, Надя настраивает магнитофон. Я смахиваю с воротника снег, убираю пальто в шкаф и разрешаю Оле набросить мне на плечи красную мишуру.    — А Сережа, между прочим, друга обещал привести, — мечтательно улыбается она. — С факультета философии.    — Да ну, — Надя морщит носик. — У меня был один философ, они жутко скучные.    «И у меня был», — отвечаю про себя. Едва заметно улыбаюсь своим мыслям, разворачиваю блестящую скатерть, стелю ее на сдвинутые столы. Да уж, моего философа можно было назвать каким угодно, но точно не скучным.    — А он не для тебя его приведет, Надька! — смеется Оля. — У тебя жених!    — А вы с Верой вообще замужем, — бросаю я. — Может, и он женат?   — Сережа сказал, свободен, — Ольга тянется к шампанскому. — Может, он к тебе придет, Ириш? Давайте для блеску глаз, а?    — Скажете тоже, — отмахиваюсь. — Мне и с вами хорошо.    Мои слова заглушает хлопок открывшейся бутылки, мы все тянем вперед бокалы, хихикаем, чокаемся. Мне нравятся эти девчонки — повезло оказаться в их компании, и пусть даже я больше не главный бухгалтер.    Хотя, признаюсь, поначалу было непривычно. Помню, стояла на Ярославском со своим маленьким чемоданом в руке, пыталась разобраться в карте метро, отпечатанной на информационном стенде. Город казался непосильно огромным, а я в нем — маленьким муравьишкой, оставшимся без своего муравейника.    Хорошо, Петрович дал контакты своего друга, а тот по телефону объяснил, как доехать до университета. Я приехала в здание администрации прямо с чемоданом — ведь дома в этом городе у меня не было. А был ли — есть ли — он где-нибудь еще?    — Вы прямо с вокзала? — спросила у меня секретарша на выходе из приемной ректора. — А сейчас куда?    — Не знаю, — я устало улыбнулась. — Взяла газету. Поищу комнату или место в общежитии.    — Ой! Как же вовремя мы встретились!    Она всплеснула руками и засияла, а я удивленно вздернула брови.    — Я съезжаю из своей комнаты — совсем недалеко от корпуса. Выхожу замуж! — секретарша подняла ладонь, хвастаясь кольцом. — Хозяйка — бабуля, божий одуванчик. У нее в этой квартире две комнаты, ей самой столько не надо. А в третьей — молодая семья, но без детей. Если подождешь полчаса, пойдем вместе и посмотрим!   Она тараторила, и я не поспевала за ее темпом.    — Ты чего застыла? Не хочешь?   — Н-нет, конечно, — я вздрогнула. — Подожду.    Спустя час я уже заселилась. Хозяйка только обрадовалась — не надо самой искать жильцов. Цена оказалась, хоть и не Архангельской, но вполне подходящей, а главное — до работы всего двадцать минут пешком или десять на трамвае. Красота.    Я присела на крохотный диванчик и смотрела, как секретарша — ее звали Настя — собирает остатки своих вещей в клетчатую сумку. Комната до смешного напоминала ту, в которой мы со Светкой росли — те же обои в цветочек, громоздкий шифоньер, письменный стол у окна.    Надо же! Так долго выбиралась, карабкалась, что-то строила — а в итоге в свои тридцать пять пришла к тому, с чего начинала.    — Ну все, не провожай, — Настя подхватила свою сумку, — Кстати… —  она доверительно наклонилась ближеи понизила голос, — эта комната счастливая. Эй, не смейся! До меня тут девчонка всего полгода прожила — и к мужу съехала. Вот и я: семь месяцев — и в ЗАГС.    Тот вечер я провела за уборкой, сходила в магазин — старалась хоть как-то обуютить свой новый дом, но мыслями все возвращалась к ее словам. А вдруг… Да нет. Какое замужество в мои годы? Насте-то на вид не больше тридцати.    Хотя, иногда можно и помечтать! Тем более — новый город, новая работа, новая жизнь. А сейчас уже и Новый год.    Я расправляю складки на платье, заглядываю в зеркало. Ладно, стоит признать, для тридцати пяти я выгляжу неплохо. Не без морщинок, конечно, но черты лица мягкие, глаза яркие. Щечки порозовели от мороза, на ресницах тушь, на губах — почти незаметная помада. Поправляю тонкий пояс на талии, приподнимаю прическу.    Девчонки болтают о завтрашнем вечере — сколько гостей соберут, какие приготовят блюда. Я скромно молчу о своих планах выпить бокальчик в компании «Голубого огонька». Знаю, если б только намекнула, они бы пригласили, но… мне и сегодняшнего праздника достаточно.    — Прекрасные дамы! — дверь открывается нараспашку, на пороге появляется Сережа, Олин муж. — Разрешите поздравить вас с Наступающим?    В его руках сетка с апельсинами, еще одна бутылка шампанского. Ольга целует его в щеку, забирает гостинцы.    — А где же ваш друг? — щурится Надя, убирая его пальто в шкаф.    Он поднимает ладонь:  — Не переживайте, дамы, он придет. Ваши-то кавалеры где? Заглянут на огонек?    — Заглянут, — кивает Вера. — Кто ж нас одних отпустит праздновать?    — Они едут, — добавляет Надя. — Не всем же повезло работать с женой в одном здании!    Мы решаем никого не дожидаться, садимся за праздничный стол. Оля накладывает в тарелку мужа побольше салата — голодный ведь, после рабочего дня. Я по-доброму усмехаюсь — приятно видеть такую заботу.    Звучат первые тосты, провожаем старый год. На секунду задумываюсь — а каким он был для меня? Сложным, поворотным. Но — странное дело — назвать его плохим у меня язык не поворачивается.    Друг за другом приходят еще двое мужчин: Андрей — жених Нади, и Дмитрий — муж Веры, они садятся за стол и получают свою долю заботы. Разливаем шампанское, включаем музыку погромче, чтобы не сидеть в тишине.    — Да я не голодный, — говорит Дмитрий, прикладывая руку к груди. — У нас с коллегами тоже был вечер, я с него — сразу к вам.    — Тогда, может, апельсинчик? На закуску, а? — улыбается Сергей, доставая из-под стола бутылку напитка покрепче. — Я думал, друга дождаться, да он не торопится.    — Сережа! — Оля легонько бьет его по плечу. — По чуть-чуть!    Поднимаюсь из-за стола, беру апельсины:  — Сейчас помою и вернусь.    — Вот спасибо, Иришка, — летит мне вслед.    За дверью кабинета пусто и тихо, слышны лишь обрывки музыки и голосов с нашего праздника. Половина ламп уже не горит, но длинный коридор не кажется мрачным — наоборот, загадочным, чуточку волшебным.    Быстро дохожу до уборной, споласкиваю апельсины в раковине, выбрасываю сетку. В коридоре ненадолго замираю у окна. С девятого этажа видно шумную Москву — все украшено разноцветными огнями, перед главным входом в университет стоит большая елка. С неба падает легкий пушистый снег.    Мне даже приятно взять маленькую передышку, проветриться. Шумные компании — это скорее Светкино дело. Шампанское приятно бьет в голову, еще сильнее настраивает на ожидание чуда. Новый год ведь. Вот возьму завтра и загадаю…    — Ира?    Мужской голос эхом отлетает от стен, растворяется в воздухе. Я поворачиваюсь, и апельсины падают из моих рук, раскатываются по подоконнику.    — Миша…    Он делает большой шаг вперед, ловит один из апельсинов до того, как тот упадет на пол. Улыбается своей доброй, широкой улыбкой. В синих глазах я вижу отражение этого снежного вечера, песен у костра, своей юности. Первой любви.    — Макеева, — почти шепчет. — Совсем не изменилась, товарищ комсорг.    — Миша… — как заколдованная повторяю я.    Мы делаем последний шаг друг другу навстречу, он разводит в стороны руки и прижимает меня к себе очень крепко, даже чуточку отрывает от пола и кружит. Его плечи мокрые от снега, щеки с мороза холодные, но запах остался таким же, каким был много лет назад.    В голове раздается оглушительный звон — это взрываются тысячи фейерверков, как в ту ночь на озере, когда он впервые меня поцеловал. Я смеюсь — неожиданно громко.    Этого не может быть. Михаил Степнов не мог оказаться на этом празднике, не мог оказаться рядом со мной. И все-таки он тут.    — Ира, — мое имя звучит непривычно нежно, будто что-то личное. — Серега вчера сказал, у Ольги в отделе новый бухгалтер. Ирина. Из Архангельска. Вот я и…    — То есть ты знал?!    — Надеялся! — Миша смеется, опуская меня на пол.    Еще несколько секунд мы просто стоим рядом. Степнов изменился не сильно — только черные волосы поседели, а на лбу появились глубокие морщины. Статный, взрослый, мужественный, а у меня коленки подкашиваются, как у семнадцатилетней девчонки.     — О-па! — звучит за нашими спинами голос Сергея. — Поглядите, они уже познакомились!    — Я же говорила, он к Иришке, — хихикает Оля.    Миша кладет руку мне на спину, между лопаток, мягко подталкивает в сторону кабинета:  — Пойдем? Они ведь не отстанут.    Смущенно киваю и иду в кабинет под любопытные взгляды своих приятельниц — неужели думают, что я бросилась на незнакомого мужчину при первой встрече? Переглядываюсь с Верой и Олей, чуть наклоняю голову — мол, я потом вам все объясню.    Степнов сбрасывает пальто прямо на стул, стоящий у двери, подходит к столу.    — Угостите шампанским? — он тянется к пустому бокалу. — Нет, Серег, от коньячка сегодня откажусь. Друзья!    Я уже и забыла об этом его качестве — заполнять собой все пространство, собирать взгляды, привлекать внимание.   — Мы с Ириной — старые знакомые. Лет двадцать назад проводили лето в лагере актива, представляете?    — Восемнадцать, — тихонько поправляю я.    Сама удивляюсь, насколько точно помню эту цифру — хотя, наверное, ориентируюсь на Ромин возраст.    — Вот это встреча! — Надя обхватывает ладонями свои щеки. — Невероятно!    — И правда, — подхватывает ее жених. — Каковы были шансы?    Мы с Мишей переглядываемся. Шансы… их практически не было. Такого я бы и загадать не могла. Бокалы наполняются игристым, звенят друг о друга.    — За нашу встречу, — говорит Степнов. Я киваю и делаю несколько бодрящих глотков.    Он садится рядом со мной, двигает стул ближе. На какое-то время мы перестаем быть центром внимания — у ребят находятся более интересные темы, девчата прибавляют громкость и выходят танцевать.    — Голодный? — спрашиваю, поднимая тарелку с салатом. Миша с энтузиазмом кивает. — Вот, оливье. Сейчас еще крабовый, подожди.    Делаю еще глоток шампанского, украдкой поглядываю на него — выискиваю и легко нахожу знакомые черточки. Как широко улыбается. Как хмурит брови, когда слушает рассказ Сергея о командировке, наклоняет голову на бок.    Все тот же Степнов.    Мы сидим напротив окна, и весь вечер я ловлю в отражении его взгляд — неужели тоже меня изучает? Считает морщинки? Интересно, что он помнит о том лете? О нас?    Говорить об этом — тем более в такой компании — неловко, поэтому я стараюсь отложить эти мысли, вернуться к празднику. И получается очень весело! Вера придумывает смешные загадки и короткие конкурсы, ее муж читает забавное поздравление в стихах. Мы все будто вернулись в студенческие годы, на кухни к друзьям.    Или даже в наш лагерь.    Ближе к десяти в углу кабинета Надя ставит чайник — всем хочется чего-нибудь сладенького.    — Иришка, какая красота! — удивляется Оля, развязывая коробку с пирожными. — Никогда таких не видела!    Все согласно кивают и хвалят меня за выбор, а громче всех хвалит Степнов. Становится даже немного неловко — я ведь не сама их сделала. Каждую корзинку мы разрезаем напополам, чтобы все смогли попробовать, а одно пирожное я откладываю на блюдечко для вахтерши.    Музыка становится спокойнее, смех и разговоры тише. После чая Миша долго смотрит на меня, а потом поднимается и говорит:  — Ир, а давай потанцуем?    Он протягивает руку, и я с удовольствием ее принимаю. Чувствую, как переглядываются за спиной девчонки, но уже не обращаю внимания.    Его руки сжимаются на моей талии, я кладу ладони ему на плечи — словно это тот самый первый танец на траве у моего домика. На импровизированном танцполе к нам присоединяются Надя и Андрей, остальные тихонько подпевают: «Снег кружится, летает, летает».    — Между прочим, я этого танца восемнадцать лет ждал, — улыбается Миша. — Помнишь, ты в последний вечер так и не пришла?    — Мы с Сашкой задержались в клубе…   — Давали интервью, — кивает. — Местные звездочки.    — Да ну тебя, — я смеюсь. — Столько лет прошло, а ты все такой же.    Степнов тихонько хмыкает, чуть наклоняет голову, во взгляде снова появляется серьезность.    — Хотелось бы верить. Но годы берут свое. А вот ты и правда не изменилась — такая же красавица и умница.    — Лестью меня не возьмешь, Мишка. Мне уже не семнадцать.    Я шучу, но не отстраняюсь — наоборот, чуть ближе прижимаюсь в танце. Неужели он все так хорошо помнит? Про танец, про клуб, про интервью. Словно и не было всего этого времени.     — Ира… — голос звучит непривычно робко. — А можно я тебя… провожу?    Почему это звучит, как предложение сбежать? Медленно киваю, стараюсь собраться и звучать спокойно, по-взрослому:   — Конечно. Если дома не потеряют.    Миша как-то неловко качает головой — мол, не думай об этом, а у меня перехватывает дыхание. Вообще-то и Сережа сказал, что его друг свободен… какая мне разница? Это просто встреча старых друзей, он сам так меня назвал.    Всех остальных затягивает какой-то разговор, мы наскоро прощаемся, кутаемся в пальто. Оля подмигивает мне, и я взглядом обещаю рассказать обо всем позже. Знаю, сплетен после такого ухода не оберешься, но ради еще одного разговора с Мишей я готова пожертвовать даже своей репутацией.    — Попраздновали, ребятки? — спрашивает вахтерша на выходе.    — Остальные еще посидят, — улыбаюсь. — Это вам к чаю, Нина Степановна. С наступающим!    Ставлю на стол блюдце с пирожным, она всплескивает руками:  — Батюшки! Это ж, наверное, дорого!    — Главное, вкусно, — отвечает Миша, берет меня под руку и выводит на крыльцо.    Вдвоем спускаемся по ступенькам, выходим за ворота. Под ногами хрустит свежий снег, с неба падают легкие хлопья, мороз пощипывает щеки. А меня от близости, от предстоящего разговора бросает в жар!    — Знаешь, что вспомнилось? — усмехается Степнов. — Разговоры еле слышны…    Я слету подхватываю:  — Лагерь скрыла ночная тень…    — В круговерти забот не заметили мы, как был прожит еще один день, — заканчиваем уже вместе.    — Вот почему эти слова я до сих пор помню, а день рождения старшего сына вечно из головы вылетает? — смеется Миша.    — У тебя сын? Здорово!    Лучшая стратегия — делать вид, будто ничего не знала о его жизни.    — Двое. Виталику уже семнадцать — взрослый. В наш университет поступил, по моим стопам. А Витьке восемь — второклашка.     При упоминании сыновей он улыбается совсем по-другому — теплее, проще.    — Я один его воспитываю. Ну, и мама помогает.    — Ого, — поднимаю на него глаза. — Один?    — Ага. У нас с их мамой не сложилось, мы расстались много лет назад. А в том году ее не стало.    — Мишка… — глажу его по руке. — Мне так жаль!    — Все в порядке. Как сказали бы стоики: мы не выбираем, что проживать, но можем выбрать, как к этому относиться. Это жизнь, Ира.    Слышу грустинку в голосе, но Степнов, как всегда, спокоен. Шагает рядом, держит мою руку, смотрит на снег и маячащие вдалеке огни.    — А ты и правда ничуть не изменился, — говорю тихо.    — А ты? — спрашивает Миша. — Как ты вообще тут оказалась? Давно в Москве?    — Всего четыре месяца.    — Ты переехала с…    — Одна, — отвечаю быстрее, чем нужно.    — А как же сестра? — Степнов поднимает брови. — Мне казалось, вы были неразлучны?    Невесело улыбаюсь, поджимаю губы. Миша прижимает меня еще крепче — кажется, из-за гололеда, но мне кажется, дело в другом. Я молчу, а он не лезет с расспросами — как и я не спрашиваю о его прошлой жизни. Не хочу ни о чем таком в этот прекрасный вечер.    Дорожка медленно уводит нас вглубь улицы, снег ложится на волосы и плечи. Университетского здания уже совсем невидно. Знаю, сейчас он доведет меня до подъезда и уедет, и все равно, впервые за все эти месяцы — а может, и годы — я чувствую, что по-настоящему не одна.    Это ли не новогоднее чудо?    — Какие планы на завтра? Где будешь встречать Новый год?     — Дома, — поднимаю глаза на окна своей пятиэтажки. — Может, присоединюсь к соседям. Они устраивают праздник…    — Давай встречать вместе, — он останавливается, говорит твердо. — Ира, это не вопрос. Я за тобой заеду. Часа в четыре, да?    Медленно киваю, не могу выдавить из себя ни слова. Все произошло так быстро… Еще несколько часов назад он был далеким воспоминанием, а теперь у нас общие планы на новогоднюю ночь.    Желтая лампочка над козырьком подъезда освещает наши лица, и Мишка почему-то кажется мне немного моложе, чем там, в кабинете. Он поворачивается ко мне лицом, кладет руку куда-то на предплечье, заглядывает в глаза.    У меня перехватывает дыхание, а Миша наклоняется ближе, ближе… Что там Светка говорила по поводу поцелуев?    Когда он легко касается моих губ, где-то вдалеке раздаются салютные залпы. Я думаю, это снова гремит у меня в голове, но губы Степнова растягиваются в улыбке.    Мы на секунду отрываемся друг от друга и поднимаем глаза к небу. Наверное, в этом городе есть еще парочка сумасшедших, которые отмечают новый год на целые сутки раньше — потому что прямо над домом вспыхивают и гаснут разноцветные искры праздничного фейерверка.