Aid
18 августа 2025 г., 14:10
Примечания:
Прим.автора: На этот раз, когда он прошептал «спаси меня»,
—он шептал это не во тьму.
Рука профессора зависла в нескольких дюймах от щеки Ивана.
Ещё секунда.
Ещё один вдох. Ещё один проблеск сомнения. И Иван мог бы позволить этому случиться.
Его колени застыли. Зрение помутнело. Разум дрожал — всё ещё крича, даже когда остальная часть его тела затаилась в странной тишине. Душа его уже была изношена, с трещинами на швах, изранена хаосом последних дней. Тело больше не доверяло себе — слишком легко поддавалось, слишком легко переписывалось. Но где-то в пустой тишине сердца что-то всё ещё сопротивлялось всему этому. Нет. Пожалуйста. Кто-нибудь.
И потом—
Бах.
Дверь распахнулась с грохотом, ударяясь о стену так громко, что задрожали окна.
— Иван!
Это был голос Хёнву — громовой и паникающий.
Затем послышался звук тяжёлых шагов, грохочущих по полу — быстрых, яростных, неудержимых, размытых в вихре конечностей и эмоций.
Он был полон — переполнен — людьми, которые искали его, кричали, пробивались к нему.
Не чужими. Не случайными свидетелями. Его людьми. Его якорями. Его семьёй во всех значимых смыслах. Его друзьями. Его самыми дорогими друзьями.
Комната превратилась в хаос.
Первым двинулся Сейн. Размытое движение чёрных ботинок и адреналина.
Он не говорил. Не колебался.
Он преодолел расстояние за мгновение, ринулся прямо к профессору и ударил его кулаком в лицо, раздался отвратительный хруст, когда тот отшатнулся, врезавшись в стол. Он нанес правый хук с такой яростью, что профессор шагнул назад и столкнулся со шкафом, грохот металла и бумаги раздался по комнате. Кровь брызнула из носа профессора.
— Сволочь, — прорычал Сейн, тяжело дыша, дрожа. — Ты трогал его?
Профессор схватился за нос, и кровь начала растекаться между пальцев. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, объяснить, может, соврать — но тут появилась Мизи, сначала оттянув Сейна назад.
— Сейн! — голос Мизи был резким, когда она схватила его за руку, пытаясь остановить. — Пока не убивай его…!
Но её хватка ослабла после одного взгляда на Ивана — свернувшегося, с мутными глазами, дрожащего, пока колени вжимались в пол, а рот дрожал, сдерживая всхлипы.
И этого было достаточно.
Кулак Мизи ударил профессора в живот. Потом снова. И снова. Её обычная яркая улыбка исчезла, заменившись холодной яростью.
— Ублюдок, — прошипела она. — Ты правда думал, что никто не придёт за ним?
Профессор зашатался, слабо подняв руки. Он был слишком ошеломлён, чтобы говорить.
За ней Лука вошёл в комнату, как тень, отлитая из шёлка. Эфирная. Невероятно неподвижная. Он заявил о своём присутствии, будто вынося финальный приговор. Он прислонился к дверному проёму, скрестив руки, лицо его оставалось непостижимым — разве что кривой холодной улыбкой, которая не касалась глаз. Эти глаза, бледно-золотые и сверкающие, как солнечный лёд, разрезали комнату, словно клинки.
— Дверь даже не была заперта, — сухо пробормотал он. — Он правда верил, что никто не придёт. Что всем будет плевать и никто не остановит его. Что он может гнить в своих иллюзиях вечно, а мир позволит этому происходить, — проговорил он ровным и опасным голосом и покачал головой, тихо щёлкнув языком — звук более жуткий, чем любой крик. — Какой наглец. Как же ты жалок. Такой невероятно глупый.
Суа пересекла комнату за три бесшумных шага, скользя мимо обломков, как призрак спокойствия.
Она не закричала. Не ударила.
Она лишь опустилась на колени перед Иваном.
Не обращая внимания на грязь на полу, оставленную этим дегенератом, она приложила мягкие пальцы к его щекам, подняла лицо, чтобы осмотреть кожу, убирая с него след пота.
Её кукольное лицо оставалось спокойным. Как всегда пустым.
Но её руки были нежны.
— Иван, — произнесла она тихо, ровным голосом.
Он не мог ответить. Пытался — открыл рот, губы задрожали — но вырвался лишь застрявший в горле вздох.
Её руки раскрылись. Без колебаний.
Она обняла его.
И Иван рухнул в её объятия, словно прорвало плотину.
Она помогла ему сесть, осторожно поддерживая затылок, словно он мог сломаться, если она пошевелится слишком резко. Пальцы её были мягки, но уверены, сметая пот с его лба и следы слёз с щёк. Она проверила челюсть лёгким прикосновением, повернув лицо лишь настолько, чтобы увидеть, как под кожей распускается синяк. Большой палец скользнул по скуле. Она провела руками по его рукам и открытой коже, задержавшись на шее — красной, слегка опухшей — а потом проверила пульс, словно пыталась убедиться, что сердце всё ещё бьётся.
— Он причинил тебе боль? — её голос был хрупкой ниткой в напряжённой тишине, будто весь хаос за её спиной — крики, топот, глухие удары кулаков — не имел значения. Её мир сузился до него. — Скажи, где болит.
Иван моргнул, глядя на неё, губы приоткрыты, горло слишком стянуто, чтобы говорить. Всё тело дрожало. Он пытался что-то сказать — хоть что-то — но ничего не вышло. Грудь дрогнула, и слёзы всё равно потекли, тихие и неумолимые, они стекали по подбородку, как извинение.
И затем, сквозь бурю шума, хаоса и кулаков —
Тилл.
Он вошёл последним, но когда это произошло, казалось, что комната замерла вокруг него.
Его лицо было непостижимым. Пирсинг блестел на свету. Плечи расправлены. С волос капала дождёвая вода.
Он не был громким, как Хёнву. Не быстрым, как Сейн. Не успокаивающим, как Суа.
Но когда он вошёл в комнату, воздух изменился. Баланс сохранился. Прочно, реально, непоколебимо.
Он не сказал ни слова профессору. И не было в этом нужды.
Потому что в тот момент, когда он увидел Ивана — бледного, дрожащего, свернувшегося в клубок, будто он хотел исчезнуть, — Тилл просто рухнул на колени.
Не как герой, появившийся в последнюю секунду.
Не как спаситель, озарённый славой.
А просто… Тилл.
Тёплый, упрямый, слишком сильный и всё же будто всегда недостаточный.
Он опустился на колени среди обломков — стыда, молчания, этого ужасного, ноющего после — и обнял Ивана так, будто его руки были последним безопасным местом на земле.
Он прижал его к себе, словно больше никогда не собирался отпускать.
Его руки дрожали. Дыхание сбивалось, словно он бежал через ад, чтобы добраться сюда. И, может, так оно и было.
Он не колебался. Ему было всё равно, что Иван — комок холодного пота и прерванных всхлипывающих извинений. Он только крепче прижимал его к себе, словно мог заслонить от всего — от воспоминаний, от вины, от правды.
— Мы здесь, — сказал Тилл, уткнувшись лицом в волосы Ивана. — Я здесь. Ты в безопасности. Ты в порядке.
Иван разломался.
Его пальцы вцепились в рукава Тилла, как в спасательные канаты, будто он боялся, что всё это сон и оно исчезнет, стоит отпустить. Его тело тряслось от рыданий, слишком долго удерживаемых внутри. Когда он заговорил, голос был едва слышен — хриплый, надломленный.
— Я не хотел этого делать, — выдавил он. — Я не… не мог…
Тилл отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, твёрдым и неколебимым, несмотря на дрожь в челюсти.
— Ты не сделал этого, — прошептал он. — Не сделал. Слышишь? Это был не ты.
И всё равно он держал его.
Даже когда Иван снова осыпался.
— Я просто хотел, чтобы кто-то остановил меня, — задыхался Иван. — Даже если я этого не заслуживал. Даже если я никогда ничего не заслуживал.
Мизи замерла с поднятым кулаком, её взгляд смягчился.
Лицо Хёнву сморщилось, будто он сам хотел заплакать.
Сейн выглядел так, будто снова готов был ударить что-то.
— Иван, — сказал Тилл, голосом резким и надломленным. — Ты заслуживаешь всё. Слышишь меня? Ты не один. Ты не один.
— Я… я не имел в виду… — Иван заикался, уткнувшись лицом в куртку Тилла. — Я не хотел… Он сказал, что я должен…
— Ты не сделал ничего плохого.
— Я просто хотел… хотел… эгоистично хотел… — рыдания рвали слова на куски, голос был таким слабым, что едва прорывался сквозь губы. — Даже если я не заслуживаю. Даже если никогда ничего не заслуживал. Даже если не заслуживал быть спасённым… Даже если никто никогда не смотрел на меня и не думал, что я хоть чего-то стою, тем более — что стою спасения.
Иван вцепился крепче.
Его пальцы слабо сжимали ткань рукава, будто он пытался удержать себя самого силой от распада.
— Перестань так говорить, — вмешался Сейн, голос его дрожал. Он опустился на колени рядом, схватив его руку обеими своими. — Ты заслуживаешь всего самого хорошего, идиот. Заслуживаешь всё это. Нас.
Сквозь слёзы Иван моргнул, едва способный уловить все оттенки эмоций вокруг.
Хёнву стоял рядом, словно щит, сжав кулаки и тяжело дыша — будто он готов был выйти ещё на десять раундов, если кто-то снова осмелится косо взглянуть на Ивана.
— Мы твои друзья, — сказал он хриплым голосом. — Это что-то значит, понял? Это важно.
Мизи теперь тоже присела рядом, стирая кровь с костяшек рукавом, её изумрудные глаза всё ещё сверкали яростью.
— В следующий раз, если кто-то попробует прикоснуться к тебе так… я сожгу к чёрту всю школу.
Лука приподнял бровь.
— У меня есть чертежи, — небрежно предложил он.
— Не помогаешь, — сухо бросила Суа, всё ещё бережно удерживая запястье Ивана и проверяя, нет ли повреждений.
Иван выдохнул сквозь слёзы короткий смешок. Потом ещё один. Потом икнул. А потом снова разрыдался — рвано, пронзительно. Он рухнул в объятия Тилла, словно они были последним, что удерживает его от разрушения.
И, может быть, так и было.
Но только сейчас, только в этот самый момент, Иван понял то, чего раньше не замечал — каждый из них держал его.
Хёна своей рукой.
Суа тихим прикосновением.
Сейн, всё ещё дрожащий, но не отходящий от его стороны.
Мизи своими свирепыми глазами и кулаками, готовыми защищать.
Лука молчанием, полным понимания.
Хёнву, возвышаясь над всеми, как живой щит.
И Тилл, удерживая его одним лишь присутствием.
Кто-то всегда был рядом, даже если он этого не видел.
Хёнву положил ладонь на плечо Ивана — надёжно, уверенно. Лука молча подвинул к нему его потерянную бутылку с водой. Даже Сейн, с раскрасневшимися щеками и широко раскрытыми глазами, сел рядом и сжал его руку обеими своими — те же самые руки, грубые, в мозолях, которые всего несколько минут назад наносили удары за ударом хищнику. Руки, созданные для силы, для насилия, — теперь дрожали от заботы, держа Ивана, как нечто хрупкое.
Там, среди бури кулаков, криков и неистовой преданности, Иван тихо рыдал в груди Тилла.
Потому что впервые его остановили.
Потому что пришли ради него.
Потому что ни зелье, ни представление, ни заклинание никогда не дарили ему чего-то настолько настоящего.
И в этот раз, когда он прошептал «спаси меня»,
— он не шептал это в темноту.
Он прошептал это тем рукам, что удерживали его.
Тем голосам, что кричали ради него.
Тем друзьям, которым не нужна была магия, чтобы заботиться.
Он никогда не был один.
Не под дождём. Не в первый день. Не в бурю зелья. Не даже здесь, в этой комнате, лицом к лицу с худшим.
Все они были рядом.
Иван снова всхлипнул, вцепившись в рубашку Тилла отчаянными пальцами.
— Я не хочу потерять вас. Никого. Пожалуйста. Я сделаю всё. Только не уходите.
Чья-то рука сжала его ладонь. Другая скользнула в волосы.
— Ты нас не потеряешь, — сказал Тилл, голосом, будто сама сталь трескалась. — Никогда.
Потому что, что бы ни говорило зелье —
Сколько бы дней, сколько бы чувств ни вливали в его сердце, сколько бы сомнений ни проникало внутрь —
у Ивана были они.
И впервые, может быть за всю жизнь,
он позволил себе в это поверить.
Тилл не сказал ни слова.
Он лишь поправил хватку, осторожно подхватил Ивана в руках и поднялся. Иван не возразил — только вцепился крепче, всё ещё дрожа, как угасающая звезда в груди. Он пытался что-то сказать, даже пошутить, но язык был словно из воска. В ушах звенело. Голоса вокруг тонули, звучали будто из-под воды.
Зрение размывалось.
Что-то далёкое, будто немая пелена, оседало внутри.
Он был в комнате, но казалось, что пространство вокруг слишком далеко. Тело было здесь, но он не был уверен, что оно принадлежит ему. Он плыл, балансируя на грани между невесомостью и удушьем — ничего не было закреплено, ничего не держало на месте — слишком тяжело, слишком легко — всё будто сдвинуто.
Голос Тилла прорезал туман.
— Я отведу тебя в тихое место, ладно?
Иван едва заметно кивнул.
Остальные не остановили их. Просто разошлись, давая дорогу — молчаливые, с мрачными глазами, с гневом, всё ещё густо висящим в воздухе.
Тилл вывел его за открытую дверь, прочь из душного воздуха, прочь из той комнаты. Они двинулись по коридору, залитому тусклым светом заката, тяжёлая тишина обвивала их, как саван. Мир за пределами здания казался далёким сном, но он был настоящим. Прохладным. Нетронутым.
Вскоре они дошли до узкой боковой двери, что вела в укромный парк, спрятанный за густыми кустами и высокими деревьями. Трава под ногами была мягкой и прохладной, а тишина — словно лекарство. Ни души вокруг. Только гул далёкой жизни, будто этот клочок мира существовал только для них.
Тилл не сел на холодную каменную плитку дорожки — она была слишком жёсткой, слишком открытой. Вместо этого он опустился на густую траву, прислонившись спиной к толстому стволу дерева. Иван свернулся к нему, их руки и ноги переплелись так, словно были сотканы из одной нити. Внешний мир мог подождать. Здесь время замедлялось, и впервые за долгое время казалось, что они именно там, где должны быть.
Дыхание Ивана было поверхностным. Всё ещё быстрым. Он вздрагивал даже без причины.
— Попробуй дышать со мной, — тихо пробормотал Тилл, приложив ладонь к его груди, прямо к сердцу. — Вдох… выдох…
— Я в порядке, — прохрипел Иван, но это звучало, как ложь.
Он не был в порядке.
Его кожа ощущалась как бумага. Мозг — как шум помех. Конечности двигались не так. Он был холодным и горячим одновременно, отрешённым и чужим самому себе.
— Я должен был… должен был сопротивляться сильнее…
— Ты сопротивлялся, — сказал Тилл, его голос был мягким, но твёрдым, словно каменный фундамент в хаосе мыслей Ивана. — Ты сделал больше, чем кто-либо когда-либо должен был делать.
Губы Ивана задрожали, острое, болезненное дыхание застряло в горле. Он опустил взгляд, его руки дрожали на коленях. Они казались чужими и ненастоящими. Как будто они принадлежали кому-то другому. Кому-то недостойному.
— Я не должен был улыбаться ему. Не должен был здороваться… — его голос дрогнул, пропитанный виной, которая душила его. — Это моя вина… Он сказал, что я его соблазнил. Что я сам этого просил… — слова вырвались рывком, сломанное признание, обращённое только к самому себе. Его грудь сжалась под невыносимым грузом.
Глаза Тилла полыхнули такой яростью, что воздух будто задрожал, но голос его оставался мягким, нежным, разрезая Иванову ненависть к себе, как лекарство.
— Это не твоя вина. Ты ничего плохого не сделал.
— Я собирался позволить ему… — голос Ивана споткнулся, ломаясь вместе с нахлынувшими воспоминаниями. — Не потому что хотел… а просто чтобы всё закончилось. Чтобы всё прекратилось, — его руки сжались в кулаки у бёдер, словно он искал хоть что-то, за что можно было бы уцепиться, кроме раздирающего стыда внутри. Голос едва прорвался наружу, каждое слово — безмолвный крик об освобождении.
Рука Тилла потянулась к нему, сильная и надёжная, притягивая Ивана ближе, будто одними объятиями он мог прогнать тьму. Их лбы соприкоснулись, возвращая Ивана в тепло и силу его присутствия.
— Но ты не сделал этого.
Дыхание Ивана сбилось, по телу прошла дрожь. Вина, стыд — они пожирали его изнутри. Он зажмурился, сдерживая слёзы, обжигающие веки.
— Я хотел, чтобы кто-то остановил меня, — его голос сорвался, оголённый, хрупкий, словно сами слова могли разорвать его изнутри. — Даже если я этого не заслуживал.
Руки Тилла, мягкие, но настойчивые, обхватили его лицо, подняли подбородок, заставляя встретиться взглядом. Сырая боль в глазах Ивана только усилила решимость Тилла.
— Ты всегда заслуживал. Ты никогда не заслуживал всего этого. Ни в чём нет твоей вины.
Он прижал его к себе, заключив в крепкие, но бережные объятия. Спрятал голову Ивана под своим подбородком, пальцы осторожно скользнули в волосы, перебирая их медленно и успокаивающе. Его прикосновения были неловкими, неумелыми, но нежными — резкий контраст ярости, бушевавшей внутри. Иван, потерянный в своём смятении, не видел пламени в глазах Тилла. Он чувствовал только тепло его тела, ровный ритм дыхания, мягкость рук, осторожно и неловко успокаивающих его. Тилл держал движения мягкими, заботливыми, даже когда ярость внутри царапала изнутри, рвалась наружу — такая сильная, что, вырвись она, могла сломать Ивана окончательно, без возможности исцелить.
Тилл был в ярости — не только за Ивана, но и за то, что сделал этот профессор. За то самодовольное право, которое тот возомнил у себя, — брать Ивана, как вещь, которую можно использовать. Никто не имел права обращаться с ним так. И ярость Тилла кипела под поверхностью, острее любого клинка.
Но когда Тилл заговорил, его голос был мягким, почти слишком тихим для той ярости, что бушевала внутри.
— Это не твоя вина. Ты не сделал ничего неправильного, — его слова звучали снова и снова, разрезая плотный, удушающий туман ненависти к себе в голове Ивана, словно целебный бальзам. Его тихая сила резко контрастировала с огнём ярости в груди.
Рука Тилла потянулась к Ивану, бережно обхватила его лицо — неловкая нежность, которая так не вязалась с бурей внутри.
— Этот человек, — продолжил он, голос его дрожал от отвращения. — Не имел права. Ни малейшего права делать то, что сделал. Ошибся он. И отвечать тоже должен он. — голос Тилла чуть надломился, сквозь него прорвалась сила чувств. — Никто никогда не должен заставлять тебя чувствовать такое. Никогда. Ты — не вещь. Ты человек. Ты важен.
Его слова ощущались, как крепость, как щит, что медленно начинал сбивать груз вины с плеч Ивана. Но в глазах Тилла всё ещё горела ярость, жажда справедливости, словно он всё ещё слышал мерзкие слова профессора — слова права на чужое, слова, что посмели украсть у Ивана его покой.
— Ты не сделал ничего неправильного, — повторил Тилл, теперь твёрже, вбивая правду, как якорь. — Ты не заслужил этого. Никогда не заслуживал. И я позабочусь, чтобы ты больше никогда не столкнулся с чем-то подобным.
***
Возвращаясь в комнату… Тишина, оставшаяся после ухода Ивана, продлилась не долго. Как только Тилл скрылся в коридоре с Иваном на руках, молчание рассыпалось, как стекло под ногами. Остальные обернулись. На него. Профессор застонал, пытаясь приподняться, одной рукой зажимая разбитый в кровь нос, другой беспомощно шаря по полу. Но прежде чем он смог подняться, вперёд шагнул Хёнву — и со всей силы ударил ногой по полу рядом с его плечом, так что плитка треснула. — Куда собрался? — его голос был тихим, холодным. Слишком спокойным. Тем самым спокойствием, которое предшествует чему-то ужасному. — Ты ещё не объяснил, что ты сделал. — Объяснил? — переспросила Мизи, в её голосе звенело острое недоверие. Она скрестила руки на груди — не из сдержанности, а чтобы удержать себя от удара. Всё её тело вибрировало напряжением, готовое броситься. — Не думаю, что он вообще способен на что-то настолько достойное. Следующим двинулся Лука, скользя вперёд с жуткой, выверенной плавностью. Он не выглядел злым — он выглядел заинтригованным. Змея, разворачивающая кольца. Его глаза, бледно-золотые, сверкали, как резаное стекло, холодные и непроницаемые. — Он думал, что мы не заметим, — пробормотал Лука, слегка наклоняясь, так что его неземное лицо зависло прямо над профессором. — Что никто не даст отпор. Что никому нет дела. Он думал, что он неприкасаемый — просто ещё один человек, прячущийся за дверью, которую даже не удосужился запереть. Он склонил голову, состроив почти жалостливое выражение. — Действительно был настолько глуп. Сейн молчал. Ему и не нужно было говорить. Он хрустнул костяшками так громко, что звук отозвался эхом, и сделал один медленный шаг вперёд, пол жалобно скрипнул под его сапогами. — Жаль его, — сказал он низко, почти рыча. И тогда, мягко — Вперёд вышла Суа. Она не закричала. Даже головы не подняла. Но от её присутствия в комнате всё стихло. Словно сам воздух задержал дыхание. В её руках — верёвка. Никто не спросил, откуда она взялась. Казалось, будто она материализовалась из самой силы её решимости. Её спокойствие было не отсутствием гнева — это был клинок, спрятанный под шёлком. — Я займусь этим, — сказала она голосом, похожим на стекло на грани разлома. Профессор открыл рот — может, чтобы умолять, может, чтобы проклясть, может, чтобы оправдаться, — но она уже двинулась. Быстро. Гладко. Точно. Не мягко, как с Иваном — не те лёгкие, свободные узлы, что лишь имитировали контроль. Нет. Это было иное. Верёвка со щелчком сомкнулась на его запястьях, узлы были затянуты так крепко, что оставляли глубокие красные следы. Она повалила его на пол с непоколебимой решимостью, привязала к ножке стола, как зверя. Её руки двигались с точностью того, кто завязывал тысячи узлов, — но каждый из этих узлов теперь был приговором. Когда она закончила, то выпрямилась — не торжествующе, но непреклонно. — В отличие от Ивана, — тихо сказала она, глядя на верёвку, словно громкие слова были бы слишком большой честью для него. — Ты этого заслужил. Профессор всхлипывал, верёвки впивались в его кожу, как осязаемый приговор. Хёна присела перед ним, её лицо было непроницаемым — только огонь в глазах выдавал её ярость. — Тебе повезло, что мы остановились вовремя. Мизи с грохотом пнула перевёрнутый стул. — Тебе повезло, что мы решили быть милосердными, а не просто спустили на тебя Сейна. Никто не рассмеялся. В этом не было нужды. Они стояли кольцом — молчаливые, смотрящие — не в хаосе, а в ясности. В той ясности, что приходит после бури, когда решаешь, чему позволишь вырасти заново. А далеко в коридоре, прочь от крови, верёвок и последствий, Тилл держал Ивана, как молитву, услышанную слишком поздно — устойчиво, надёжно, не ослабляя заботы. И постепенно, медленно, Иван снова учился дышать.***
Трава под ними была мягкой. Немного влажной после недавнего дождя — того самого весеннего, что приходит внезапными короткими всплесками, оставляя землю прохладной, а воздух чистым и свежим. Сквозь рваные просветы облаков солнце ложилось на землю золотыми пятнами, переплетаясь с тенью кроны над ними. Они сидели под старым деревом — могучим, с раскидистыми ветвями, что бросали широкую, укрывающую тень. Ветер был здесь ласковым, шелестел листьями, словно напевал колыбельную. Где-то вдалеке щебетали птицы — звуки обычной жизни, не спешившей останавливаться. Но здесь — под этим деревом, на клочке мягкой травы — всё казалось отдалённым. Размытым. Будто само время сбавило шаг, даря им пространство для дыхания. Иван не произнёс ни слова после того разговора. Он вышел вместе с Тиллом из того ужасного места без сопротивления, без звука, словно призрак, шагающий рядом. Его плечи были опущены, взгляд прикован к земле — не в стыде и не в упрямстве, а в тихом, сломанном отчуждении. Будто он и не был здесь целиком. Будто мир потускнел за его глазами. И что-то в груди Тилла болезненно сжалось. Теперь они сидели в этой мягкой тишине, бок о бок, колени почти касались. Иван вжался сам в себя — обхватил ноги руками, уткнулся подбородком в пространство между коленями. Он не плакал. Не громко. Не явно. Но Тилл чувствовал это. Он ощущал это в рваных, слишком осторожных вдохах, словно Иван боялся потревожить воздух вокруг. В том, как его пальцы судорожно цеплялись за рукава, костяшки белели от напряжения, будто держаться за самого себя — единственный способ не рассыпаться. — Я в порядке, — вдруг прошептал Иван. Слишком быстро. Слишком отрепетированно, словно рефлекс. Фраза, которую говоришь, когда знаешь, что любая другая может быть опасной. Тилл не поверил ни на секунду. — Нет, — сказал он прямо, твёрдо. — Тебе не нужно быть в порядке. Иван вздрогнул. Совсем чуть-чуть — но достаточно. Его дыхание сорвалось, короткий вдох застрял, словно заноза в горле. Лоб уткнулся в колени, пряча лицо. Он быстро моргнул, будто хотел загнать слёзы обратно. Его голос сломался на грани рыдания, которое так и не вырвалось наружу. — Я стараюсь, — выдохнул он. — Клянусь, я стараюсь. — Я знаю, — мягко ответил Тилл, подвинувшись ближе. Его ладонь легла в пространство между ними, едва коснувшись дрожащих пальцев Ивана — не навязываясь, лишь напоминая, что он рядом. — Я знаю. Иван больше ничего не сказал. Но спустя мгновение его пальцы выскользнули из рукава и нашли ладонь Тилла — тихо, нерешительно. Цепляясь, ища опору. И Тилл не отпустил. Они сидели так под деревом — в тишине между бурей и исцелением. И впервые за долгие часы Иван позволил себе вдохнуть. Трава мягко зашелестела, когда Тилл подвинулся ближе. Его движения были осторожны, выверены — как у того, кто подходит к раненому зверю, слишком гордому, чтобы показать боль. Он не коснулся Ивана. Пока нет. Он просто был рядом — достаточно близко, чтобы его ощутить, чтобы подхватить, если тот сорвётся, но всё ещё на расстоянии, чтобы дать выбор. Тишина тянулась. Ветер перебирал ветви над головой, и тени, словно живые, пробегали по сгорбленной фигуре Ивана. И вдруг раздался голос — хриплый, надломленный, почти не слышный: — Я не думал, что кто-то придёт, — выдохнул Иван. — Я думал… я думал, всем будет легче, если я просто исчезну. Если я просто… позволю ему. Его голос ломался, срывался на хрип. Он не поднимал взгляда. — Я так устал, Тилл. Устал быть потерянным. Испуганным. Растерянным. Устал ждать, когда случится что-то плохое. Устал быть тем самым плохим, что случилось. Дыхание Тилла сбилось. Грудь сжала боль, но он не спешил разрушить тишину. Он ждал, пока неподвижность не станет прочной вокруг них — и тогда протянул руку. Не чтобы тянуть. Не чтобы чинить. Просто ладонь. Медленно, спокойно. Лёгкое касание по изгибу спины Ивана — шёпот прикосновения. Обещание. — Тебе не нужно нести всё это одному, — сказал Тилл. Тихо. Уверенно. — Но я должен, — хрипло ответил Иван, голос ломался от вины. — Должен. Потому что из-за меня люди снова и снова страдают. Потому что я всегда всё только усложняю. Потому что я — развалина, и я… я не заслуживаю спасения. Он судорожно сглотнул, весь дрожа. — А если заслуживаю… — прошептал он.— То почему всё ещё кажется, что я тону? Сердце Тилла разбилось на сотни тихих осколков. Он подался ещё ближе, ладонь легла ровно между лопатками Ивана — удерживая, заземляя. Он не пытался остановить слёзы. Он позволял им течь. — Ты думаешь, мы спасли тебя, потому что ты это заслужил? — произнёс Тилл низким, уверенным голосом, не осуждающим, а полным горькой правды. — Думаешь, мы заботимся о тебе только если ты «достаточно хороший»? Иван не ответил. Не мог. Его плечи тряслись слишком сильно. И Тилл продолжил — давая ему слова, за которые можно уцепиться во тьме. — Я забочусь о тебе, потому что ты — это ты, — сказал он. — Потому что ты чувствуешь слишком остро, заботишься слишком глубоко и всё равно поднимаешься на ноги даже тогда, когда не должен был бы. Потому что даже в боли ты всё ещё смотришь на мир так, словно он чего-то стоит. Его ладонь прижалась чуть увереннее, тепло и твёрдо сквозь ткань худи Ивана. — Ты здесь. И для меня этого достаточно. Я бы выбирал тебя снова и снова — не потому что тебя легко любить, а потому что ты — это ты. Иван приподнял голову, едва-едва. Глаза красные. Губы приоткрылись — будто он хотел что-то сказать, но не знал как. И Тилл наклонился ближе, голос был мягким, но несокрушимым. — И ты мой, — сказал он. — Даже если ты сам не веришь, что достоин любви… я буду верить за тебя. Буду верить громко. И это что-то сломало. Тихий, мокрый смешок вырвался из Ивана — не от того, что было смешно, а потому что было слишком. Слишком полно. Он прорвал рыдания, как будто солнечный луч пробивается сквозь дождь — дрожащий, неровный, но настоящий. Тогда он потянулся к Тиллу, уже без колебаний — неловкими руками обхватил его крепко, уткнувшись лицом в изгиб его плеча так, будто исчезнет, если отпустит. И Тилл обнял его так же яростно в ответ. Одной рукой прижимал к себе за спину, другой — скользнул в волосы Ивана, проводя по ним мягко, снова и снова. Его ладонь двигалась кругами по позвоночнику — медленно, успокаивающе, синхронизируя их дыхание с ритмом сердца. Трава шевельнулась от лёгкого ветра. Дерево над ними тихо зашелестело. Бабочка пролетела мимо и опустилась на клевер рядом, не потревоженная ничем. И в этом тихом, укрытом месте — где солнечные лучи просачивались сквозь дрожащие листья, а мир переставал давить так громко — Иван не был один. Он никогда и не был. И на этот раз он позволил себе в это поверить.***
Комната стала холоднее. Не только по температуре — по атмосфере. Ярость не исчезла. Она закристаллизовалась. Стала тише. Острее. Тем холодом, что проникает в кости, когда в фокусе вдруг проступает нечто по-настоящему ужасное. Профессор слабо извивался в верёвках, но жалости вообще не было. Только отвращение. Только тишина — густая, дрожащая от сдерживаемой ярости. Лука стоял у стола, держа флешку двумя пальцами так, будто она жгла. В тусклом мигающем свете потолка она вспыхивала мрачными, отвратительными отблесками. — Нашёл в его ящике, — сказал он ровно, почти без эмоций, но под голосом скрывалось нечто острое. — Разложено по годам. Он дал этому повиснуть в воздухе. — Он делает это уже очень давно. Хёна с металлическим скрежетом рванула к ближайшему шкафу. Внутри — ряды папок, тщательно подписанных. — Каждый ящик, — сказала она сухо. — Имена. Досье. Заметки. Фото. Где-то за её спиной Хёнву опустился к коробке, вытащил конверт. Его лицо перекосилось, когда он пролистал содержимое. — Некоторые — выпускники, — пробормотал он. — А кто-то из них… так и не окончил учёбу. Некоторые просто пропали. Мизи, бледная и дрожащая, рылась в книжном шкафу профессора. Её рука замерла. Она достала маленькую бархатную коробочку. Открыла. И застыла. Внутри, словно трофей, лежал второй флакон. Точно такой же, как первый. Ярко-розовый, мягкий. На вид невинный. Обманчивый. Её дыхание перехватило. — Ещё одно зелье, — прошептала она. — Он собирался повторить это снова. Пальцы сжались вокруг коробки. Не до хруста — но близко. Сейн тихо выругался — низко, зло. Суа молчала. Она стояла рядом с профессором, взгляд был тяжёлым и непроницаемым. Её руки всё ещё были красными от верёвки, а кровь на его лице не успела засохнуть. Она не шевелилась с того момента, как связала его. Будто бросала вызов — попробуй ещё хоть раз. Профессор не пробовал. Лука наконец убрал флешку в карман медленным, нарочитым движением. — Мы сдаём всё, — сказал он. — Каждую папку. Каждое фото. Каждую каплю этого зелья. Он больше не спрячется за своим столом. Голос Сейна сорвался: — Он обхаживал студентов. Заставлял их думать, что во всём виноваты они. Лгал им. Ранил их. И люди позволяли. Потому что у него был диплом. Потому что он не выглядел «таким». — Больше нет, — тихо добавил он. И снова тишина. Не громкая — но тяжёлая. Они все обернулись. Профессор, привязанный к ножке стола, в крови и дрожи, поднял на них взгляд. Будто надеясь на сочувствие. Будто рассчитывал, что старые уловки ещё сработают. Никто не дрогнул. Никто не отвёл взгляда. Больше никогда. Тишина тянулась. Густая. Безжалостная. И тогда профессор сорвался. — Вы, самодовольные щенки! — завопил он, голос ломался, кровь пузырями выступала на губах. — Думаете, это делает вас героями? Вы разрушили всё — всё, что я построил!Мою репутацию, мою карьеру! Он рванулся в верёвках — запястья истёрты, лицо искажено яростью и отчаянием. — У меня был контроль… У меня был порядок! Всё было нормально, пока он… — глаза вспыхнули. — Если бы этот маленький провокатор… если бы ваш хитрый дружок не вел себя так…! Мизи рванулась вперёд, но Хёнву схватил её за плечо. Она остановилась, дрожа от ярости. — Я давал ему внимание, я делал его особенным, — выплюнул профессор. — Он сам этого хотел. Не лгите себе. Если бы он… если бы он не улыбнулся мне вот так — ничего бы не случилось! Лука двинулся. Он пересёк комнату молча, не спеша, не шумно — просто внезапно оказался рядом. Его глаза были холодны. Смертельно спокойны. Золотые, словно нимб, но в них горело нечто гораздо страшнее света. Без слов Лука прижал два пальца к шее и плечу мужчины — и точным, быстрым движением повернул. Профессор вздрогнул, глаза распахнулись — и он рухнул, как марионетка с обрезанными нитями. Без сознания. Наконец-то замолчал. Лука даже не посмотрел на него, отступая назад. — Очнётся, — сказал он мягко. — В тюрьме. Никто не ответил. Говорить больше было нечего. Они двигались быстро. Папки. Флешка. Фото. Флакон. Всё собрано. Всё учтено. Доказательства всего, что он пытался скрыть. Они не просто рушили его жизнь. Они собирались передать её — по куску, по уличающему обрывку — в руки тех, кто доведёт дело до конца. Он больше никогда не выйдет на свободу.***
Они всё ещё сидели под деревом, когда это случилось. Мир вокруг словно застыл — шелест листьев стих, ветер приостановился — будто сама природа знала, что сейчас что-то важное сломается. Ветки замерли. Облако заслонило солнце. Даже время, казалось, задержало дыхание. Тилл не отпустил Ивана. Даже когда дрожь схлынула, даже когда самые горькие слёзы впитались в ткань его рубашки, рука Тилла всё ещё лежала на плечах парня. Неподвижная. Упрямая. Защищающая. Будто если отпустит хоть на секунду, всё разорвётся безвозвратно. Иван прижался к нему, обессилено и расслаблено в послевкусии боли, его вес доверчиво опирался на бок Тилла. Глаза были полуприкрыты, ресницы всё ещё слипшиеся от слёз. Дрожь прошла, но он так и не заговорил. Сидел молча — слишком молча — это была не тишина, что успокаивает, а тишина, что тлеет. Как рана, которой нужен воздух. И именно в этой тишине — тёплой, но хрупкой — осталось место всему, что Тилл так и не сказал. — Мне нужно кое-что тебе сказать, — прошептал он. Его голос был низким, ободранным, будто гравий после шторма. В нём проскальзывала надломленность — не колебание, а скорее тяжёлое, сбившее ощущение, что правда уже давит изнутри. Иван чуть шевельнулся. — Хорошо. Глаза Тилла опустились на его ладони. Раскрытые. Лежащие на коленях, словно ожидая, что в них что-то положат — или заберут. — Я… — он покачал головой. — Я был таким тупым. Иван моргнул, медленно, растерянно. — Ты не… — Нет. Дай мне договорить. Тилл повернулся к нему, ровно настолько, чтобы встретиться взглядом. Его рука скользнула и мягко легла на предплечье Ивана, будто удерживая не только его, но и себя. — Я был тупым, — повторил он уже тише. — Слепым. И трусом. И я так долго делал вид, что сам перестал понимать, что чувствую на самом деле. Он грубо провёл рукой по своим волосам, будто слова причиняли боль. — Я говорил себе, что люблю Мизи, — признался он. — Изо всех сил пытался заставить это быть правдой. Говорил всё, что положено. Улыбался, когда нужно было улыбаться. Думал, если сосредоточусь на ней достаточно сильно — это заглушит тебя. Иван застыл. Не просто застыл — опустел. Будто из него вышибло воздух, и он ждал, когда тот вернётся. — Но всё это время в моём сердце был ты, — продолжил Тилль, голос теперь дрожал. — И это пугало до смерти. Потому что ты всегда был… светом. Сияющим так, что я не знал, как смотреть. Добрым тогда, когда не обязан был. Смелым, даже когда сам рушился. Безрассудным. Прекрасным. Он произнёс это слово, и оно не показалось чужим на его языке. Оно было правильным. Запоздавшим, но верным. — Настолько прекрасным, что я не знал, как прикоснуться. Его дыхание сорвалось, тихо, надломленно. Иван не ответил. И не отвернулся. Он просто смотрел — широко распахнутыми глазами, с лицом, где не отражалось ничего определённого, и губами, чуть приоткрытыми, словно он забыл, как дышать. Но его пульс — Тилл чувствовал его под пальцами, там, где рука всё ещё лежала на его предплечье. Он бился. Слишком быстро. Гораздо быстрее. Что-то внутри этой тишины изменилось. И никто из них не осмелился пошевелиться. Пока что. В голове стоял шум. Оглушительный, электрический, как жужжание напряжения за глазами. Грудь сжимало — слишком сильно — так, будто воздух не мог пробиться внутрь, будто что-то огромное навалилось на рёбра и не отпускало. Слова уже были здесь — я люблю тебя, Иван — настоящие, обнажённые, живые, висящие между ними, как искра, готовая вспыхнуть. И Иван не мог поверить. Физически не мог. Потому что годами он жил с болью, любя Тилла в одиночестве. Он построил всю свою жизнь вокруг тихой агонии невзаимной любви. Вокруг уверенности, что сколько бы он ни отдавал, как бы ярко ни горел — сердце Тилла никогда не обратится к нему. Не так. Он глотал эту правду каждый день, как яд, размешанный в утреннем чае. Оттачивал каждую улыбку, каждый смех, каждое небрежное «Всё хорошо, правда» с точностью человека, который пытается не истечь кровью перед тем, кто его ранил. Потому что он верил — он знал — Тилл никогда не увидит в нём того же. И услышать это сейчас? Получить самое заветное, брошенное перед ним, словно подарок, который ему не позволено распаковать? Его губы приоткрылись, но звука не вышло. Горло пересохло. Мысли кричали. Это неправда. Ты спишь. Ты ошибаешься. Не верь. Не надейся. Сердце билось бешено, предавая его. А Тилл всё смотрел на него — и в его глазах уже не было сомнения. Только открытость. Только обнажённость. И впервые Иван увидел всё. Всё до конца. Любовь. Страх. Раскаяние. Желание. — Иван? — снова сказал Тилл, почти шёпотом. Голос дрогнул. Будто он боялся, что молчание означает нет. — Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Иван моргнул. По щеке скатилась слеза, прежде чем он успел её остановить. Ещё одна. Он вдохнул — резко, поверхностно. Будто это причиняло боль. Моргнул снова, и слёзы потекли непрерывным потоком. Его дыхание сбилось, дрожащее, с каждым вдохом словно с боем пробивалось сквозь грудь. Он не мог этого вынести. Не мог принять. Грудь сжимало, голову ломило. И когда голос всё же прорвался — он был маленьким, надломленным, до боли обнажённым: — Это… это жестоко. Тилл замер. В глазах мелькнула паника, а сердце сбилось с ритма. — Иван? Что случилось? Что ты имеешь в виду? Иван замотал головой, пытаясь дышать сквозь хаос в груди. Но слова срывались, слишком резкие и рваные: — Это… это слишком. — его голос надломился. — Я… я не могу… не могу… поверить, — смех, рваный и пустой, сорвался с его губ — и тут же раскололся во что-то гораздо хуже. В рыдание. Судорожное, отчаянное, удушающее. Всё его тело будто тонуло, словно всё, что он знал о себе, внезапно вышло из-под контроля. — Я… я не знаю, реально ли это, — прошептал Иван. — Я не знаю, сплю ли я, или это всё ещё то чёртово зелье… будто оно заставляет меня видеть то, чего нет, — он снова рассмеялся, но смех был горьким, ломким, распадающимся о сжатую грудь. — Я… я просто так устал желать то, чего никогда не будет, — пробормотал он, глядя на Тилла с усталостью и неверием. — Я думал, мои чувства пустые. Что они эгоистичные… потому что кто вообще захочет меня? Кто вообще сможет любить такого, как я? Голос дрожал, каждое слово било по собственной душе. Сердце Тилла сжалось. — Иван… — выдохнул он и потянулся к нему, но Иван чуть отпрянул, будто сама реальность — то, что только что сказал Тилл — была непереносимой. Тишина повисла тяжёлым грузом. Плечи Ивана дрожали от беззвучных рыданий, дыхание сбивалось, он тщетно пытался обуздать бурю внутри. Но не мог. Сознание не поспевало за реальностью сказанных ему слов. — Я не верю, — прошептал Иван, голос сорвался, стал ещё тоньше, ломче. — Я не верю тебе. Не могу. Это слишком… слишком хорошо, чтобы быть правдой. Почему ты… тылюбишь меня? Почему вообще кто-либо? И в этот миг всё рухнуло. Плотина внутри треснула, и сердце будто перестало биться, выплёскивая всё наружу в этих разорванных, душащих рыданиях. Единственное, за что он мог уцепиться, — страшная мысль, что это всего лишь жестокий сон. Тилл не двинулся. Замер, сжимая и разжимая кулаки, глядя, как Иван разваливается на глазах. Внутри всё горело от ярости, от боли, от чего-то ещё, тёмного и страшного — что пугало его. Глубоко внутри он знал: вина была на нём. Это он заставил Ивана усомниться в себе. Это он позволил ему поверить, что тот недостоин, что его мало. Грудь Тилла стянуло, тяжесть его собственных поступков давила, будто тысяча тонн. Но он не собирался позволить этому сломать Ивана. Не сейчас. Не так. — Иван, хватит, — голос его прозвучал резко, но под этой резкостью пробивалось другое — срочное, настойчивое. — Ты слушаешь меня? Лицо Ивана, залитое слезами, скрывалось в ладонях, плечи дрожали от неукротимых рыданий. Тилл больше не мог этого выносить. — Я люблю тебя, — сказал он твёрдо, каждое слово было пропитано уверенностью. — Я люблю тебя, Иван, — голос его стал громче, сильнее. — И ты должен перестать думать так. Иван замотал головой, всё ещё утопая в водовороте мыслей. — Я не заслужил. Я… — Я люблю тебя, — голос Тилла разрезал его протесты, как раскалённый нож по воску. Он протянул руку, положил ладонь на плечо Ивана, заставив поднять взгляд. Заставив увидеть. Тилл тяжело дышал, грудь ходила ходуном от слов, которые он держал в себе слишком долго. Он смотрел на Ивана так, словно больше ничего в мире не существовало, кроме этой секунды, кроме этого сломленного парня перед ним. — Я был чертовски глуп, понял? — голос его был хриплым, но глаза не отрывались от Ивана. — Я был настолько пиздецки туп, что позволил тебе поверить во всё это дерьмо,— голос смягчился, но гнев всё ещё жил в нём, как шторм за горизонтом. — Ты достаточен. И ты заслуживаешь. Всегда заслуживал. Я… — его голос дрогнул, но он сглотнул, выравниваясь. — Прости. Прости, что заставил тебя думать, будто ты недостоин. Иван уставился на него, губы дрожали, он всё ещё пытался подобрать слова, всё ещё пытался возразить, но Тилл не собирался этого слушать. Он приблизился, мягко сжал лицо Ивана рукой, заставляя его смотреть прямо в глаза. Взгляд Тилла был невыносимо пронзительным. — Я люблю тебя. Я люблю тебя, — повторил он, и в каждом слове становилось всё больше настойчивости. — И я не позволю тебе разрушать себя этой чепухой. Не сейчас. Никогда. Иван раскрыл рот, чтобы ответить, но слова застряли на языке, всё тело задрожало от силы и неподкупной убеждённости, исходившей от Тилла. Тилл покачал головой, взгляд его не дрогнул. — Нет. Ты не скажешь этого. Ты не станешь сидеть здесь и твердить, что ты ничего не стоишь. Я люблю тебя. Я люблю тебя. И я никуда не уйду. Иван попытался отстраниться, тело само отозвалось на привычный страх, но Тилл не позволил. Он удержал его, слегка сжав подбородок, большим пальцем едва касаясь щеки — мягко, но твёрдо, не давая исчезнуть, не давая отступить. — Я люблю тебя, — повторил Тилл, теперь уже тише, низким, почти интимным голосом, как клятву. — Мне плевать, насколько всё это запутано или насколько испорченным ты себя считаешь. Я рядом. И я не уйду. Ты слышишь? Иван моргнул, в глазах ещё блестели слёзы, но дыхание стало чуть ровнее, ведь борьба внутри ослабевала. Не исчезла совсем, но слова Тилла начинали проникать внутрь, хотя бы понемногу. — Я люблю тебя, — снова сказал Тилл, теперь мягче, как молитву, и нежно обхватил его лицо обеими руками, большим пальцем стирая последние слёзы. — И спорить со мной ты не будешь. Больше не будешь. И впервые Иван не оттолкнул его. Он просто остался, грудь ещё вздрагивала от разорванных рыданий. Его взгляд метался между глазами Тилла, застряв в той самой необузданной, пронзающей силе. Тилл, со своей резкостью и упрямством, сумел пробиться сквозь стены. Он не собирался сдаваться. Не сейчас. Никогда. И Иван, впервые за долгие годы, начал в это верить. Иван дрожал, ошеломлённый, пока слёзы катились, как волны. Он не пытался их стереть. Просто сидел, трясясь, дыхание сбивалось, каждое вдыхание будто наталкивалось на что-то тяжёлое в груди. Но на этот раз это было не неверие и не отрицание. Это была надежда. Слишком много надежды. Всё сразу. Слишком внезапно, слишком страшно — аж до боли. — Ты не знаешь, — прошептал Иван, голос тихий, но надорванный, словно обожжённый по краям лист бумаги. — Ты не знаешь, как долго я ждал этих слов. Он сглотнул, кадык дёрнулся. — Как долго я хотел тебя. Не образ, который я придумал в голове. Не иллюзию, за которую цеплялся. Просто… тебя. Его губы дрогнули, поднялись в улыбке — слишком влажной и шаткой, чтобы назвать её настоящей, но искренней в своей болезненной теплоте. И в этой улыбке — в её беззащитной, оголённой правде — сердце Тилла треснуло. — Я засыпал ночами, — продолжал Иван, голос креп, хотя всё ещё дрожал.— Уговаривая себя, что ничего страшного, если ты не почувствуешь того же. Что я смогу жить с этим. Что мне хватит просто быть рядом — смотреть на тебя со стороны, ловить крохи внимания, словно голодный пёс. Он тихо рассмеялся. Сломленно. Звук вышел больше похожим на рыдание, чем на радость. — Я запоминал каждую мелочь, как подарок. Взгляд. Лёгкий толчок. То, как ты ворчал на еду в столовой или засыпал на занятиях, — он вытер глаза тыльной стороной ладони, будто раздражённый на самого себя. — Жалко, да? Как легко я соглашался на такие крохи. Он чуть отвернулся, голос стал хриплым. — Но тогда это не казалось крохами. Это было всем. Будто я выиграл в лотерею, просто находясь рядом с тобой. И даже если это было безответно, даже если бы ничего никогда не изменилось, я думал, что смогу с этим жить. Тилл приоткрыл рот — может, чтобы возразить, может, чтобы снова дотянуться до него, — но Иван ещё не закончил. — А потом… — его голос сорвался остро, как рана. — Потом, когда он сказал, что может сделать зелье постоянным, я… Он судорожно вдохнул, плечи снова начали дрожать. Руки сжались на коленях, будто он пытался удержать себя. — Мне было так страшно, Тилл. Тилл застыл, у него дыхание перехватило. — Что? Что значит постоянным? Иван встретился с ним взглядом. Его глаза блестели от слёз, ещё не упавших, но теперь в них была решимость, мрачная ясность. — Он сказал… — голос Ивана почти сорвался на шёпот. — Он сказал, что если я поцелую кого-то. Первого человека, которого увижу. В любой момент за эти семь дней… Дыхание сбилось. — Это закрепилось бы. Навсегда. Навсегда — слово повисло в воздухе, как проклятие. Как клеймо. Рот Тилла раскрылся в ужасе. Но Иван продолжал, тихо, словно слова сами вытекали, пока он не мог их остановить. — Я не хотел этого. Не если это не было по-настоящему. Не если это значило… не тебя. Иван опустил взгляд в траву, стиснув челюсть, пальцы впились в край рукава, будто он мог удержаться этим усилием. — Он сказал, что поцелует меня в полночь, — пробормотал он, и в каждом слове звенела горечь, как яд. — Сказал, что так всё станет окончательным. На мгновение всё застыло. Ни птиц. Ни ветра. Даже насекомые будто задержали дыхание. Сам воздух замер — ошеломлённый, оглушённый тишиной. У Тилла всё внутри оборвалось, желудок скрутило, к горлу подступила тошнота. — Полночь… — эхом выдохнул он. Его взгляд метнулся к горизонту — было уже почти шесть. — Ты хочешь сказать… если бы кто-то… если бы кто-то… — слова захлебнулись, в груди сталкивались ярость и ужас. — Блять. Иван сухо, надломленно рассмеялся. Смех застрял в горле, словно осколок. — Да. Если бы я поцеловал кого угодно. Даже случайно. Даже если не хотел… магия закрепилась бы. Он повернулся к Тиллу, глаза опустели от тяжести того, что едва не случилось. — Я любил бы их вечно, — сказал он сломленным голосом. — Против своей воли. Кулаки Тилла сжались так, что побелели костяшки. — Этот ублюдок хотел тебя запереть… — И почти сделал это, — криво усмехнулся Иван. — Он собирался дождаться, пока я устану. Запутаюсь. Он сказал, что сделает это «милосердно». Будто оказывает услугу. Тяжёлая тишина легла на них, как мокрое одеяло — душная, вязкая, не дающая вздохнуть. Тилл дрожал. Не только от ярости. От страха. Холодного, настоящего, до самых глубин. Потому что он видел это — каждую возможность, что могла украсть Ивана. И то, насколько близко они были к этому. Голос Ивана прозвучал тихо, хрипло, обнажённо, словно стёрся до последнего слоя: — Если бы я поцеловал Луку… или Сейна… Хёнву, или кого-то ещё… Если бы кто-то просто оказался эгоистом, или отчаявшимся, или просто ошибся… — Тебя бы не было здесь, — закончил Тилл, голос был низким, срывающимся от эмоций. — Не по-настоящему. Ты бы был их. Иван медленно кивнул. — А я всё равно был бы влюблён. Только не в тебя. Это и стало ударом. Это и раскололо Тилла изнутри. Что-то в нём треснуло — потому что он мог это представить. Мог почувствовать эту потерю в костях, в крови, в каждом застрявшем вдохе. Смех Ивана, его глаза, его привычки — всё это обращено к другому. И не потому что он хотел. А потому что его украли. Тилл потянулся к нему — не спеша, не чтобы присвоить, а как тонущий тянется к берегу. Сначала пальцы осторожно коснулись запястья Ивана, потом медленно поднялись и легли на его лицо. Ему нужно было почувствовать его. Убедиться, что Иван всё ещё здесь — всё ещё его, всё ещё выбирает его. — Ты никого не поцеловал? — спросил Тилл, почти шёпотом. — Ты не…? — Нет, — ответ Ивана был мгновенным. Лёгкий отрицательный кивок — твёрдый, несмотря на дрожь в голосе. — Не мог. Не стал бы. Даже когда думал… даже когда думал, что ты меня не любишь. Он выдохнул прерывисто. — Я не мог. Потому что это был не ты. Тилл резко вдохнул, боль в груди вспыхнула так ярко, что перед глазами потемнело. И он прижал Ивана к себе — к теплу своей груди, к безопасности своих рук, держал его, как нечто, что нельзя заменить. Потому что так и было. Иван не сопротивлялся. Он беззвучно склонился в его объятия, будто единственное место, что осталось ему в мире, было здесь — у Тилла. Они оставались в этом положении очень долго. Солнце опустилось ниже, раскрасив небо медленными мазками фиолетового и золотого. Мир продолжал вращаться, не замечая. Но под старым деревом, в этом кармане тишины, они были недосягаемы. Защищены. Тилл прошептал что-то в волосы Ивана — пока что не обещание, но что-то мягкое, настоящее, осязаемое. И Иван позволил глазам закрыться. Потому что, хоть он и был измотан, хоть и дрожал, хоть и последствия ещё гудели в нервах — он сделал правильный выбор. Он не вцепился в иллюзию. Он не выбрал безопасность. Он выбирал Тилла. Каждый раз. Даже когда это было больно. Даже когда думал, что это никогда не будет взаимным. Даже когда это почти убивало его. И теперь — теперь, может быть — он больше не будет один. Тилл чуть отстранился, чтобы увидеть лицо Ивана. Его большой палец скользнул под глазом, ловя одинокую слезу. Руки были тёплыми, удерживающими в реальности. Но выражение лица… Господи, оно было изломанным, разбитым. — Я причинил тебе боль, — сказал Тилл почти неслышно. — Боже, я так сильно тебя ранил. Иван моргнул, глядя на него широко раскрытыми глазами, но Тилл не остановился. Не мог. — Я годами отмахивался от тебя. Смеялся над тем, как ты смотрел на меня. Держал тебя рядом, как запасной свет, к которому можно протянуть руку, когда вокруг темно. Он сглотнул, кадык дёрнулся. — Я видел это — видел всё. И делал вид, что не замечаю. Позволял тебе думать, что ты всё выдумал. Иван задержал дыхание, но Тилл продолжал, взгляд его был прикован к нему. — Я боялся. Я был трусом. И вместо того чтобы признать это, я обращался с тобой как с чем-то второстепенным. Как с сетью безопасности. Как с чёртовой тенью. Он провёл рукой по волосам, теперь уже дрожа. — Если бы я мог вернуться назад, я схватил бы себя прошлогоднего за шиворот и ударил бы об стену. Заставил бы его увидеть тебя. Заставил бы, чёрт возьми, очнуться. Иван выдохнул удивлённый смешок — шаткий, сквозь слёзы, — но Тилл не улыбнулся. Его глаза, сияющие зелёно-голубым, были смертельно серьёзны, а челюсть сжата. — Нет. Я серьёзно, — сказал он ровно. — Я бы вышиб из того идиота всё дерьмо. Разбил бы каждое заблуждение в его тупой башке. Как он вообще посмел смотреть на тебя и не видеть тебя? Смех Ивана угас, сменившись ошарашенной тишиной. Его выражение растаяло в чём-то нежном. И болезненном. Потому что впервые Тилл не прятался за шутками и уходом от ответа. Он не просто извинялся — он признавал всё. Каждую тихую, жестокую мелочь. Каждый миг, когда Ивана заставляли почувствовать себя маленьким. Губы Ивана задрожали, глаза расширились в неверии. Но Тилл не остановился, потому что он должен был. — Я не заслуживаю тебя… — начал он, потом резко осёкся, стиснув челюсть. — Нет. Не так. Он твёрдо покачал головой. — Я сделаю так, чтобы заслужить тебя, — сказал он яростно. — Я знаю, что ничто не сможет искупить то, как я с тобой обращался. Годы, в которые я позволял тебе думать, будто ты недостаточен. Будто тебе хватает этих крох. Это из-за меня. Это моя вина. Он снова обхватил лицо Ивана ладонями — мягко, но с тяжестью всего того, что не успевал выговорить. — Но я клянусь тебе, Иван, я проведу всю эту жизнь — и следующую, и последующую — исправляя это. Я дам тебе каждую мелочь, каждую глупую мечту, что ты когда-либо хотел, и больше. Он наклонился ближе, их лбы почти соприкоснулись, глаза прожигали друг друга. — Я люблю тебя, — прошептал он, как клятву. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Каждое слово звучало тяжелее предыдущего — словно он вшивал их прямо в кожу Ивана. Словно если повторить это достаточно раз, то можно переписать прошлое. Стереть годы, в которые Иван считал себя ненужным. Рот Ивана приоткрылся, но звука не вырвалось. Тилл улыбнулся — мягко, неуверенно — и прижал свой лоб к другому. — Это всё, что я могу сказать сейчас. У меня нет правильных слов — у меня их, чёрт возьми, никогда нет. Но это? Эти слова я знаю. Тебя. Я люблю тебя. И впервые Иван плакал не от страха. Он плакал, потому что это было по-настоящему. Трава за их спинами зашуршала, и Тилл инстинктивно повернулся, прикрывая Ивана, хотя шаги не были ни поспешными, ни враждебными. Они были знакомыми. Первым тишину нарушил Хёнву. — Вот вы где, — сказал он с притворным раздражением, отодвигая ветку. — Вам обязательно убегать в какое-то живописное место каждый раз, когда хотите поговорить? Его рубашка была измята, возле воротника виднелась красноватая полоса. За ним появился Лука, отряхивая землю с костяшек, а следом — Сейн и Мизи. Последняя вытирала локоть изящной салфеткой, будто только что пролила виноградный сок на чайной вечеринке, хотя тёмное пятно выглядело совсем не невинно. У Сейна челюсть была напряжена, возле губ размазана кровь, он выглядел так, словно лишь недавно остыл. А Суа? Суа пришла последней — со скрещенными руками, спокойная, как всегда, только рукава закатаны, и выражение лица — непроницаемое. Иван моргнул в растерянности. — Подождите… с вами всё в порядке? Что случилось? Профессор… Воздух изменился. Незаметно, но мгновенно. Словно открыли дверцу морозильника. Золотисто-бледные глаза Луки сузились — острые, опасные, даже когда его голос звучал мягко, спокойно, вежливо: — Забудь. Всё улажено. — Но… — нахмурился Иван. — Нет! — перебила Мизи звонко и слишком уж бодро и улыбнулась. — Это больше не твоя проблема. Не думай о нём. Ни капли. Сейн кивнул, сжав губы. — Ты в безопасности. Это единственное, что важно. — Но если он… Суа лишь посмотрела на него. Без слов. Прямой, холодноватый, но не злой взгляд — такой, что Иван сразу закрыл рот. Это не было жестокостью. Это было защитой. Яростной в своей неподвижности. Иван перевёл взгляд на них всех — на синяки, ссадины, на тихую злость, которая ещё не улеглась. И понял: они не отмахивались. Не пытались приуменьшить. Они защищали его. Не потому, что считали слабым — а потому что любили настолько, чтобы взять весь груз на себя. В груди кольнуло. — …Спасибо, — прошептал он. Последней подошла Хёна — её обычная дерзость слегка приглушилась, но не исчезла. Она с усталым вздохом опустилась рядом на траву, откинулась на ладони, и взгляд её скользнул по Ивану, словно она пересчитывала невидимые синяки. — Ты нас до смерти перепугал, знаешь ли, — пробормотала Хёна, а потом добавила, пытаясь разбавить атмосферу: — В следующий раз, когда решишь вляпаться во что-то мутное, хоть драматическую записку оставь. Мы тогда ворвёмся быстрее. Иван выдавил сквозь слёзы улыбку: — Буду иметь в виду. Хёна не улыбнулась в ответ — не совсем. Но слегка толкнула его щиколотку ногой, легко и успокаивающе. — Вот и хорошо. И на миг, под убывающим небом и в шелесте листвы, он понял — он больше не один. У него были они. Каждый из них: громкий, саркастичный, вспыльчивый, преданный. Когда группа наконец устроилась, Хёнву поднял взгляд к ночному небу и пробормотал: — Подождите… это ведь всё ещё шестой день, да? Все замерли — а потом одновременно застонали. — Прекрасно, — буркнула Суа. — Значит, Иван ещё целые сутки будет ходячей катастрофой.
