Глава 17
17 февраля 2026 г., 00:00
POV: Михаил
— Проходи, — я улыбаюсь, открывая перед Ирой деревянные двери. — Располагайся. Чувствуй себя, как дома. Шагаю следом за ней, помогаю снять пальто. Надеюсь, со стороны я выгляжу спокойным, потому что внутри у меня все трясется — как у мальчишки на первом свидании. — Красота! — Ира оглядывает гостиную: высокую елку, украшенную дождиком и электрической гирляндой, мишуру на перилах, снежинки на окнах. — Да, это мама с Витькой украшали. И снежинки сами вырезали из фольги. Мои слова зажигают очередную улыбку — открытую, самую добрую, с этими маленькими ямочками на щеках. — Мишенька, вы уже здесь? — из кухни выходит мама. Переодеться в нарядное еще не успела, седые волосы собраны в аккуратный пучок, на талии фартук с цветочками. — Мам, познакомься, — говорю, — это Ирина. Ир, это моя мама — Нина Георгиевна. Они смотрят друг на друга пару мгновений — обе чуть неловко улыбаются. — Очень приятно, — первой начинает Ира. — Давайте помогу на кухне? — И мне приятно, Ирочка! — мама протягивает ей руки. — Пойдем со мной. Если б не Новый год и эта необходимость отмечать, в жизни бы не согласился делить ее с кем-нибудь еще. Впрочем, если б не праздник — какой бы я нашел повод для сегодняшней встречи? — Мам, а Витька-то где? — спрашиваю. — Ускакал играть в хоккей! Должен вернуться с минуты на минуту. А то, хочешь, пойди позови? Кручу головой — наиграется и вернется, он у меня пацан ответственный. Прежде чем скрыться на кухне, Ира бросает мне ласковый, чуть смущенный взгляд — надеюсь, он означает, что она тоже предпочла бы остаться, но… так правильно, я понимаю. Остаюсь в гостиной один. Поправляю гирлянду на елке, включаю для фона телевизор, бездумно щелкаю три канала по кругу. Дом шумит непривычно празднично — гудит духовка, раздаются женские голоса, звенит посуда. Заглядываю к ним украдкой. Ире уже выдали фартук, и она нарезает картошку для оливье — так просто, будто всегда была хозяйкой на этой кухне. Они с мамой над чем-то смеются, вместе решают, какую миску взять под салат, а какую оставить для горячего. Фух, хоть за это можно не переживать. Мама у меня мировая — никогда не полезет с лишними вопросами, но все-таки мне было волнительно, как они поладят. Вот бы и с сыновьями все прошло так же гладко. Насчет Витьки я спокоен — максимум, будет трещать весь вечер про свой хоккей, а с Виталиком сложнее. Характером он пошел в свою мать. Странно, но впервые за долгие-долгие годы я действительно чувствую приближение праздника. Пока сыновья были маленькими, мы старались сделать чудо для них — большая елка, Дед Мороз, подарки. А теперь… Виталька уже совсем взрослый — звонил, сказал, будет отмечать с друзьями. А Витька, хоть и ждет новый баскетбольный мяч, но уже не сомневается, что папка купил его в спорттоварах. Я думал, теперь так будет всегда: Новый год останется обычным днем, просто чуть более ответственным. Скорее обязанность, чем удовольствие. И вот — сюрприз. Машина времени, с бешеной скоростью перенесшая меня в беззаботную юность, когда еще… верилось. Как там у Бунина? «Молодость у всякого проходит, а любовь — другое дело». В полутемном коридоре университета мне одного взгляда на нее хватило, чтобы согласиться с великим писателем. Не вспоминал ведь столько лет, о встрече даже не думал, а тут вдруг Сергино: «да пришла к ним одна, Ирина, с севера откуда-то переехала — то ли Архангельск, то ли Мурманск» и я уже напрашиваюсь на праздник в чужом отделе. Ну, а потом был поцелуй. Е-мае, мне сорок почти, а я словно впервые поцеловал девчонку, по которой с ума сходил с первого класса. В животе что-то перевернулось, ноги стали ватными, еще и этот салют. Если верить в знаки, то вот он — самый лучший знак. Кому расскажи, не поверят. Скажут, кризис среднего возраста — бес в ребро. Домой вернулся, перебрал записки, конверты, письма. Еще раз наткнулся на ошибку в адресе. Идиот! Каким придурком я был, раз не пошел до конца — сейчас бы и до Архангельска доехал, а тогда… молодость, глупость. — Пап! — хлопает дверь, раздается голос моего сына. — Я клюшку сломал. Надо заклеить! Краснощекий Витька стягивает с головы шапку, прислоняет сломанную клюшку к стене, бросает мокрую куртку прямо на пол. Мне бы начать ругаться, но я, если честно, любуюсь. В нем столько ребяческого задора, света и энергии, что можно запитать целый город — маленькая электростанция. Подхожу, приглаживаю черные волосы. — Витя! Что это? — из кухни выглядывает мама. — Немедленно убери! — Ща-а-ас, — тянет он, косясь на меня. Я киваю, чуть заметно подмигиваю. Мы вместе развешиваем его куртку, шарф и шапку. Клюшку отставляю в сторону — потом унесу в сарай и замотаю лентой. — Ирочка, — мама оборачивается, — иди к нам, познакомься! Ира выглядывает из кухни, вытирая руки полотенцем. Мои губы как-то сами по себе расплываются в пацанской улыбке. Подхожу ближе, встаю рядом, приобнимаю за плечи. — Сын, познакомься. Это тетя Ира. Он чуть заметно хмурится и осторожно, но вежливо отвечает: — А я Виктор. — Мне очень приятно, — улыбается Ирина. — Как вы поиграли в хоккей? Какой счет? — Два-три выиграли! — сын сразу оживляется. — Хотя это непросто, когда в твоей команде одни беременные бегемоты… — Виктор! — мама округляет глаза. Мы с Ирой изо всех сил сдерживаем смех. — Откуда такие слова? — Это факт. И вообще, если б не клюшка, я бы еще поиграл. А так… — он вздыхает, сверля клюшку взглядом. — Ба, у нас есть что-нибудь поесть? Пахнет вкусно, а я голодный. — Это на Новый год! — откликается она. — Ой, а я испекла оладьи! Совсем забыла, — мягко говорит Ира. — Можно? Она переводит взгляд с меня на маму, но Витька потирает руки и отвечает быстрее всех: — Нужно, тетя Ира! Теперь мы смеемся уже совершенно открыто. Да, чувствую, эти двое быстро подружатся. Забавно, что специально Ирину я не готовил, но она все сделала правильно: интерес к его занятиям спортом и вкусная еда —больше моему сыну вообще ничего не нужно. Под строгим взглядом бабушки Витя отправляется мыть руки, сама она заваривает чай, а я приношу баночку варенья из кладовки. Ира достает из своей большой сумки кастрюльку, завернутую в полотенце, ставит на стол. К импровизированному перекусу присоединяются все. Оладьи исчезают с потрясающей скоростью, будто мы не семья из четырех человек, а целая хоккейная команда. Витька продолжает рассказывать про хоккей, потом переходит на баскетбол и вспоминает даже лыжи. Ирина слушает его внимательно, задает уточняющие вопросы, местами хвалит. — Оладушки — прелесть! — восхищается мама. — У меня такие пышные никогда не получались. — Ой, это совсем просто, — смущается Ира. — Я вам потом покажу. Внимательная, заботливая, скромная. Хорошо готовит, поладила с моей мамой и сыном с первой минуты. А какая красавица! Ох, вот это я влип. — Ирочка, ты иди с ребятами, — мама кивает в сторону гостиной и уже начинает убирать со стола. —Передохните перед праздником, посмотрите телевизор. Нам осталось только сделать бутерброды — с этим я справлюсь. Буквально чувствую, как она собирается сопротивляться — поэтому поднимаюсь из-за стола первым. — Спасибо за обед, — наклоняюсь и целую ее в щеку. — Возражения не принимаются, пойдем. Витька выбегает из кухни первым, заваливается на диван, находит канал, где только началась «Карнавальная ночь». Мы садимся рядом с ним — не в обнимку, но плечо к плечу, словно в лагере у костра. А у меня и сердце стучит, как тогда. На экране мелькают лица, блестки, веселая музыка. На улице уже совсем темно, комнату освещает только гирлянда и уличный фонарь, который светит в окно. Я снимаю плед со спинки дивана, набрасываю нам троим на колени — Витя тут же натягивает его до подбородка и щурится от удовольствия. — А помнишь, — наклоняюсь к Ире, — несколько лет назад крутили кинофильм про алкоголика из Москвы, он… — Случайно улетел в Ленинград? — она поднимает голову. — «Ирония судьбы», кажется. Мы с Сашей Светличной ходили на него в кино. — И как тебе? Ира пожимает плечами: — Смешной. И мне… — наши глаза встречаются, — мне нравится мысль, что одна ночь может все изменить. Улыбка становится до боли понимающей. Под пледом нащупываю ее теплую ладонь, сжимаю пальцы. Ирина делает крошечное движение — ближе ко мне, наклоняет голову, упирается виском в плечо. Знаю, она тоже до конца не верит в реальность происходящего. Думает, утром все растворится, растает, как снежинка в ладони. Но… я верю, при правильном настрое, при правильных действиях — чудо возможно. Как говорил капитан Грэй, «истина в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками». Слышу скрип ступенек — мама поднимается наверх, наверное, тоже хочет передохнуть. А мы так и сидим до конца фильма. Практически не двигаемся, боясь спугнуть наше маленькое чудо.***
— Миша, Витя! — мама хлопает в ладоши, стараясь нас ускорить. — Несите стол в гостиную, мы сейчас будем накрывать. Она возвращается в кухню с причитаниями, что уже почти десять, а у нее совсем ничего не готово. Я бы с удовольствием присоединился к панике, если б не ломящийся от еды холодильник и ароматный запах курицы из духовки. — Давай, Виктор, — вздыхаю. — Иначе она съест нас вместо оливье. На диване остались только мы — Ира еще полчаса назад присоединилась к маме на кухне, а гости пока не пришли. И куда, спрашивается, торопиться? Сын всем видом выражает согласие, но все же тащится за мной в прихожую и помогает убрать со стола-книжки журналы и вазочки. — Тяжелый, зараза! — Да ладно, пап, — храбрится Витька. — Ерунда! Вижу, ему тяжело, но этот никогда не признается — мужик. Спортсмен до мозга костей. Ставим стол посреди гостиной, выравниваем так, чтобы было видно и елку, и телевизор. По нему уже начинается «Голубой огонек». — Давай попросим у бабушки скатерть, — предлагаю, переводя дух. С кухни слышится рассказ о наших гостях — всего-то ее приятельница с мужем и внуком, ровесником Витьки. Мама добавляет какую-то забавную деталь, Ира смеется — будто тысяча маленьких звонких колокольчиков. Лучший звук из всех, какие я слышал в уходящем году. — Витя, — я хмурюсь, проходя мимо входной двери, у которой все еще стоит его клюшка. — Это ж не твоя. У тебя голубая была, а эта какая-то зеленая. — Ну да, — отвечает он просто. — Я ж клюшку Игорька сломал. Вот и поменялся: ему отдал целую, а эту взял себе. Да ладно, пап, заклеим и нормально будет! Еще поиграю! — То есть ты… — в проходе, прижимая к себе скатерть со снежинками, замирает Ира, — взял себе сломанную клюшку? Сам? — Конечно. Ее ведь я сломал. — Разве можно было поступить по-другому? — добавляю я. Она несколько секунд смотрит на нас странно пустым взглядом, а потом прикусывает губу, вздрагивает и отрывисто произносит: — Вы правы. По-другому нельзя. Мы с Витей переглядываемся, синхронно пожимаем плечами. Ира проходит мимо нас в гостиную и, готов поклясться, я вижу в ее глазах слезы, но… вот она уже в комнате — весело щебечет с мамой о рассадке гостей. Хотел бы я узнать причину такого потрясения — история с клюшкой ведь пустяковая, но, видимо, есть в ее прошлом вещи, которые навсегда останутся для меня загадкой. И, может, это нормально? В смысле, я ведь тоже не горю желанием рассказывать о маме мальчиков. О том, как мы неожиданно сошлись, пока я был в армии и, если честно, злился на отсутствие ответа от Иры. Обо всем, что было с моей бывшей женой — с нами со всеми — дальше. Хотя, кто знает? Может, однажды, когда нам будет далеко за семьдесят, мы сядем под яблоней в нашем саду и расскажем друг другу обо всем. Гости приходят к половине одиннадцатого. Разбирают сумки — шампанское на стол, пакеты с подарками под елку. Валентина Петровна — мамина приятельница, присоединяется к женщинам на кухне. Ее мужа и внука Витька уводит в свою комнату — наверняка показывает новые медали, но уже через несколько минут мы все собираемся за столом. Часы медленно приближаются к полуночи, атмосфера становится все праздничнее, торжественнее. С одной стороны от меня сидит Витя, с другой — Ира. Как настоящая хозяйка предлагает гостям блюда и напитки, передает миски с салатами, подкладывает бутерброды в мою тарелку. Честно — я горжусь. Мы ведь знакомы-то всего… Нет, знакомы мы давно. Но между нами было всего два поцелуя, вечная недосказанность, тысячи километров, и все равно за каких-то два вечера Ира Макеева умудряется стать моей семьей. Окончательно, как говорится, и бесповоротно. Никогда никого не любил. Никогда никого не полюблю. Вот так. Минут за пятнадцать до наступления нового года делаем телевизор погромче — Горбачев, как всегда, заводит длинную речь. В начале торжественно, в середине скучновато, в конце — душевно. На последних его словах все поднимаются на ноги, я спешу открыть шампанское, ребята хватают по хлопушке, подпрыгивают на месте. Куранты бьют громко, торжественно. — Десять, девять, восемь… — Четыре, три, два… Из телевизора звучит гимн, хлопушки выстреливают, мы дружно кричим: — С Новым годом!!! Бокалы звенят, шампанское льется через край. Все обнимаются и смеются. Воздух искрит предвкушением нового, свежего, будто кто-то открыл форточку и впустил в комнату морозный воздух. Я делаю шаг к Ире, обнимаю за плечи. Пользуясь общей суетой, шепчу только ей: — С Новым годом, Ира. — С новым счастьем, Миша, — улыбается она. Смотрим друг на друга долю секунды, а потом я наклоняюсь ближе и легко целую ее в губы. Едва касаюсь —как того позволяют приличия, — но этого хватает, чтобы я успел окончательно поверить в сказку и любовь.***
И будет жизнь с ее насущным хлебом, с забывчивостью дня. И будет все — как будто бы под небом и не было… меня.
Если бы я знал, что это наш — ее — первый и последний Новый год, то не менял бы ни одной минуты этого праздника. Да и остальное тоже бы не менял. Из моего дома Ира больше не уезжает. Мы возвращаемся в съемную комнату только один раз — за вещами. Хозяйка, увидев меня в дверях, только усмехается и говорит: — Батюшки, еще одна! Ира почему-то смущается, розовеет, прячет лицо за волосами. Я не знаю причин, но все равно улыбаюсь за компанию, подхватываю маленький чемодан и пару коробок с мелочами. Приданное у Макеевой, надо сказать, совсем не хитрое. Мы даже не обсуждаем ее переезд — это происходит само собой, словно никаких других вариантов и быть не может. Хотя вариантов у нас и правда нет. Она становится недостающим кусочком мозаики — причем я ведь даже и не подозревал о его потере, пока случайно не наткнулся. Занимает правильное место в моем доме, в моей жизни. Надеюсь, и я в ее — тоже. Первые месяцы восемьдесят девятого текут ровно и неторопливо, как тихая и спокойная речка. По утрам мы вместе выезжаем на работу — она в бухгалтерию, я в свой корпус. Обычно в дороге она держит меня за руку, подпевает песням по радио, подставляет счастливое лицо зимнему солнцу. Вечером она помогает маме по дому — не потому, что кто-то просил, просто ей это нравится. Быть в доме хозяйкой. Это чувствуется в каждом движении. Ира подолгу болтает с Витькой о его соревнованиях и школе, с мамой о соседях и планах на огород этим летом. К весне дом окончательно наполняется ее присутствием —мягким, уютным, теплым. Многое в наших отношениях происходит само собой — первая встреча, поцелуй, переезд. Будто кто-то подстроил эту вереницу случайностей, чтобы мы оба наконец смогли почувствовать себя счастливыми. В середине апреля мы стоим вдвоем на крыльце. Холода уже отступают, снег начинает подтаивать, солнце держится на небе дольше обычного. Знаю, такая погода обманчива, но мы все равно наслаждаемся первым теплом. На перилах стоят кружки с ароматным чаем, на наши плечи, поверх курток накинут шерстяной плед. — У Нади и Андрея свадьба в начале лета, — улыбается Ира. — Нас пригласили вместе. Пойдем? — Конечно, пойдем. Я обнимаю ее за талию, прижимаю крепче, тянусь поцеловать, но она вдруг как-то дергается, глубоко вздыхает и вцепляется в перила до побелевших костяшек. — Ира? — откидываю волосы, упавшие на ее лицо, назад. — Ты чего? Она прикрывает глаза ладонью. — Ничего. Просто голова закружилась, сейчас пройдет. — Может, пойдем в дом? Приляжешь? Это не первый раз, когда ей так вдруг становится плохо — я начинаю волноваться всерьез. — Нет-нет. На улице как раз лучше. В вечернем воздухе летает какая-то недоговоренность. Разворачиваю ее к себе, заглядываю в глаза: — В последнее время такое все чаще. Может, ко врачу? От моего вопроса она бледнеет еще сильнее. Руки буквально требуют сжать ее крепче — вытрясти честный ответ, но я держусь. Стараюсь быть терпеливым. — Я уже была у врача, Миш, — отвечает Ира, распахивая глаза. — Сбегала сегодня в обед. — И? — У нас… — она делает глубокий вдох. — У нас будет ребенок. Смысл слов я понимаю не сразу. Они будто пролетают мимо, цепляясь лишь за самый краешек моего разума. — Ребенок? — переспрашиваю. — Я беременна, — быстро кивает. — Я не знала, как тебе сказать, как… Мир слегка дергается, как поездной состав. Я словно не управляю своим телом — мои губы сами по себе растягиваются в улыбке, руки тянутся к Ире, я поднимаю ее над полом: — Иришка! — кричу. — Какая радость! — Миш, поставь! Поставь, — смеется она, пытаясь набрать побольше воздуха. — И так все кружится. Тут же ставлю ее на пол, неловко извиняюсь. Улыбаюсь, конечно, как идиот. Не знаю, о чем думаю. Просто в груди распускается какое-то невиданное растение — яркое, красочное, прекраснее я не встречал. — Ты точно не сердишься? Мы ведь этого не обсуждали. Я думала, вдруг ты решишь, что это рано… — Ира, — перебиваю. — Это идеально. Я так тебя люблю! Слова слетают с губ легко, словно мы говорили друг другу это тысячу раз — на деле же это впервые. Конечно, я хочу услышать ответ, но, в принципе, это не так уж и важно, учитывая… — Я тоже люблю тебя, Мишка. Всю жизнь. Мешкаю всего секунду, а потом стягиваю с себя плед и закутываю Иру покрепче, накидываю даже на голову. Ей сейчас совсем нельзя мерзнуть. Она смеется, распахивает объятия, прижимается ко мне всем телом. — Передай Наде, — шепчу в макушку, — что наша свадьба будет раньше. Еще один вопрос, который решается сам собой. Ира смеется, утыкается носом в мое пальто. Солнце медленно опускается за крыши домов, а мы стоим так еще несколько десятков минут, провожая этот обычный вечер, внезапно ставший для нас очень важным. Спустя две недели мы расписываемся. Тихо, без торжеств и шумных застолий. С нами идут только Оля с Серегой — в качестве свидетелей. Это не по-весеннему теплый день, когда солнце припекает куда сильнее положенного, и хочется даже скинуть надоевшее за зиму пальто. Дома внезапно попадаем за приготовленный мамой и Витей праздничный стол, открываем бутылку шампанского. Даже мой старший сын Виталик приезжает нас поздравить и выглядит вполне дружелюбно, расспрашивая Иру о беременности. Только вот вечером, когда мы ложимся в постель, она берет баночку крема, наносит на свои руки и утыкается взглядом в стену. Прикусывает губу. Вздыхает так грустно, что у меня сжимается сердце. — Что-то не так? — спрашиваю, присаживаясь рядом. — А? Нет, все в порядке. Она тянется ближе, кладет голову мне на плечо, проводит рукой по шее. — Просто раньше, когда я представляла свою свадьбу, думала, мне придется выбирать свидетельницу между Светкой и Сашей. Боялась, как бы кого не обидеть… Дальше можно не продолжать — я все понимаю без слов. Обнимаю ее крепче, глажу по спине — медленно, успокаивающе. Мне бы хотелось заменить ей весь мир, но даже я — романтик до глубины души — признаю, что это невозможно. — Ты ведь можешь позвонить им в любое время, — говорю тихо. — Это не телефонный разговор, Миш. Даже с Сашей, а со Светкой тем более. — Тогда я могу взять отпуск, поедем в Архангельск… — Нет, — Ира качает головой, немного отстраняется. Кладет руку на свой живот, где уже появилась едва заметная выпуклость. — Нет. Сейчас самое главное — наш малыш. А вот следующим летом, когда ему будет полгодика… — она поудобнее устраивается на моем плече, — мы поедем туда все вместе. — То-то они удивятся, — смеюсь. — Ага. И Витю с собой возьмем. Пусть посмотрит на Белое море, подводные лодки. Ему понравится. Перебираю ее волосы, целую в макушку, шепчу: — Обязательно, Ирочка. Обязательно. Знаю, она права — сейчас не время для поездок, нужно больше отдыхать, больше заботиться о маленьком. Тем более, беременность протекает не очень-то легко. Ирина устает все чаще, ее мучает сильный токсикоз. Иногда просто ложится днем, прикрывает глаза, хочет отдохнуть всего полчаса, а просыпается только поздно вечером. И все равно всю ночь крепко спит. Ей сложно есть, сложно ездить в машине — укачивает. Все это она переносит стойко, но я все равно волнуюсь. На первых УЗИ все идеально. Я захожу в кабинет вместе с Ирой, сажусь рядом, внимательно слушаю назначения врача. — Ребеночек развивается хорошо, — говорит строгая женщина в очках на цепочке. — А вот вам, мамочка, надо больше отдыхать. — Куда уж больше? — вздыхает моя жена. — Я и так все время сплю. — А как вы хотели? Первая беременность в таком возрасте — это само по себе чудо. Она бросает взгляд в сторону Ириной карточки, где неровным почерком выведено: «старородящая». Ира, смущаясь, переворачивает ее лицевой стороной вниз. — Прячь – не прячь, а это факт. Я таким мамочкам обычно постельный режим выписываю. И вам советую, если рисковать ребенком не хотите. Я слушаю и киваю, будто мне выдают четкую инструкцию. Запоминаю каждое слово. Раз сказали лежать —значит, будем лежать, сколько потребуется. — Ты у меня самая молодая, самая красивая, — говорю, целуя ее руку, когда мы садимся в машину. — Но с работы придется уйти. Она хмурится, поджимает губы. Вижу, как собирается протестовать, но в конечном итоге только цедит сквозь зубы: — Завтра попрошу начать искать замену. Но подводить людей не буду! Доработаю, сколько понадобится. Через две недели — не без помощи ректора, с которым я знаком уже тысячу лет, — Ира уходит в декретный отпуск. Мы окружаем ее всей заботой, какая только возможна. Мама готовит ей еду и следит, чтобы ела. Приносит в нашу комнату детские вещички, оставшиеся от Витьки, развлекает разговорами. По вечерам и выходным мы выходим прогуляться. Свежий воздух полезен, тем более тут, за городом, на своем участке. Ранняя весна сменяется теплым летом, наш сад цветет, утопает в зелени. Спускаемся к пирсу, любуемся рекой, болтаем. Ира опускает босые ноги в воду, упирается вытянутыми руками в деревянный настил и запрокидывает назад голову. — Вы с мамой делаете из меня фарфоровую куклу, — цокает, когда я накрываю ее колени пледом. Вечерний ветер кажется мне прохладным. Присаживаюсь рядом. — Ты и есть кукла. Самая красивая и хрупкая. — Ладно, — она морщит нос. — Тогда принеси мне водички. Саму ведь не отпустишь. Уже почти поднимаюсь, но меня опережает Витька: — Пап, я принесу, — сын довольно улыбается. — Я ведь старший брат. Он убегает в дом, а рядом со мной раздается тоненький всхлип. — Прости. Он такой славный, а я стала жутко сентиментальной, — смеется Ира. Киваю, переплетаю наши пальцы. Меня и самого трогает, как Витька включается в процесс ожидания маленького. Без умолку рассказывает, что будет тренировать его с самого детства — сначала общая физподготовка, потом баскетбол, зимой хоккей и лыжи. — А если будет девочка? — спрашиваю. Сын на пару секунд зависает, а потом трясет головой: — Девочки тоже играют в баскетбол! Моя — точно будет играть! Мы переглядываемся и смеемся, не уточняя, кого он имеет в виду под таким громким словом. Наверное, сестру. О девчонках ему задумываться пока рано. Постепенно Ире и правда становится лучше. Незаметно, без резких переломов. Просто к середине лета уходит постоянная тошнота и усталость, возвращается аппетит. Жена становится более разговорчивой и веселой, больше гуляет. А осенью она совсем расцветает! Живот уже большой, заметный, но в ней столько кипучей энергии, что я перестаю за ней поспевать. Она печет пироги, вместе с мамой собирает вещи для ребенка, делает записи в блокноте — имена, планы, списки. Даже врач на очередном осмотре разводит руками: — Ну, мамочка, у вас все отлично. Ребенок развивается согласно сроку, ваши анализы в порядке. Очень даже. И мы выдыхаем. Цепляемся за это «очень», верим — вот теперь уже точно все будет хорошо. Просыпаясь каждое утро, каждый вечер забираясь в постель и обнимая Иру с ее большим животом, я благодарю мир за эту маленькую новую жизнь. За то, что она уже здесь — пусть еще не с нами физически, но мыслями, ожиданием, планами. Пожалуйста, пусть так и будет. Пусть будет жизнь. Пусть будет все самое обычное. Бессонные ночи и подогретое молоко, первые шаги и разбитые коленки, утренние сборы в школу и вечные споры из-за домашних заданий. Пусть будет шумно, сложно, иногда невыносимо — только бы было. Пусть будет мамина забота, Витькина трескотня про спорт и кубки. Пусть будет наша с Ирой бесконечная любовь. Мне не нужно ничего особенного. Не нужны подвиги, больше даже не нужны чудеса. Я готов к усталости, к ответственности, к страхам и сложностям, которые наверняка придут. Я справлюсь. Мы справимся. Я повторяю эти слова как мантру, как главную свою молитву до самой зимы. В этом году она приходит рано, и в начале декабря город уже занесен снегом. Яркое солнце отражается от него, делает все ослепительно белым; кое-где уже появляются первые гирлянды и елки. Надо будет свозить Иру с Витькой в центр, когда все украсят — посмотреть на красоту. Мы выезжали пару месяцев назад, даже фотографировались на Красной площади, но тогда была только осень — моросил мелкий дождик, было не очень-то красиво. То ли дело русская зима. — Михаил Сергеевич! — дверь аудитории распахивается, на пороге появляется запыхавшийся аспирант. — Там телефон в деканате. Ваша мама. Говорит, срочно. Благо, на дороге мне не попадается ни одного поста дорожной милиции. Гоню, гоню, гоню. Почему в областную больницу? В Москве ведь и врачи лучше, а ехать дольше всего минут на двадцать. Не хочу думать, что этих двадцати минут у Иры просто не было. Слово «рано» бьет в голову, словно огромный колокол — слишком рано. Неделя до восьмого месяца. Подождал бы ты, малыш. Зачем торопился? — Степнов, — бросаю дежурной медсестре на входе. — Мою жену привезли на скорой… — Вон врач, — она кивает на высокого мужчину в маске и белом халате. Он слушает меня спокойно, кладет тяжелую ладонь на плечо. — Степнов? Пойдемте, — говорит быстро, отсекая все лишнее. Мы идем по коридору. Белоснежный кафель сияет стерильной чистотой, пугает своей искусственностью. Мимо проезжает каталка. Совсем юная девушка прижимает к себе малыша в зеленом одеяльце — это ведь хороший знак, да? — У вашей жены начались преждевременные роды. Состояние тяжелое. Готовим операционную, — слова вылетают из-за спины врача, как пули. — У вас минута. Ира лежит на каталке — бледная, осунувшаяся. На лбу блестит испарина, волосы спутались и прилипли к влажной коже. Едва найдя меня глазами, она всхлипывает и поднимает руку: — Миша… — Я здесь, — оказываюсь рядом, сжимаю ладонь. Она ледяная — и это пугает по-настоящему. — Все будет хорошо, родная, слышишь? Я буду рядом, я… — Миш, — слова даются ей с трудом, сухие губы не слушаются. — Пообещай. Если придется выбирать… только малыш. Пообещай. Вся башня из веры и надежды, которую я так старательно собирал, разом рушится. Прижимаюсь лбом к ее лбу, шепчу: — Мы справимся. И ты, и он. Даже не думай… — Обещай, — выдавливает Ира. — Миша, пожалуйста. — Обещаю, — говорю, даже не думая, какой выбор сейчас делаю. Кому я должен молиться? Гере, Артемиде, Панацее? Кто нам поможет? — Все будет хорошо, — повторяю, снова и снова целуя волосы жены. — Я люблю тебя, Ирочка. — И я люблю тебя, Мишка. Всю свою жизнь. На какую-то долю секунды ее лицо озаряется ласковой улыбкой, а потом она обмякает в моих руках. Наверное, я что-то кричу, ведь вокруг нас начинают суетиться медсестры. Кто-то оттаскивает меня в коридор, проверяет ее пульс, двигает каталку вперед. — Ира, — шепчу, сжимая кулаки, — Ир, я буду тебя ждать. Буду ждать вас обоих. Металлические двери операционной открываются лишь на пару секунд, обнажая яркие лампы и хромированный стол, а потом закрываются, слабо покачиваясь в затихшем коридоре. Каталка с моей женой, врачи и медсестры — все оказывается по ту сторону этих проклятых дверей. Я остаюсь один.
