Potion says: “Seven days of Not-Till”

      Иван свернулся в углу класса — тихий комочек из спутанных конечностей и тепла.       Он заснул, подложив под щеку толстовку Хёнву, ноги поджал под себя, словно щенок в солнечных лучах. Одна рука свисала с края парты, пальцы едва касались пола, а другая была прижата к груди, будто он держал что-то невидимое, что-то хрупкое.       Комната была залита золотым светом, наполненная лишь мягким гудением и тенями. Пыль танцевала в лучах, струившихся из высоких окон, кружась лениво, как будто и она не хотела его будить.       Хёна сидела на столе по-турецки, отрывая маленькие кусочки от своей дынной булочки. Хёнву развалился рядом, прикрыв запястьем глаза, будто оплакивал что-то. Крошки прилипли к ним обоим.       Некоторое время они просто сидели так — молча. Позволяя мягкой тишине удерживать их.       Потом Хёна прошептала, будто боялась что-то сломать:       — Мне кажется, он сегодня смотрел на меня дольше.       — Размечталась. Он чуть не споткнулся, потому что я ему улыбнулся, — Хёнву приоткрыл один глаз.       — Ты бредишь.       — Это называется гравитационное притяжение, сестричка.       — В голове у тебя гравитационное притяжение! — Хёна тихо фыркнула, толкнув его локтем.       Они засмеялись резко и звонко, нарушая сонную тишину комнаты. Иван не пошевелился. Только глубже уткнулся в толстовку, как ребёнок, прячущийся во сне.       Хёнву вздохнул, потянулся, и его пальцы задели ботинок Ивана, как будто привязь, возвращающая к воспоминаниям.       — Мы потеряли Луку, — сказал он с недоверием в голосе. — Второй день, а он уже вел себя как цундере из сёдзё-манги.       — У него было такое красное лицо, будто солнце дало ему пощечину, — Хёна слабо усмехнулась.       — Он же людей вообще не любит, — добавил Хёнву. — Этот тип буквально предпочитает мангу живому общению.       — И игры, — подхватила Хёна. — Помнишь, как он пропустил обед только потому, что не мог остановиться на середине битвы с боссом, хотя организм у него не приспособлен к голоду. — она покачала головой, подняв брови. — Не говоря уже про печенье, помнишь?       — Господи, — простонал Хёнву,       проводя рукой по лицу. — Иван просто пришёл с ними. Наверняка сказал что-то вроде: «Ты как-то упомянул, что тебе они нравятся, да?» Будто это ничего не значило.       — Под деревом. Это выглядело как свидание, — продолжил он. А потом тише:       — Лука не переставал улыбаться весь обеденный перерыв.       Улыбка Хёны потускнела, стала тише.       — Он теперь почти не сидит там.       — И печенье больше оптом не покупает, — добавил Хёнву. — Раньше у него всегда было по три упаковки в рюкзаке. А сейчас… ничего.       Они не стали озвучивать это вслух. Это и так было видно — как Лука замкнулся в себе, когда действие прошло. Как он всё ещё иногда бросал взгляды на Ивана, будто вспоминал что-то тёплое, к чему уже не мог прикоснуться. Будто пытался смириться с тем, что не смог сохранить эту сладость.       Хёнву почесал затылок.       — А Сейн… — он бросил взгляд в сторону, будто само имя было загадкой.       — Они же не были близки, да? — спросила Хёна.       — Никогда его не встречал, пока Иван не начал таскать его с собой. Я сначала подумал, что это какой-то случайный тип, пытающийся впарить ему ворованный телефон.       Хёна тихо выдохнула — не то чтобы засмеялась, но почти.       — Он… странный. Такой напряжённый. Не умеет разговаривать с людьми.       — Ага. Но… — Хёнву замолчал на секунду, бросив взгляд на спящего в углу Ивана. — Он не кажется плохим.       — Правда? — Хёна наклонила голову.       — Не знаю. Просто интуиция. Он смотрел на Ивана так, будто не верил, что вообще может к нему прикоснуться. — Хёнву снова взглянул на него, мирно спящего, уткнувшегося в рюкзак. — В нём не было ничего угрожающего. Он просто… растерян. Будто не знал, как себя вести рядом с другими.       Наступила пауза. Долгая.       — У него был тот же взгляд, что и у Луки, — тихо сказала Хёна.       — Даже сильнее, — пробормотал Хёнву. — Это же первый раз, когда Иван влюбился в кого-то вне нашей компании. Не в кого-то, с кем он вырос. Просто… в какого-то парня со шрамом и покоцанной душой. Лука? Мы его знали. Мы вместе росли. А Сейн? Он вообще чужой. И всё равно его затянуло.       — И всё равно его унесло. Из-за Ивана, — Хёна медленно моргнула, задумавшись.       В её голосе было восхищение. Ни капли зависти, ни обиды — только тихое удивление.       — Конечно унесло, — сказал Хёнву. — Даже такого, как он. Хулигана с лицом, как красная табличка «опасно». Даже он попался.       Они оба снова посмотрели на Ивана.       Молчание.       Хёна бросила взгляд на Хёнву.       — Прямо как мы.       — Абсолютно как мы.       Они снова уставились на Ивана.       На то, как безвольно опустились его плечи. Как ворот толстовки соскользнул, обнажив мягкую линию шеи. Он казался маленьким. Не хрупким — но каким-то трогательным. Будто мир мог ранить его просто громким вздохом.       — Он зацепил нас всех, — прошептала Хёна.       Хёнву не стал спорить.       Потому что это была правда. У Ивана была такая черта — он притягивал к себе, даже не замечая. У него было это наивное очарование, мягкость, которая подкрадывалась, когда ты меньше всего этого ожидал. Один взгляд, одна неловкая улыбка с его кривым клычком — и всё. Ты уже падаешь.       Мягкие ресницы касаются щёк. Губы чуть приоткрыты во сне. Рукава толстовки спутались у запястий. Даже без сознания он выглядел как тайна, о которой страшно говорить вслух.       — Он же не специально, — сказала Хёна.       — Знаю.       — Просто с ним ощущение, будто он тебя видит. По-настоящему.       Хёнву тихо хмыкнул.       — А когда он улыбается…       Они оба замолчали.       Даже Сейн — с его острыми углами и уклончивым взглядом — растаял от той улыбки. Даже Лука, который избегал чувств как вируса, не устоял. Даже они — друзья с детства, думавшие, что им всё       нипочём — посмотрели Ивану в глаза и забыли, как ходить прямо.       Дело было не в зелье. Не совсем. Оно просто сделало очевидным то, что и так было.       Иван всегда был опасен по-своему тихо.       Они снова рассмеялись — по-доброму, по-дружески. Так смеются, когда друзья делают что-то по-человечески глупое.       — А Акорн? — Хёна наклонила голову. — Вообще никак не отреагировал.              Хёнву уставился в потолок.       — Вообще никак. Будто Иван для него совсем не изменился.       — Может, на него не подействовало, — предположила она.       — А может… — Хёнву не договорил, потом сел, посерьёзнев. — Может, Акорн с самого начала понял, что это всё не по-настоящему. Что с этим что-то не так.       Хёна смотрела на спящего Ивана. На тени от ресниц, ложащиеся на щеки. На едва заметную полоску засохшей краски на запястье. На легкую складку между бровями, даже во сне — будто сны его были не совсем спокойными.       — Он был первым, — прошептала она. — Первым, кого задело. Первым, кто увидел то, чего мы не видели.       Хёнву посмотрел на неё. А потом тихо сказал:       — Или, может, он просто знал, кто на самом деле нравится Ивану.       Повисла тишина. Тяжёлая. Не неловкая. Просто… грустная. И полная того, о чём они раньше не решались говорить.       Они снова посмотрели на Ивана. На изгиб его носа, на бледные губы с едва заметной припухлостью, на пальцы, что дёрнулись, словно он даже во сне пытался до чего-то дотянуться.       — Он такой красивый, что от этого больно, — прошептала Хёна.       Хёнву не ответил сразу. А потом сказал:       — Он улыбается, как будто не знает, что это ломает людей.       — Как думаешь, он счастлив? — спросила Хёна, едва слышно.       Вопрос повис между ними — острый и неприятный.       Хёвну не ответил.       За пределами кабинета жизнь шла своим чередом. В коридорах шли ученики. Из внутреннего дворика доносился смех. Но здесь, внутри, мир будто сжался — стал тише, тусклее. Коробки с канцтоварами стояли закрытые и нетронутые. Стулья были заставлены куртками и забытыми тетрадями. Иван лежал, свернувшись клубком на стуле, лицом уткнувшись в руку, и только ровное дыхание напоминало, что он здесь, живой.       Он выглядел спокойно. Но это не та спокойная усталость, что приходит после отдыха.       Хёна смотрела на него, потом опустила взгляд на свои руки. Костяшки пальцев побелели — так крепко она сжимала рукава.       — Я думала, это будет смешно, — призналась она. — В самом начале. Вся эта история с любовным зельем. Звучало как что-то из глупых дорам, которые смотрит Лука.       — Ага, — откликнулся Хёнву, голос у него был пустой. — Мы все шутили. Смеялись. Спорили, кто будет следующим.       — Мы не подумали, — Хёна подняла глаза, встретилась взглядом с братом. — Мы даже не подумали, каково это будет для него.       Челюсть Хёнву напряглась. Он отвёл взгляд.       — А ведь он уже кого-то любил.       Долгая пауза. Та, что тянет за собой больше, чем кажется.              — Я помню, — тихо сказала Хёна.       Она закрыла глаза. Позволила воспоминаниям утащить её с головой.       Как глаза Ивана — с тёмным, почти красноватым оттенком, словно в зрачках прятались сердечки — загорались, когда в комнату заходил Тилл, даже если тот ничего не говорил. Как он слегка наклонял голову, когда Тилл смеялся, будто пытался запомнить звук. Как задерживался в классе, когда все уже ушли, только чтобы аккуратно сложить оставленную Тиллом толстовку и положить её на стол. Он никогда не делал из этого что-то невероятное. Никогда не привлекал внимание. Но он всегда смотрел, всегда надеялся, даже если не знал, ответят ли ему.       — Я как-то застала его, — сказала она, — Пересматривающим то глупое видео, что Тилл скинул в общий чат. Помнишь? Где он пытался засунуть в рот три зефира и подавился?       — Ага, — выдохнул Хёнву. Не смех, нет — скорее его призрак. — Он смотрел на это видео, как будто это было что-то ценное.       Они снова замолчали. Воздух стал тяжелее, будто в нём появилось что-то хрупкое.       — Он всегда всё хранил, — прошептала Хёна. — Тетрадки с каракулями, которые рисовал Тилл. Скомканные бумажки, которыми Тилл кидался ему в голову. Ту дешёвую, поношенную ленточку, которую теперь носит как браслет. Даже ту дурацкую ручку, которую Тилл сгрыз на уроке истории, он ещё говорил, что она проклятая.       — Он это тоже сохранил? — удивился Хёнву.       — Он её скотчем перемотал, — сказала она. — Как будто это было важно. Как будто всё, к чему прикасался Тилл, имело значение.       Пауза.       — Он никому об этом не говорил. Просто носил с собой месяцами. А мы ещё прикалывались над ним, шутили, какой он криповый.       — Мы так привыкли, что он ведёт себя глупо. Думали… ну, просто Иван. Добрый. Весёлый, — Хёнву выдохнул через нос. Его кулаки невольно сжались.       — Но это была не просто доброта, — сказала Хёна. — Он его любил. По-настоящему. А мы позволили этому стать шуткой.       Они снова посмотрели на Ивана. Его пальцы вздёрнулись во сне. Между бровей пролегла морщинка, как будто даже в снах что-то причиняло боль.       — Как думаешь, он счастлив? — снова спросила Хёна, тише, чем в прошлый раз.       Хёнву долго не отвечал.       А потом, тихо:       — Нет.       Это слово не отозвалось эхом. Оно просто упало. Тяжело. Как камень.       — Я всё думаю, каково ему, — продолжил он. — Просыпаться каждый день и не знать, в кого ты влюбишься на этот раз. Не понимать, чувствуешь ли ты своё, или это чья-то чужая идея проклятия.       Хёна кивнула. В глазах у неё стояли слёзы.       — И всё равно, — сказал Хёнву, — Он старается. Он улыбается. Он подыгрывает, будто должен это делать. Будто притворяться, что всё в порядке это минимум, который он может для нас сделать.       Повисла долгая тишина.       — Мы его не защитили, — голос Хёны дрогнул.       — Нет, — сказал Хёнву. — Не защитили.       Они не хотели причинить боль. Не хотели смеяться над тем, что вообще-то не было смешным. Но это не отменяло того, что они это делали.       И самое ужасное — то, чего никто из них не сказал вслух — Иван ни разу их не винил. Никогда. Он улыбался, когда они дразнили его. Смеялся вместе с ними, когда шутили. Он цеплялся за их дружбу, как за последний якорь — даже когда зелье переворачивало его мир вверх дном.       — Он всегда находил для нас место, — сказала Хёна. — Даже когда мы его не заслуживали.       Хёнву сглотнул.       — И для Тилла тоже.       Пауза. Долгая. Пронзительная.       — Он смотрел на Тилла так, будто тот повесил звёзды на небо, — прошептал он. — А Тилл этого даже не заметил.       — До сих пор, — Хёна выдохнула, неровно, дрожаще.       Они оба снова посмотрели на Ивана.       И что-то внутри них надломилось.       Потому что они провели с ним столько лет — смеялись рядом, опирались на него, даже не подозревая, с каким трудом он всё это время держался на ногах.       А теперь, когда швы начали расползаться, они не знали, как их зашить обратно.       Они сидели в тёплой мастерской, окружённые затухающим эхом смеха и забытыми картинами.       В этой самой комнате Иван когда-то кружился по кругу, раскинув руки, как крылья самолёта, чуть не уронив мольберт. Здесь же он сидел со скрещенными ногами на табурете, заляпанном краской, тихо напевая себе под нос и царапая строчки песен на салфетках. Здесь он без колебаний отдавал половину своего сока, всегда зная, кто любит яблочный, а кто терпеть не может мякоть. Здесь его голос был мягким, но уверенным, а глаза — всегда его глаза — искали Тилла.       Молчание — но не спокойное. Оно осело на них, как пыль на старых фотографиях. Что-то хрупкое. Что-то, к чему слишком долго никто не прикасался.       — Он отдавал всё, — сказала Хёна отстранённо. — Ещё до заклинания, до всей этой истории. Всю эту любовь… он отдавал просто так.       — Без ожиданий, — пробормотал Хёнву. — Без требований. Просто…       отдавал. Всегда.              В этом и была разница.       Зелье заставляло любить. Скручивало чувства в формы, которые не выбирались самостоятельно. А они — те, кто получал эту любовь — старались её оправдать. Старались дать что-то в ответ. Но как бы они ни улыбались, ни флиртовали, ни подыгрывали — это всё равно не было тем самым. Не было похоже на то, как он смотрел на Тилла.       Не было, как прежде.       — Ему не нужна была магия, чтобы его любить, — сказала Хёна.       — Он просто выбрал его, — Хёнву кивнул.       Даже когда Тилл два дня не отвечал на сообщения. Даже когда отмахивался в групповом чате. Даже когда не замечал, как Иван оставался после занятий, лишь бы не дать ему идти домой одному. Даже когда смотрел сквозь него, как будто Иван просто ещё один голос в толпе.       И всё равно он выбирал его.       — Вот что злит меня больше всего, — пробормотала Хёна. — Мы были рядом. Он нас любил, пусть и под действием зелья. Мы старались. Но это всегда казалось…       — Недостаточным, — закончил Хёнву.       Словно пытаться удержать солнечный свет в ладонях и понять, что он изначально тебе не принадлежал.       — Я старался быть для него хорошим, — тихо сказал Хёнву. — Особенно когда настала моя очередь. Покупал его любимые снеки. Носил его книги. Заставлял смеяться.       — Я видела, — сказала Хёна.       — Но всё равно это было не то. — он коротко и беззвучно усмехнулся. — Он говорил со мной, улыбался, и всё равно это была не та улыбка. Не такая, когда он улыбается Тиллу.       Повисла тишина. А потом—       — Как, чёрт возьми, Тилл до сих пор держится? — вдруг воскликнула Хёна, наполовину в раздражении, наполовину в шоке. — Иван, ну он же просто невозможно красивый. Он милый. Он смешной. Он буквально испёк Луке печенье. Под деревом. Как Тилл вообще ещё дышит после этого?!       Хёну расхохотался — резко, немного горько, но по-настоящему.       — Скажи? Мы тут все с ног сбиваемся от одной его улыбки, а этот… — он махнул куда-то в потолок. — Тилл видит, как в комнату заходит буквально ангел, и такой: «А. Ну ладно». Типа… как?!       — Он такой тупой.       — Невероятно тупой, — согласился Хёнву, качая головой.       Смех затих, оставив после себя что-то более мягкое.       Хёнву снова посмотрел на Ивана, всё ещё спящего с рукой, обнявшей сложенную толстовку, словно это был щит. Даже сейчас он казался маленьким. Уставшим. Истощённым от любви, которую слишком часто и щедро отдавал, и почти не получал взамен.       — Но даже несмотря на это, — сказал Хёнву тише, — Иван всё равно бы выбрал его.       Хёна повернулась. Он встретил её взгляд.       — Что бы ни случилось. Каким бы глупым ни был Тилл. Каким бы медленным. Каким бы недостойным он ни казался на первый взгляд. — его голос креп, слово за словом. — Иван уже решил. Он бы ждал. Он бы отдавал и отдавал, и продолжал бы отдавать. Потому что именно так для него выглядит любовь.       Мгновение, и он отвёл взгляд.       — Это несправедливо, — добавил он.       — Да, — тихо сказала Хёна. — Несправедливо.       Но для Ивана это не имело значения. Справедливость вообще никогда не входила в уравнение. Он любил Тилла с такой же непоколебимой уверенностью, как работает гравитация — не потому что был должен, не потому что на него подействовало зелье, а потому что где-то глубоко внутри он просто всегда бы любил.       Он влюблялся бы в Тилла снова и снова, в каждой жизни, в каждой версии их самих, без колебаний. Неважно как, где или когда — он был его. Всегда был. И всегда будет. Даже если Тилл уже не тот мальчик, которого Иван впервые встретил. Даже если в другой жизни они будут чужими. Иван всё равно будет ждать. Всё равно будет любить. Потому что есть вещи — есть люди — которые просто твои, и его сердце так и не научилось принадлежать кому-то другому.       И в тишине, что последовала, никто из них не произнёс то, что думали оба:       Да поможет Тиллу Бог, потому что у него единственного настоящая любовь.       Голос Хёнву дрогнул на грани.       — Нуна, — выдохнул он почти неслышно. — Это правда несправедливо.       Хёна обернулась к нему.       Её привычные подколы давно затихли, а теперь исчезли совсем. Она посмотрела на брата — по-настоящему посмотрела. На опущенные уголки губ, на стеклянный блеск в его стальных глазах, с которым он упрямо боролся. Он всё ещё сидел с той же ленивой небрежностью, всё ещё носил на себе ту же дерзкую маску, как броню, но в нём что-то было не так. Что-то сбилось с ритма. Вздох слишком неглубокий.       А его глаза—       Его глаза были такими уставшими, каких она раньше не видела.       Не беззаботными. Не солнечными. Не теми, какими были у привычного Хёнву, который смеялся громче всех над тупыми шутками и вёл себя так, будто любые чувства отскакивали от него, как мячик от стены. Этот Хёнву был сшит по живому.       И она ведь не была слепа. Совсем нет.       Она замечала, как он иногда смотрел на Ивана. В те короткие моменты, когда тот смеялся, перелистывал книгу или вполголоса напевал себе под нос, завязывая шнурки — простые вещи, абсолютно незначительные. Она замечала, как Хёнву смотрел тогда — не как человек, который хочет, чтобы его заметили в ответ, а как тот, кто запоминает то, к чему ему нельзя прикасаться.       Она видела эту вспышку. Эту боль.       Но всё равно было тяжело видеть, как она теперь распускается во что-то настолько явное.       Он выдохнул дрожаще выдохнул, провёл рукой по шоколадным прядям, будто это могло утихомирить бурю, скрутившуюся внутри груди.       И в этой тишине Хёнву подумал — пусть и на секунду — что он сможет это сдержать в себе.       Но мысли всё равно пришли, быстрые и горькие:       Я думал, я смирился.       Он когда-то правда в это верил. Что ему достаточно просто быть другом Ивана. Что всё то, что он чувствует — это просто восхищение, желание защитить, что угодно, лишь бы не называть настоящим словом.       И, может быть, эта ложь и работала… до зелья.       Потому что теперь он знал, каково это — быть любимым. Или хотя бы носить на себе иллюзию этой любви. Когда Иван тянется к нему, зовёт его, улыбается так, будто он его центр притяжения. Смотрит не как на запасного или кого-то на фоне, а как на желанного.       И это его разломило.       Я думал, мне нормально, потому что у меня этого никогда не было, — понял он. — Но теперь…       Он сжал кулаки, а челюсть напряглась.              Была такая фраза: «Заполучить, только чтобы снова потерять — вот самая жестокая форма тоски».       Ты не осознаёшь, как сильно твоё сердце жаждет чего-то, пока тебе это не дают с тихим, тёплым жестом, и тут же не отнимают. Почувствовать это, пусть на мгновение, только чтобы потом потерять — вот нескончаемая боль.       А хуже — хуже была другая правда, к которой он снова и снова возвращался:       Больнее всего — попробовать то, о чём мечтал всю жизнь… только чтобы это забрали. Иногда намного добрее, если вообще не давать.              Он мог бы прожить всю жизнь, веря, что ему не нужно ничего подобного. Что он просто громкий, простой, довольный тем, что просто есть.       Но теперь он знал.       Теперь он это почувствовал. Вкусил. Пусть это и было фальшивкой.       И именно это всё усложняло.       Хёна долго молчала. Она просто положила ладонь поверх его руки — лёгкий, но устойчивый жест.       Он не сжал её в ответ. Но и не убрал.       А потом, чтобы заглушить боль, Хёнву фыркнул — сухо, глухо.       — Ну серьёзно, — пробормотал он, потирая глаза. — Как, блять, Тилл может ему сопротивляться? Я клянусь, дай мне хоть крошку внимания, и я уже готов жениться, а Тилл просто… что, кивает Кивает? — он театрально откинул голову назад. — Какой тупой-тупой человек.       — Слишком тупой, — Хёна выдохнула что-то среднее между смешком и вздохом.       Они слабо усмехнулись — с горечью. Смех, который появляется только чтобы не расплакаться.       Потом голос Хёнву снова стал тише.       — Но всё равно, каким бы он ни был глупым… — его пальцы чуть поджались, повторяя. — Иван всё равно выберет его.       В каждой вселенной, в каждой версии их истории — кем бы он себя ни чувствовал, потерянным или же недостойным — это всё равно был бы он. Всегда он.       Потому что сердце Ивана знало только одно имя.       Тилл       Хёна повернула голову, и Хёнву встретился с ней взглядом.       — Что бы ни случилось, — сказал он. — Как бы кто-то другой ни относился к нему лучше. Как бы сильно он ни заслуживал большего. Иван всё равно будет смотреть на Тилла вот так.       Он выдохнул медленно, с дрожью.       — Будто это он повесил звёзды. А Иван тот, кто пойдёт сквозь огонь, просто потому что пообещал, что будет ждать на другой стороне.       Очередная тишина. Ещё одна тяжесть, разделённая между ними в молчании.       Хёнву снова посмотрел на мольберты, затем на пыль на кисточках. На воспоминание о том, как Иван держал их так бережно, будто боялся допустить хоть одну ошибку.       И уже почти себе под нос, голосом тихим, уставшим, будто выдохшимся:       — …Надеюсь, Тилл наконец-то возьмётся за голову.       Они дали этим словам повиснуть в воздухе. Позволили осесть в местах, где когда-то звучал смех — теперь тише, без флирта, без шума. Только правда, застывшая в воздухе, как последние ноты песни, которую никто не хотел заканчивать.       В комнате было тихо. Сумеречный свет позднего дня проникал сквозь пыльные жалюзи. Где-то снаружи чирикнула птица всего один раз, и затихла, словно даже мир понимал, что прерывать этот момент нельзя.       И вдруг—       Тихий, едва слышный звук нарушил тишину.       Иван пошевелился в углу, свернувшись калачиком на старом диванчике, словно щенок, греющийся на солнце. Он издал едва уловимый храп — даже не настоящий, просто сбившийся вдох в горле, за которым последовал слабый звук. Смешной, чуть писклявый выдох. Он сморщил нос, его брови дёрнулись, будто он видел сон. Что-то приятное, возможно. Что-то нежное.       Хёнву моргнул.       — …Окей. Это уже просто нечестно, — сказал он, голос охрип от чувств и, где-то под ними, от усталости. — Он кого-нибудь так убьёт.       В его словах не было ни капли злости. Только восхищение. Такая боль, смягчённая до нежности.       Плечи Хёны дрогнули, тихий смешок вырвался сквозь нос — осторожный, чтобы не разбудить мальчика на другом конце комнаты.       — Боже. Нам крышка.       Хёнву не стал спорить. Он просто обмяк, уронив локти на колени, и продолжал смотреть на Ивана как на нечто священное. На что-то, что они не смогли уберечь.       Потому что это было несправедливо — не только из-за того, что Иван был красивым или добрым, или таким ярким, что никто из них не заслуживал его.       А потому, что даже во сне Иван всё ещё отдавал. Всё ещё был мягким. Всё ещё тянулся.       И даже когда зелье заставило его любить их — они не смогли дотянуться до него так же.       Даже когда были выбраны они — это никогда не казалось настоящим. Потому что глубоко внутри они знали.       Они всегда знали.       Поэтому они не стали его будить.       Не стали звать, не стали тянуть за руку, как раньше — в те дни, когда всё было проще, когда Иван смеялся и без колебаний бросался им в объятия.       Они просто смотрели на него.       Просто оставались.       Словно если просидеть тихо достаточно долго, можно будет удержать ту версию Ивана, которая всегда была рядом — яркая и до глупости добрая, предлагающая напитки и ласку, никогда не прося ничего взамен.       И в этой тихой, тёплой тишине старой художественной комнаты будто что-то улеглось.       Не покой, не совсем.       Но что-то похожее на понимание.       Безмолвная, тяжёлая, горько-сладкая правда.       Что даже когда всё остальное рушится — даже среди хаоса зелья и разбитых сердец — одно остаётся.       Даже сейчас, во сне, Иван чуть повернулся, подтянувшись ближе к окну. К стулу, где обычно сидел Тилл.       Потому что даже во снах Иван тянулся к нему.       И, может быть, этого уже достаточно.       Пока что.

***

      Сейн не мог поверить. Он и правда заблудился.       И не просто так, типа «Ой, не туда свернул», а по-настоящему, космически, комично, душераздирающе заблудился — настолько, что начинаешь сомневаться в собственном уме.       — Это место проклято, — пробормотал он себе под нос, сверля взглядом безупречные школьные коридоры, будто они лично его обидели.       В руке он сжимал измятый план школы, который теперь больше напоминал современное искусство. Чернила расплылись от пота, ведь он сжимал бумагу так сильно, что та начала разваливаться. Он сделал три полных круга по кампусу. Два учителя пытались направить его куда надо (он запаниковал и сделал вид, что просто что-то доставляет), и каким-то образом он дважды оказался в одной и той же кладовке для уборщика. Он даже не знал, что так можно — вернуться в ту же кладовку.       А десять минут назад?       Он просто вошёл в женскую раздевалку.       Один крик. Два вздоха. Один тапок, брошенный с поразительной точностью.       — Я ничего не видел! — выкрикнул он на бегу, красный как рак, голос предательски ломался, будто он снова проходил через половое созревание.       Теперь он шёл чуть пригнувшись, капюшон надвинут на лицо, руки глубоко в карманах. Это было на него не похоже — Сейн, высокий, плечистый, острый, как лезвие — но сейчас он напоминал скорее застенчивого гремлина, который изо всех сил старается не быть арестованным.       — Надо было просто спросить у Ивана, — проворчал он, сворачивая за очередной угол.       И тут это произошло.       Размытое движение — серая вспышка промчалась мимо, воздух в коридоре закружился, будто кто-то пронёсся с силой пули.       Сейн застыл на месте.       На мгновение всё остальное исчезло. Тишина, наступившая следом, казалась громче любых шагов. Он не успел как следует рассмотреть — только вспышка растрёпанных серых волос, выцветшее худи, проблеск бледной кожи в залитом солнцем коридоре.       Но что-то в груди сдвинулось.       Нет — провалилось.       Словно он оказался в игре на полпути и только сейчас понял, что победитель уже определён.       Пальцы дёрнулись у бедра. Глупая, глухая боль раскрылась под рёбрами, прежде чем он успел её остановить. Он не знал, почему. Может, дело было в том, как тот парень бежал, будто за ним кто-то гнался.       Отчаянно. Мучительно. С надеждой.       А может в том, как свет в коридоре цеплялся за пряди его серых волос, слишком уж знакомо.       И вот всё. Дверь с грохотом захлопнулась впереди.       — …Тц, — буркнул Сейн, возвращаясь с небес на землю. — Просто какой-то парень.       Он покачал головой, потер шею, будто тот короткий момент оставил после себя тяжесть. Раздражающую. Бессмысленную.       Но тяжесть.       Наконец — наконец-то — он набрёл на нужный коридор. Кабинет 3-Б. История была прямо впереди. Сквозь стены доносился глухой смех. Он замедлил шаг, чуть мешкаясь.       Прямо напротив двери висела доска объявлений. Листы поверх листов, их края закрутились, всё было яркое из-за блёсток, клубных афиш. Он почти не глядел в ту сторону, пока взгляд не зацепился за одно фото.       Иван.       Случайный снимок с недавнего выступления. Наверное, какой-то весенний концерт.       Он даже находился не в центре кадра — просто сидел за пианино, едва освещённый. Но всё равно выделялся. Руки замерли над клавишами. Спина прямая. Привычно опущенный взгляд, будто он и вовсе не здесь.       И он выглядел…       Прекрасно.       Спокойно. Отстранённо.       Сейн сделал шаг ближе, прежде чем успел себя остановить.       Рука зависла на доске, он не знал, чего хочет.       А фотография не переставала смотреть на него в ответ.       Иван за пианино.       Сейн прищурился. Это не был реквизит, не постановка — поза Ивана, лёгкость в пальцах, изгиб спины, даже то, как он чуть склонялся к клавишам — всё в нём выглядело знакомым. Мышечная память. Это был человек, который играл потому, что любил, а не потому, что ему сказали. И вдруг, с ужасом, Сейн понял.       Иван… тоже играл на пианино.       Губы его чуть приоткрылись.       Он этого не знал.       Как он мог не знать?       Они ведь выросли вместе. Не рядом — нет, не настолько красиво — но параллельно, в одной сломанной системе, в одних коридорах приюта. Они сбивали колени об один и тот же бетон, проходили мимо на слишком тихих кухнях, сидели близко, но никогда вплотную, во время игр. Он помнил, как Иван зарывался в книги, да. Может, пару раз что-то рисовал. Цитировал стихи, когда никто другой не решался.       Но пианино?       Никогда.       Никакой музыки.       Потому что это было его. Единственное, что, как думал Сейн, принадлежало ему без конкуренции — холодные клавиши под натруженными пальцами, игра до боли в кистях, до облегчения в груди. Он думал, может быть, однажды, он сможет подарить это Ивану. Язык, на котором говорили бы только они вдвоём.       А теперь?       Теперь Иван владел им свободно — задолго до того, как Сейн вообще узнал, что они говорят на одном алфавите.       Он снова посмотрел на фото, теперь медленнее. Иван на нём выглядел мягким. Изящным, даже. Не тем тихим, потерянным мальчиком, которого помнил Сейн. В нём теперь была отточенность — не фальшивая, а заслуженная. Он выглядел как человек, которому место в светлых залах и на музыкальных фестивалях, а не в серых подворотнях и обрывках недосказанных фраз.       Жжение в груди Сейна стало резче.       Он даже не знал, что Иван учится в этой школе.       А эти люди — те, что на фотографиях, смеются с ним, любят его — они были рядом всё это время. Они видели, как он растёт. У них были места в первом ряду его жизни. Они знали имена его учителей, его привычки, как он пьёт чай. Они были там, когда он впервые победил. Когда написал первую песню. Когда смеялся до слёз. Они знали, как звучит этот смех.       А Сейн нет.       Он не знал, кем стал Иван после приюта, помнил только смутный силуэт мальчика, по которому когда-то тосковал.       И это ранило сильнее, чем он считал возможным.       Не потому, что он ожидал, что Иван будет с ним. А потому, что понял — жестоко, прямолинейно — что на самом деле никогда его и не знал.       Глухой, безрадостный смешок сорвался с его горла.       Он думал, что между ними была связь — думал, что раз уж выросли в одном и том же разбитом месте, значит, родственные души. А оказалось, они были незнакомцами с общим прошлым. И даже то прошлое стиралась. Смазывалось временем. Размывалось всем, что Сейн упустил, прячась за стенами, кулаками и решением больше никогда не надеяться.       Он сжал кулаки, затем отпустил.       Та фотография горела у него в памяти.       Иван за пианино.       Иван в том мире, в который Сейн так и не попал.       В этом снимке было что-то, от чего горло пересыхало. Что-то, что жгло сильнее, чем он ожидал.       Иван выглядел таким уместным — в этом свете, в этой мягкости, окружённый людьми, что могли с ним сравниться. Отточенный. Лёгкий.       А Сейн?       Он только что получил тапком и едва не разревелся перед целым отрядом девочек-скаутов в женской раздевалке.       Он бросил взгляд вниз. Его худи было помятым. Шнурки наполовину       развязанными. Запястье ещё перевязано с прошлой драки, когда он повздорил с каким-то уродом из его старого района.       Разные миры. Разные планеты.       И на секунду — одну хрупкую, тайную секунду — он задумался, каково бы это было: принадлежать к тому же миру, что и Иван.       Быть увиденным им не из-за удивления или по старой памяти, не под действием какого-то зелья, а просто потому, что он выбрал.       Сейн ещё раз посмотрел на фото, сжав челюсть.       А потом, сам не зная почему, поправил худи, затянул шнурки и повернулся к двери.       Он моргнул, глядя на скомканную бумажку в руке.       Кабинет 3-Б. История.       Он поднял взгляд на дверь перед собой неуверенно. Осторожно. Это была не подозрительная комната. Точно не женская раздевалка, не кладовка уборщика. Обычный скучный кабинет истории. С мигающим светом и деревянными стульями. Он выдохнул — с облегчением — и толкнул дверь.       Пусто.       Свет всё ещё горел, глухо жужжа. Стулья наполовину задвинуты. Мел ещё расплывался на доске. В воздухе витал призрак урока — стёртые записи, голоса, давно исчезнувшие. Он опоздал. Может, урок закончился уже давно. Может, никто даже не заметил, что его не было.       Он всё равно вошёл.       Комната была такой тихой, что тишина давила на грудь, как будто кто-то поставил мир на паузу чуть дольше, чем следовало. Она не казалась заброшенной, не совсем. В ней было тепло — будто кто-то только что ушёл.       И тогда он это увидел.       В дальнем углу, под последним рядом окон, сумка опиралась на стену, лениво осев. Молнии расстёгнуты. Бутылка с водой завалилась набок. Пенал приоткрыт, ручки высыпались наружу. Папка с потрёпанными краями.       И там — торчащий неловко — скетчбук.       Он замер.       На странице было лицо, наполовину законченное. Мягкие линии. Нежная штриховка. Не идеально — немного торопливо, немного размазано — но всё равно безошибочно. Изгиб губ, резкий нос, лёгкий подъём ресниц вверх даже в графите.       Иван.       Горло Сейна сжалось.       Сумка была аккуратной, несмотря на видимую небрежность — всё в ней было уложено тщательно: ручки закреплены в ряд, из кармана выглядывало сложенное расписание. Это была не сумка Ивана. Вероятно, Тилла.       И от этого становилось только хуже.       Это был не какой-то бессмысленный набросок. Это то, как Тилл видел Ивана. Помнил его. Рисовал его с осторожной заботой в тихие минуты между лекциями. Будто Иван стал частью его мышечной памяти. Чего-то рефлекторного. Естественного. Личного.       Сейн сделал шаг ближе, его шаги звучали слишком громко на фоне пустой комнаты.       Обёртка от конфеты в боковом кармане, лёгкое пятно от графита возле молнии — всё это не принадлежало Ивану, и всё же его присутствие витало над этой сумкой, как парфюм на чужой одежде. И вдруг Сейн возненавидел, насколько близкими они все стали. Насколько Иван стал частью их привычных дней. Их жизни. Их рисунков.       Он с трудом сглотнул.       Потому что он сам не был частью всего этого.       Годами он представлял Ивана таким, каким запомнил — хрупким, стеклянным, тихим. Всё ещё окутанным тем безупречным одиночеством аукционного дома и больничных палат. В его голове Иван оставался застывшим во времени.       Но эта версия… этот Иван жил. Смеялся. Играл на пианино. Оставлял за собой смех, референсы для набросков, друзей. Его любили. Не издалека. Не как святыню. А каждый день — в каракулях на полях тетрадей, в забытом беспорядке общей жизни, частью которой Сейн никогда не был.       Иван был здесь.       А Сейна не было.       Он был здесь.       И это жгло. Потому что раньше Сейна не было.       Он медленно опустился на колени, альбом всё ещё лежал раскрытым перед ним. Пальцы дрогнули, но он не посмел прикоснуться.       Он не заслуживал.       Не тогда, когда даже не знал, что Иван любит играть на пианино. Не тогда, когда не знал, как сейчас выглядит его почерк, какую музыку он включает по утрам, какие шутки заставляют его задыхаться от смеха.       Чёрт, — подумал Сейн с горечью, — Да я даже не знал, что он учится здесь.       А ведь Иван сидел в этом самом кабинете. Скорее всего, смеялся здесь. Рисовал здесь. Может, даже плакал.       А Сейн пропустил всё.       Он сидел в тишине долго, плечи ссутулились, как будто несли на себе годы расстояния — годы молчания. Он не был уверен, чувствует ли себя больше как нарушитель или как чужак. Наверное, и тем и другим.       Наконец, он выдохнул через нос тихо и глухо.       — Чёрт, — пробормотал он, не отрывая глаз от скетчбука. — Я же вообще тебя не знаю, да?       Снаружи снова слабо прозвенел школьный звонок. Но он не пошевелился.       А потом дверь распахнулась с таким грохотом, что Сейн едва не подпрыгнул, створки с силой врезались в стену.       — Тилл?!       Голос Хёнву прорезал тишину, будто стекло разбили. Он стоял в дверях с безумными глазами, грудь тяжело вздымалась, вся его фигура вибрировала от паники, еле сдерживаемой. Пиджак расстёгнут, обувь сбита, словно он бежал без остановки, в руке он сжимал телефон так, словно тот его предал. Он влетел, как ураган — волосы растрёпаны, глаза расширены от страха, дыхание рваное и частое. Форма была наполовину растрепанна: рукава закатаны до локтей, лоб блестел от пота. Он выглядел так, будто мчался последние пятнадцать минут без передышки.       Когда он увидел Сейна, лицо его исказилось — не от узнавания, а от ярости.       — Ты не… Боже… Где Тилл?!       Сейн моргнул, растерянно.       Голос Хёнву прорезал воздух, он был сорванным, дрожащим от паники. Он стоял в проёме, залитый краснотой от бега, волосы липли ко лбу, глаза метались по комнате — ища, надеясь.       Но это был не Тилл.       Это был Сейн.       И в тот же миг у Хёнву перехватило дыхание, будто лёгкие сдались.       — Блять, — выдохнул он. — Блять, блять… его здесь нет.       Сейн снова моргнул, ошеломлённо:       — Я… его нет… Тилла здесь нет.       Глаза Хёнву метались по комнате, будто он выискивал тени.       — Тогда где, чёрт возьми, он… где Тилл?!       — Что происходит?       Хёнву не ответил сразу. Просто стоял, плечи поднимались и опускались в судорожных вдохах, взгляд широко распахнут, будто он пытался силой воли склеить реальность обратно. Он даже не с Сейном говорил. Он смотрел по сторонам, будто ожидал, что кто-то вылезет из-под парты.       — Я проверил столовую, крышу, туалеты на втором этаже… он пропал.       — Если он не с Хёной, — пробормотал он больше себе. — И не с Тиллом… а он всегда идёт к Тиллу…       Он снова посмотрел на Сейна, и ужас отчётливо проступил на его лице.       — Тогда где, чёрт возьми, Иван?!       У Сейна кровь в жилах застыла.       — Он… не с тобой?       — Мы оставили его в кабинете рисования! — рявкнул Хёнву. — Он дремал. Буквально храпел. Сказал, что устал и хочет немного отдохнуть перед обедом. Попросил купить ему клубничного молока. Я вернулся, а его нет.       Тишина в комнате сжалась, как удавка.       — Нет? — переспросил Сейн, голос дрожал, готовый сорваться.       — Нет, — повторил Хёнву сломленный голосом.       Сейн открыл рот и тут же закрыл, его голова опустела.       — Но… с ним всё было в порядке, да?       — Вот в том-то и дело, — сказал Хёнву, голос начал подниматься, стал натянутым, почти отчаянным. — Он выглядел в порядке. Знаешь, вот так специально-в-порядке. Словно пытался выглядеть, что всё нормально.       Он сглотнул, дыхание сбилось.       — Я должен был понять, что что-то не так. Он всё оставил, — Хёнву кивнул на сумку у себя на плече. — Его вещи всё ещё здесь. Он не взял телефон. Ни удостоверения. Ни кошелька. Кто уходит вот так?!       У Сейна кровь похолодела.       — Ты думаешь, он…?       — Я не знаю, хорошо?! — рявкнул Хёнву, голос сорвался. — Я просто знаю, что мой друг пропал, а не должен был.       Он замолчал, потом тихо пробормотал «извини» и начал расхаживать по комнате, как зверь в клетке, дёргая рукава.       Глядя на него — обычно солнечного, беззаботного, полного энергии — Сейн с трудом сглотнул, изо всех сил стараясь сохранить здравомыслие и держать мысли в узде. Может, он просто вышел в туалете Может, отвлёкся. Может—       Но чем больше он пытался найти разумное объяснение, тем сильнее сознание отказывалось слушаться, распадаясь, нитка за ниткой, в шорох и тишину. Он пытался вслух выговорить хоть что-то — хоть тень логики, чтобы не сойти с ума:       — Может, он в туалет пошёл, или…       — Нет, — резко перебил Хёнву. — Я проверил. Столовую. Коридоры. Спортзал. Хёна сейчас обыскивает крышу и музыкальные кабинеты. Он не отвечает на звонки. Его нигде нет. А Иван не из тех, кто просто… исчезает.       Хёнву вцепился в край парты, будто она могла удержать его на месте. Костяшки пальцев побелели.       — Он улыбнулся мне, — голос стал тише. — Сказал заранее спасибо за клубничное молоко, которое я так и не отдал. Засмеялся. Словно всё было нормально.       Вес этих слов, наконец, повис в воздухе. Тяжёлый. Душный.       А потом, ещё тише — будто каждое слово вырывали изнутри — он сказал:       — Иван пропал.