Не за морями

POV: Владлен

  — Пап… — я вытираю глаза рукавом и обхожу кухонный стол.    За окном почти темно. Мы проговорили часа три, не меньше. Встаю за спиной отца, обхватываю его руками, утыкаюсь в плечо. Он кладет свои ладони сверху и слегка похлопывает.    — Получается, она… — мычу ему в плечо, — ради меня…    Отрываюсь от папы, отворачиваюсь, ставлю на плиту чайник.    Отец не плачет. Просто опускает взгляд и смотрит в стол, будто все еще стоит там — у двери в операционную, откуда через несколько часов ему вынесут маленький сверток. Меня.    — Я много думал об этом выборе, — говорит он наконец. — Владик, ты ведь знаешь, что я поступил бы так же?    Поворачиваюсь к нему, несколько раз киваю. Слова даются трудно, но я все равно пытаюсь:  — Ты и поступил. Сначала там, в больнице, — черт, куда деть этот ком, разрывающий горло? — А потом всю оставшуюся жизнь выбирал меня. Всех нас — Витьку с Виталиком тоже. Ты всегда был рядом.    Он смотрит на меня несколько секунд, потом сглатывает и снова утыкается в стол. Я возвращаюсь к чайнику.    Это мой папа. Я всегда знал, что ему пришлось пережить, но только факты — не эмоции. Никогда не задумывался, не нырял в это, а папа не спешил меня погружать — и теперь ясно, почему.    Все это… слишком.    Блин, это мой папа. У него всегда хорошее настроение, он часто шутит, он насвистывает веселые мелодии, когда готовит. Моего папу обожают студенты и выпускники. Каждый, кто попадает в наш дом, чувствует себя окутанным этой заботой — понятым, принятым.    Даже я — я вырос без мамы, и никогда не ощущал себя обделенным. Папа любил меня сразу за двоих — у него отлично получалось. Конечно, были еще бабушка и Витька, но папа… папу я боготворил.    Сегодня это чувство усилилось.    В голову приходит глупая мысль — спросить, не жалел ли он о своем выборе, но, знаю, это его только расстроит. Даже если и жалел, даже если были одинокие ночи, когда он скучал по маме и представлял себе другую жизнь, я точно не стану его за это винить.    — Как ты это пережил, пап? Как ты смог жить дальше?    — У меня был ты, — просто отвечает он. — Была бабушка, был Витька — еще совсем пацан. Работа была. Знаешь, потихонечку.    Он складывает руки в замок и стучит им по столу.    — У меня не было варианта расклеиться. Нужно было держаться. Знаю, получалось не всегда…    — Даже не думай!    Папа смеется и привычно подкручивает усы.    — Надеюсь. Вы выросли отличными парнями. Значит, со своей задачей я справился.    И все. В этом мы сходимся.    Это — неоспоримый факт, наша точка отсчета, а все остальные «если бы» давно пора отпустить. Из чайника валит пар, он громко свистит, будто подавая сигнал к окончанию разговора. Нам обоим — в первую очередь папе — нужна передышка.    Отец поднимается, хлопает меня по плечу и уходит в свою комнату. Еще одна причина, почему он лучше всех — всегда чувствует, когда нужно просто побыть наедине со своими мыслями.    Выключаю плиту, споласкиваю кружки и тоже возвращаюсь к себе. Заваливаюсь на кровать и просто смотрю в потолок. На душе совсем пусто.   С момента моей находки на чердаке прошло не больше месяца, с моего отъезда в Арх — каких-то шесть дней, даже не неделя. Блин, насколько же сильно все изменилось, и… и в то же время осталось прежним.    Глобально — ну, узнал я о жизни и смерти мамы, восстановил ее историю по кусочкам, собрал все целиком. И что? Разве это влияет на настоящее? Если рассуждать цинично и отстраненно — конечно, нет.    А если быть честным с собой — это поменяло все. Мое отношение к папе, к нашей семье, к самому себе. Открыло долбаные новые грани, черт их…    Момент, когда как раньше уже не можешь, а как по-новому — еще не знаешь.    Прикрываю глаза, отворачиваюсь к стене. Такой, блин, бред. В мире существует только один человек, которому я хочу рассказать обо всем прямо сейчас. И этот человек — недоступен.    А подходит же идеально! Во-первых, Крис не надо погружать в детали — она и так все знает.    Во-вторых, вести это расследование в одиночку — физически тяжело.    В-третьих, я бы сейчас убил за возможность услышать ее голос.    Никогда со мной такого не было. Были девчонки, мутки какие-то, встречи, расставания. Несколько раз уже даже звучало, что я слишком хороший. Типа «вот бы найти такого, как ты», а сама уходит к тому, кто называет ее овцой и пьет я́гу за гаражами. И я такой: «ладно, ок, погнали дальше».    Я же тот парень, который советы раздает, ко мне все прислушиваются. Я же за логику, за рациональное!    Рука бессмысленно тянется к мобильному, открывает две ее страницы по очереди, листает тонны сообщений, посылая логику в пешее эротическое. Рациональная часть лежит в полном ауте.    Так может, ничерта это не сильная сторона?    Простой способ не влипать, не ввязываться, не делать глупостей — быть спокойным, понимающим, местами даже удобным. Хороший парень Владик — попроси его убраться из твоей жизни, и он выполнит это без разговоров.    Короче, как быть, если сделал правильный выбор, а это все равно размотало?   Ладно.    Абстрагироваться и избегать ненужных мыслей я умею классно — поэтому уже на следующий день старательно вытаскиваю себя из ямки отчаяния. Утренняя пробежка, броски в кольцо, пара часов чтения — на лето так-то дали целый список, как в началке.    Мы с папой возвращаемся на чердак и теперь, когда он в очередной раз примеряет свою вожатскую рубашку, я уже не злюсь. Делаю пару фоток и отправляю Александре Васильевне. Светличная смеется, шутит, что время-времечко никого не щадит, и они договариваются созвониться по видео на днях.    До кучи решаю сделать на чердаке небольшой ремонт — выношу коробки, сдираю остатки выцветших обоев, шкурю пол и покрываю его лаком в два слоя. Пусть хранилище наших воспоминаний будет уютным и чистым.    Мне нравится чувствовать себя занятым. Это одно из лучших лекарств, к тому же — бесплатно и с пользой для дома. И с приятной побочкой: если упахаться до ноющей боли в мышцах, можно уснуть, едва коснувшись подушки, и не крутить в башке одни и те же мысли.    Ведь сами они, разумеется, никуда не уходят.    Пустоту не заполняет ни активность, ни новая информация. Эта черная дыра становится больше, расползается по всему телу.    Несколько раз папа спрашивает, как я себя чувствую, но делает это очень бережно, мимоходом. И мне нравится, что он дает мне пространство и возможность выдохнуть.    Так проходит целая неделя, а потом еще несколько дней. Заканчивается июнь. Первые выходные июля дарят хорошую новость и повод отвлечься — к нам приезжают Витя, Лена и ее дедушка — папин большой приятель. Глаза отца сразу загораются, он утаскивает друга играть в шахматы, собирать ягоды в лесу, тайком от Ленки пить наливку.    Вечером мы накрываем стол на веранде — Витька жарит мясо, мы с Кулеминой делаем салат, приносим тарелки и лимонад из холодильника. Я растворяюсь в этой семейной атмосфере, перестаю замечать этот чертов вакуум, пока в какой-то момент мы с Леной не остаемся на веранде одни.    В любой другой день я бы понял, что семь вечера — слишком раннее время для отбоя, что они втроем зевнули слишком синхронно, слишком быстро засобирались и ушли, но… сегодня вижу подвох, только когда Кулемина кладет руку мне на плечо и спокойно говорит:  — Владь, давай сходим на пирс? Просто посидим еще немного.    И я послушно иду следом. За нашим домом шумит речка, деревья склоняются над берегом, в их корнях стрекочут сверчки и цикады. Знаю, куда пойдет разговор. Может, подсознательно даже подбираю парочку вежливых отказов его продолжать.    Мы молча спускаемся к воде, садимся на самый край пирса.   — Расскажешь, почему мой лучший друг превратился в бледную тень?    Вопрос звучит прямо и резко — квинтэссенция самой сути Лены Кулеминой. Вот уж кто точно не станет потихоньку отрывать пластырь.      — Лен, — тихо зову я, мигом забывая о нежелании говорить, — помнишь, однажды я пошутил про свою очередь реветь на твоем плече?    — Валяй, — просто бросает она. — Мои плечи в твоем распоряжении.    Поначалу рассказ дается трындец, как непросто, но потом я даже ловлю кайф в том, чтобы для разнообразия говорить самому. Слова цепляются друг за друга, я перечисляю события, и будто сам раскладываю все по полочкам в своей голове.    Первая встреча в ресторане.    Вечер на море, когда Кристина узнала имя Светличной.    История мамы целиком, встреча с моей тетей, обрывки разговоров, взглядов, неловких касаний.    Ленка не перебивает — только охает, расстраивается и злится местами.    Наверное, это эффект плацебо, но впервые за все эти дни я чувствую реальное облегчение.    — Знаешь, если б она просто меня бросила… Вернулась к бывшему или тупо ничего ко мне не чувствовала — я бы понял, — говорю под конец своего монолога. — Забил бы, жил дальше. Но тут…    — Да пофиг, — Кулемина неожиданно меня перебивает. — И что ты решил делать?    Пожимаю плечами, бросаю в воду камушек.    — Ничего не решил. Подумал, надо дать ей немного времени.    — Владик! — Лена закатывает глаза и выдает несколько не самых цензурных слов. — Тебя история родителей вообще ничему не научила?     Перевожу на нее взгляд, хмурюсь — не очень понимаю, где тут связь.    — Же-е-есть, — она вздыхает. — Когда речь о других, ты такой умный… Вот скажи, чего им не хватило?    Проходит еще пара секунд, еще пара камушков улетают в воду. У них было море любви, но почти не было…    — Времени.    Насколько же далеко отчалила моя рациональная часть, если сам я такую параллель так и не провел?    — Именно! — Кулемина бьет ладонью по деревянным доскам. — Теперь понял?    — Но ведь она не хочет говорить! Заладила про разницу в возрасте…   — Ты мне это говоришь? — шипит Ленка.    У нее вибрирует мобильный — наверное, нас уже давно потеряли — и она раздраженно сбрасывает звонок. Подбирает камешек, бросает так сильно, что он улетает на другой берег.    — Ты чего так завелась, Ленка? — я невольно усмехаюсь. — Спортивная злость?    — Очень смешно!    Она недовольно фыркает и на несколько минут замокает, а продолжает уже мягче, почти примирительно:  — Слушай, я не знаю Кристину, зато знаю Степновых. Вы все чертовы однолюбы!    Кулемина поворачивается ко мне, смотрит прямо в глаза. Я поднимаю брови — хочу услышать всю мысль целиком.    — У Михаила Сергеевича была твоя мама, у Виталика — Маша, у Вити… — смущение заставляет споткнуться, — ну… я. Вдруг Крис — это твоя судьба? И меня просто бесит, что ты готов сдаться!    Поворачиваюсь к подруге, смотрю на нее несколько секунд. Сначала ловлю возмущение — мол, с чего ты вообще решила… И вдруг, будто от смачного подзатыльника, приходит ясность.    Пустоты внутри больше нет — неожиданно ее заполняет собой единственно верное решение.    Примирительно толкаю Ленку плечом и куда серьезнее, чем собирался, говорю: — Я и не собираюсь сдаваться, Кулемина.  

 

 

POV: Кристина

  — Ну, вот и все… — грустно тянет Томка, осматривая три большие клетчатые сумки и шесть коробок.    — Ну вот и все, ну вот и все… — напеваю я.    — Я ухожу из твоей жизни… — подхватывает Славик. — Лишь только… Все-все, любимая, я молчу.    Он стихает под строгим взглядом своей невесты и бросает мне виноватую улыбку.    — Стас Михайлов? — Жуковская закатывает глаза. — Да что с вами не так?    Мы втроем собираем Томкины вещи уже вторые сутки. Всю прошлую ночь, борясь со сном, слушали Ленинград, Короля и Шута, Сектор Газа… Короче, Михайлов — сейчас самое приличное из приходящего в голову репертуара.   — Ребята подъехали, — объявляет Слава, заглядывая в телефон.    Подруга оглядывается на меня, прикусывает губу и печально произносит: — Как раз вовремя. Иди, открой им, вещи можно выносить.    Ее жених послушно уходит к двери, а я беру подругу за руку и тащу на наш диван. Знаю, что будет дальше —не хочу лишних ушей и глаз.    — Том, — толкаю ее в бок, — откуда траурный тон? Они ведь вещи будут выносить, а не мое безжизненное тело.    — Да ну тебя! — пищит она, уже вытаскивая салфетку из пачки. — Я так не хочу тебя бросать…    — Ты и не бросаешь! Том, я ведь не умираю — не нужно сидеть у моей постели и вытирать слюни.    — А я бы вытирала! — Жуковская переходит на ультразвук.    — Я знаю! — всхлипываю я, притягивая ее к себе.    Мы сидим на диване, обнявшись, как школьницы во время первой пьянки, громко шмыгаем носами и по очереди признаемся друг другу в любви.    Мои слезы уже не новость: с того знаменательного вечера я реву каждый день. Как удачно пошутил Славик, эту плотину прорвало и потоки уже не остановить. Он, конечно, получил за это убийственно строгий взгляд, но лично я смеялась от души.    — Слушай, — я отрываюсь от ее плеча первой. — Все будет хорошо. Мы будем созваниваться каждый день…    — И переписываться…   — И я приеду в гости, когда ты освоишься…    — А я буду приезжать к тебе каждый месяц!    Если честно, этот диалог мы повторяем плюс-минус шесть раз в день, но он не теряет своей актуальности. Кажется, чем чаще мы будем произносить эти обещания вслух, тем прочнее они впечатаются в наше коллективное сознание.    — Девчонки, — Слава заглядывает в комнату, — у нас последняя партия. Но я не тороплю!    Он уходит, подняв руки, и мы наконец смеемся.    Конечно, отъезд Жуковской пугает меня до чертиков. Нет, я в курсе — наша дружба переживет любое расстояние, но… каждый день возвращаться в пустую квартиру, не видеться ни дома, ни на работе, ни на семейных праздниках.    Привыкать к этому придется очень долго.    — Крис, давай серьезно, — Томка вытирает слезы и стискивает мои пальцы. — Пообещай, что не замкнешься. Не будешь бояться меня побеспокоить и отвечать «все нормально» из вежливости.    Вообще… да, это на меня похоже. Я уже пару раз ловила себя на этой мысли — мол, у нее там начнется новая жизнь, зачем ей знать детали моей — старой.    Пару секунд молчу под этим строгим — не хуже, чем у моей бабушки — взглядом, а потом сдаюсь и выдыхаю:  — Ладно. Я обещаю.    Подруга удовлетворенно кивает, еще раз вытирает глаза и встает с дивана. Я тоже тянусь за салфеткой. Да уж, такими темпами мне придется выкупить весь наш ЦБК — бумагу я утилизирую на нереальных скоростях.    — Крис, а еще… — Жуковская оборачивается. По заискивающему тону я безошибочно угадываю продолжение фразы. — Напиши ему, а? Ты ведь хочешь!    Собираюсь возмутиться — я ведь просила никогда об этом говорить, и уже открываю рот, но Томка бросает через плечо:  — Ладно. Скажи, если захочешь об этом поговорить.    С лестничной площадки ее уже зовут. У самой двери мы еще раз крепко обнимаемся на прощание. Может, это странно, но я пытаюсь запомнить каждую мелочь — вплоть до запаха и ногтей, впивающихся в мою спину.    — Ну все, все, — шепчу ей на ухо. — Позвони, как доедешь, ладно? А ты, — я поворачиваюсь к Славику, — отличный парень. Но, если обидишь мою подружку…    — Вы с папой сломаете мне шею, — он улыбается. — Это я с первой встречи запомнил.    Передаю Томку буквально из рук в руки, провожаю долгим взглядом и, наконец, закрываю дверь.    Сразу становится тихо. Тоскливо. Из глаз уже почти катятся…    — Не-е-ет, — тяну я и иду на кухню. — До вечера никакой грусти.    На кухонный диван стараюсь не смотреть — сразу поворачиваюсь к шкафчику, достаю стакан, наполняю его водой. Это правило я ввела для себя сразу после его отъезда: грустить можно только вечером. А днем… ладно, днем я тоже грущу, просто не так открыто.    Возвращаюсь в коридор, смотрю в зеркало — джинсовые шорты и белая майка, волосы чуть растрепались, но для прогулки пойдет. Если учесть, что я всю ночь помогала подружке распихивать жизнь по коробкам, выгляжу очень даже свежо.    Сую в карман мобильный, на шею вешаю фотик, бегу из пустой квартиры.    На улице пахнет рекой, летом, нагретым асфальтом. Голуби у мусорки райскими птицами уже не кажутся, но они забавно пьют из лужи — и я улыбаюсь. Мимо проходят люди, бегут на работу или еще куда, а мне… а-а-а мне никуда не надо.    Едва вернувшись, Анька с Тёмой забрали все смены в ресторане. Возражать я не стала — пусть зарабатывают на свою свадьбу в стиле принцессы-феи. Мне хватит сбережений до осени, дальше разберусь. Может, найду работу фотографом или свалю к Томке в ее Ярославль. Вот они — прелести абсолютной свободы.    Дохожу до набережной, беру в палатке кофе в бумажном стаканчике и спускаюсь на берег. Двина сегодня спокойная. По воде бегут маленькие барашки, солнце подсвечивает их, делает яркими, блестящими. Щелкаю пару кадров, просто чтобы пристреляться.    А дальше идеи для снимков приходят сами собой. Вот маленькая девочка строит замок из песка. Вот мужик в деловом костюме снимает ботинки, закатывает брюки до колен и заходит в воду. Вот ветер раздувает волосы женщины, торгующей мороженым.    Почему я так долго этого не замечала?    Я почти перестала снимать. По инерции бросала маленькую камеру в сумку, но так ни разу и не достала за последний год. А теперь… щелк, щелк. Неужели человеку нужно дойти до самого дна, чтобы вспомнить, кто он на самом деле?    Мои ступеньки — я сидела на них так долго, что теперь имею право собственности — совершенно свободны.    — Ну, привет, — шепчу себе под нос и сажусь прямо на холодный камень. — Счастье.    Несколько дней назад я злилась на эту надпись. Не за морями, да? Тогда — где? Я искала его за пределами города — и ничего. Искала тут, пыталась заземлиться, выбирала безопасное — тоже глухо. Такой бред, согласна. Будто такую сложную штуку можно представить в виде конечного пункта.    По щеке катится крошечная слезинка, я заливаю надвигающийся потоп парой глотков кофе. Он приятно горчит, и мне это нравится. Ставлю локти на ступеньку выше, откидываюсь назад.    Я запретила Томке произносить его имя. Я даже в своих мыслях его старалась не называть, только вот это ни разу не помогло. Придется признать — Владлен Степнов разморозил меня, вернул это чертово желание жить. Делать что-то, меняться, становиться… кем-то большим, чем просто отпечатком двадцатилетней Крис.    Пытаюсь вспомнить себя месяц назад и не могу. Картонная кукла — в детстве мы вырезали таких из журналов и примеряли им разные наряды. На нарисованном лице широкая улыбка, но взгляд — абсолютно пустой. Ходила на работу, возвращалась домой, забивалась поглубже в свою нору и пускала туда лишь избранных, да и то не слишком глубоко.    А потом приехал он. Мало того, что вырвал из привычного ритма, так еще и встряхнул. Мы каждый день куда-то бежали, открывали новое, у меня, блин, смысл просыпаться по утрам появился!   И пусть вся эта история закончилась моим разбитым сердцем, главное — я наконец проснулась.    Конечно, проще всего его возненавидеть. В конце концов, спячка защищала меня не от солнышка и поющих птичек, скорее — от хаоса и боли, которые я годами не могла разгрести и просто прятала за ширмой.    Владик пришел, вытащил весь хлам наружу и уехал, оставив после себя…    — Кристина? — осторожный голос заставляет споткнуться на середине мысли.    Черт, да быть не может.    Оборачиваюсь медленно, надеясь спугнуть этот мираж — божечки, пусть мне просто показалось.    — Что ты здесь… А, ты же вернулся, точно. Это и твой город тоже.    Не показалось. Смотрю на него снизу вверх. Туфли, брюки, рубашка и пиджак — все еще с нашей свадьбы. Вот прикол. Только… сегодня Макс кажется потерянным. От напускной уверенности, которую он расплескивал по ресторану, не осталось и следа.    — Я тебя отвлек? Прости, можно?.. — он комкает пиджак и кивает на место рядом со мной.    Безразлично пожимаю плечами — пусть делает, что хочет. Этот цирк не станет веселее даже от приезда главного клоуна.    — С чего ты с утра такой нарядный? — спрашиваю, закрывая глаза и подставляя нос солнцу.    — Собеседование. Сказали, обязательно перезвонят.    Максим бросает пиджак на ступеньку, садится на него и тоже откидывается назад. Воздух тут же наполняется запахом его духов — точно помню, сама дарила их то ли на день рождения, то ли на годовщину.    — Крис, — неловко начинает он. — Слушай… Удачно мы сегодня встретились. Я тогда приходил в ресторан… извиниться. Просто не смог при всех.    Резко поворачиваюсь, задеваю его плечом.    Это другая ветка реальности? Миры схлопнулись? Может, на меня упала одна из Томкиных коробок, и все это — предсмертная горячка?    — Короче… э-э-э… Я был мудаком. И до нашего брака, и во время, и…    — И особенно после, — заканчиваю за него.    — Да. Я не набиваюсь в друзья, просто… Все так повернулось. Как будто это карма, знаешь?    Извиняющийся Макс еще ладно, но поверивший в карму?    — За все грехи мне попалась женщина еще хуже меня, а тебе, — чуть морщится, — видимо, хороший парень. Так и должно быть, Крис.    Еще несколько минут мы сидим в тишине. Без неловкости и недосказанности, просто как два человека, которым больше нечего друг другу сказать.    Сильно же шарахнула его эта история, если он искал встречи со мной. Неужели думает, что после этих слов жизнь чудесным образом наладится? Если б все было так просто.    Так странно, нереально почти. Я столько всего испытывала к этому человеку — весь спектр от любви до ненависти, а теперь внутри по-хорошему пусто. Может, и до благодарности когда-нибудь дойдем.    Максим встает со ступеньки, отряхивает пиджак.    — Снимаешь? — он кивает на камеру. — Это круто. Позовешь на выставку?    — Нет. Будешь стоять в общей очереди и купишь билет за свои деньги.    Пару секунд мы смотрим друг на друга, а потом тихонько смеемся, разряжая атмосферу серьезности. Макс качает головой, полностью признавая поражение, делает несколько шагов назад и машет рукой на прощание.    Я машу в ответ. Больше мы ничего не говорим, но мысленно я честно желаю ему удачи — в чем бы она ему ни пригодилась. Внутри почему-то зарождается абсолютная уверенность, что больше мы не встретимся. Красивая, добрая точка.    Солнце нагревает воздух все сильней, над рекой кружат чайки — кричат, бросаются вниз, замирают у самой воды и рвутся обратно в небо. Я снова остаюсь одна со своим неразгаданным счастьем.    О чем я там думала? Да о нем, понятное дело.    Допиваю остывший кофе, сжимаю стаканчик в руке. Блин, а как не думать, если все — даже мой бывший — о нем напоминают? Хороший парень. Да, очень смешно. Обхохочешься!    Если это кармический план, то у его составителя клевое чувство юмора — ведь ровно этими словами я швырялась, когда заставила его умчать от меня подальше. Как я там себе это объяснила? Мне нужен кто-то похуже, чтобы на его фоне мои недостатки не выделялись.    Хотя, если следовать этой логике, я должна побежать за Максом, броситься на его безработную шею — и спасать, спасать, спасать. Медленно кручу головой, отгоняя такую перспективу — вот уж спасибо.    Хватаюсь за ступеньку и в пальцы впиваются мелкие камушки. Стоп. Это типа… найти себе страшненькую подружку?    Карма… Максим сказал, так и должно быть. Мы будто опять оказались за одной партой и решали одну задачку на двоих, только он пришел к правильному ответу, а я… опять закинула сложный выбор в морозилку. Привычные страдания куда проще, да?    Закрываю лицо ладонями — то ли плачу, то ли смеюсь. Какая же я еще глупая. Все эти разговоры про «я старше» — полный бред: Владик в разы взрослее меня, он все понял правильно. Даже Макс понял! Ладно, главное, вообще дошло.    Неизбежные слезы подкатывают все ближе, поэтому я поднимаюсь на ноги, забираю смятый стаканчик и разворачиваюсь в сторону дома.    Где-то вдалеке медленно ползут большие корабли, на другом берегу Двины зеленеют острова. Красиво. И народу на набережной сегодня немного: у каменного ограждения сидят рыбаки с удочками и разноцветными ведерками, рядом гоняют на великах подростки.   Лавирую по тротуару между мамочками с колясками — и даже слишком быстро подхожу к своему подъезду.    Внезапно в голову залетает шальная мысль: а вдруг… да нет, конечно. Откуда ему взяться у моей двери? И все равно наступаю на каждую ступеньку с глупой надеждой. Вот сейчас выйду из-за поворота и там…    Никого.    Достаю ключ, открываю дверь, сбрасываю кроссовки в прихожей.    Хлопок за спиной становится финальной точкой. Не давая себе оформить мысль, беру в руки мобильный, выбираю один из последних исходящих — жму вызов.    — Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.    Еще одна попытка с тем же результатом, затем еще две или три — уже отчаянные. Видимо, время для правильных решений истекло. Сменил номер? Заблокировал?    Бросаю телефон на тумбочку, иду мыть руки.    Поверить не могу, что у меня хватило храбрости набрать номер. Жаль, смысла в этом не было… Браво, Крис. Аплодисменты стоя.    Захожу в комнату, беру пульт, врубаю старенький телек с DVD. В него давно уже воткнут нужный диск, серия включается там, где я остановилась. Стыдно сказать, это уже пятый сезон — всю последнюю неделю смотрела с перерывами на прогулки по набережной.    Сбрасываю одежду прямо на пол, вытаскиваю из шкафа его рубашку. Мягкая ткань приятно скользит по коже — окутывает теплым облачком. Хочу жить в ней, хочу быть ей.   Скалли рассказывает про очередной заговор, я ложусь на диван и закрываю глаза.   — Давай, Малдер, — шепчу, шмыгая носом. — Я сдаюсь. Меня все-таки нужно спасти.    Бессонная ночь и слезы дают о себе знать, усталость накрывает теплой волной, и я даже не замечаю, как проваливаюсь в сон.    Сюжет серии перемешивается с реальностью — пришельцы захватывают нашу набережную, пытаются поработить несчастных рыбаков. Те отбиваются удочками, пока я бегу в сторону мэрии, пытаюсь позвать на помощь, но вдруг оказываюсь в своем коридоре.    Д-з-з-з-з… д-з-з-з-з…    Кто-то жмет на кнопку звонка, но я не тороплюсь открывать — это может быть ловушкой.    Д-з-з-з…    Я все еще сплю или это происходит на самом деле? Переворачиваюсь на другой бок, тянусь рукой к Томкиной половине дивана.    Д-з-з-з-з-з-з…   — Жуковская, открой, я сплю. Кого там еще принесло?    Пустая квартира предсказуемо отвечает тишиной.    Черт, точно. Я подскакиваю, открываю глаза — звонок все продолжает дребезжать. Может, я воду забыла выключить и заливаю соседей? Слезая с дивана, готовлю речь, тру щеку ладонью — вдруг опять остались слюни.    Главное, сделать голос потоньше и громко сказать: «взрослых нет дома» — тогда они точно уйдут! К двери подхожу на цыпочках, заглядываю в глазок и… не думая ни секунды открываю.    — Шесть пропущенных, — Владлен крутит в руках мобильный. — Прости, на трассе не ловит.    — Ты… — выдавливаю.    Стою перед ним босяком, в его рубашке и, скорее всего, с отпечатком подушки на щеке. А там, в комнате, играет саундтрек из «Секретных материалов». Прелесть.    — Я, — улыбается он, делая шаг в квартиру.    Набираю в легкие побольше воздуха — собираюсь что-то сказать, но Владик тянется рукой к моему лицу. Чуть приподнимает подбородок, запечатывает рот большим пальцем.    — Я уехал и оставил тебя одну — это было плохо, — твердо говорит он. — Потом не звонил неделю. А теперь приехал без приглашения. Все еще считаешь меня хорошим?    Из груди вырывается смех, а из глаз текут горячие слезы. Ну вот, сейчас он окончательно убедится, что я истеричка.    — Крис? — Владлен округляет глаза, проводит рукой по моей щеке. — Ты плачешь? Прости, я…    Кручу головой — сейчас это не важно. Встаю на носочки, тянусь вперед. Владик с легкостью подхватывает мой порыв, запускает пальцы в волосы, за доли секунды оказывается совсем близко — и целует.     Этап осторожных касаний мы пропускаем. Все сразу по-настоящему.    Его губы теплые, мягкие — с привкусом дороги, ветра, трассы, будто он привез с собой весь путь от меня к себе и обратно. Я чувствую одновременно сладость поцелуя, горечь всех этих дней молчания и соль — то ли от моих слез, то ли от воздуха, пропитанного холодным морем.    Я цепляюсь за него, сжимаю ткань футболки. Губы встречаются и расходятся, словно волны, отступающие от берега, чтобы вернуться с новой силой. Дыхание смешивается, отдается в ушах шумом прибоя.    Владлен прижимает меня к себе еще крепче — в этом движении ни капли сомнений, лишь уверенное желание быть сейчас здесь, со мной. Провожу пальцами по его шее, и он едва заметно улыбается прямо в мои губы.    — Пустишь? — шепчет Владик, и я замечаю, что мы стоим на пороге.    — Даже не знаю, — тихо смеюсь, все еще держась за его шею. — Взрослых дома нет.     Владлен толкает дверь, и та глухо захлопывается, отрезая нас от всего мира.    Он снова наклоняется ко мне, бережно обхватывает лицо ладонями, прижимается лбом ко лбу. Большими пальцами вытирает остатки слез, а заодно и остатки моей неуверенности в правильности этого выбора.    Похоже, неудачница Крис проиграла в собственной игре с разгромным счетом. Только вот награда за поражение оказалась куда круче, чем за любую из возможных побед.