Drenched
22 августа 2025 г., 19:54
Примечания:
Прим.автора: День 6 — 22:02
Тилл мерил дорогу шагами.
Снова. До сих пор. Уже три часа подряд.
Тротуар перед домом Ивана, казалось, выучил его шаги наизусть. Взад-вперёд. Споткнуться об одну и ту же ямку. Обратно. Кроссовок зацепился за камень, он пошатнулся — руки взметнулись в свете луны, которая глядела на него, будто он идиот, — и едва удержался на ногах, вцепившись в ржавые перила у ворот. Ещё несколько шагов, поворот, снова та же трещина в асфальте, и приглушённое ругательство сквозь зубы, когда он чуть не впечатался лицом в землю уже в седьмой раз за вечер.
— Да блять, — пробормотал он, уткнувшись лицом в рукав худи. — Соберись.
Он поднял взгляд на тёмные окна квартиры Ивана. Ни огонька. Даже тусклого света из ванной.
Иван, скорее всего, уже спал — и правильно делал. После всего, что произошло сегодня.
После того профессора.
После того, как этот мерзавец попытался извратить доверие Ивана и увести его.
Тилл отправил его домой, задержав руку на его плече дольше, чем стоило, стараясь не выдать, как его самого трясло. Иван был уставшим. Бледным. И всё равно улыбался — глупо, мягко, делая вид, что не боится.
— Я буду в порядке, — сказал Иван. — Мне просто нужно отдохнуть. Ты ведь останешься, да?
И Тилл — уже на грани развала — смог только кивнуть.
Он торчал здесь с самого заката, а теперь луна стояла высоко, улица вымерла — лишь он, фонарь с тихим жужжанием над головой и его абсурдное количество нервов.
Было уже за десять вечера. Иван определённо спал.
А значит, Тилл слонялся тут, как влюблённый енот, больше трёх часов. Он сам отправил Ивана домой, чуть ли не заставил лечь после всего, что произошло с тем психованным профессором. И вот он здесь — худи наполовину расстёгнутое, волосы растрёпаны ветром, кроссовки в грязи от бесконечного хождения — и в ладони, сжатой до липкого пота, маленький серебряный ключ, словно Святой Грааль.
Он снова посмотрел на него, на холодный металл, вдавившийся в его руку.
Иван отдал ему его. Сам. Без колебаний, без лишних слов. Просто… протянул с той нелепо мягкой улыбкой, от которой у Тилла сердце неизменно сбивалось с ритма.
— С тобой всё будет нормально? — спросил Тилл, не решаясь отпустить руку Ивана.
— Мне просто нужно поспать, — мягко ответил тот, уже шаря в кармане. — И… вот.
Ключ. Маленький, самый обычный, с подвеской в виде старенького пластикового щенка — такого, что можно выиграть в автомате с игрушками в захудалом игровом зале. Потрескавшийся от времени. С облезшими глазами. Совершенно в стиле Ивана.
— Используй, если понадобится, — сказал он, протягивая его с таким искренним выражением лица, таким непонимающим, какое значение это имело, что у Тилла на миг перехватило дыхание. — Ты всегда здесь желанный гость.
Руки Ивана были тёплые, но уверенные, когда он вложил ключ в ладонь Тилла. В этом не было никакой торжественности — только тихая, до костей пробирающая искренность в его глазах. Что-то уязвимое, доверчивое и до боли типично ивановское.
— На всякий случай, — пробормотал он. — Если захочешь зайти. Я хочу, чтобы он был у тебя.
Тилл стоял ошеломлённый. Рот приоткрывался. Захлопывался. В голове — сплошной шум, будто радио без сигнала.
Он смотрел на ключ так, словно тот был сделан из стекла и звёзд.
Ты… ты правда так мне доверяешь? — хотелось спросить ему. — После всего? После того, как я годами был полным идиотом?
Но Иван только улыбнулся. Тихо, мягко. И только для него.
Он вовсе не собирался им пользоваться.
Собирался пойти домой. Дать Ивану пространство после всего. Но когда дошёл до своего дома — просто… не смог усидеть. Не смог отдохнуть. Не смог думать ни о чём, кроме Ивана.
А вдруг ему приснится кошмар?
А вдруг снова нахлынет стресс?
А вдруг — не дай бог — он проснётся один и снова пойдёт бродить?
И вот Тилл снова оказался у дома Ивана. Шагая по кругу.
Часами.
Он ходил туда-сюда, как нервный енот в клетке. Бормотал себе под нос. Дёргался от каждого шороха. Сжимал ключ так крепко, что тот оставил отпечаток на ладони.
— Ладно, может, просто проверю, горит ли свет, — сказал он себе в 8:30 вечера.
Потом:
— Может, просто немного посижу здесь. Ничего страшного.
К девяти:
— Может, поднимусь по лестнице. Но ключ использовать не буду. Просто… побуду рядом. На всякий случай.
Ровно в десять вечера он стоял перед дверью Ивана, дрожа от тревоги, вины и невыносимого желания быть рядом. Убедиться, что с ним всё в порядке.
Теперь, спустя часы, Тилл всё так же стоял на этой ступеньке, с ключом в ладони, обдумывая свои жизненные решения.
— Господи, — пробормотал он, протирая лицо руками. — Он дал мне ключ. Будто это нормально. Будто я не последние два года вёл себя полным идиотом каждый раз, когда он просто улыбался.
Он то сжимал ключ, то разжимал ладонь. Словно не мог решить, хранить его как сокровище или раздавить, настолько недостойным себя чувствовал. На нём была простая пластиковая бирка — выцветшая, слегка треснувшая, с наклейкой щенка. Настолько по-ивановски, что Тиллу чуть не захотелось расплакаться.
— Я не заслуживаю этого, — сквозь зубы прошептал он.
Затем лицо его перекосилось, словно сама мысль причиняла физическую боль.
— Нет. Нет, больше я так не буду.
Он снова поднял взгляд на окно — тёмное, спокойное, не тронутое бурей, всё ещё крутившейся в его груди.
— Я заслужу. Я обязательно заслужу, — сказал он тише. А потом, более горько:
— Даже если мне хочется вернуться назад и выбить всё дерьмо из… ну, из себя.
Он почти видел перед собой того старого себя — тупого, слепого, отмахивающегося от Ивана, когда тот задерживался рядом в коридорах, игнорирующего, как сердце учащалось от его смеха, отталкивающего каждый значимый момент дурацкой шуткой или раздражённым ворчанием.
— Я должен был понять, — прошептал он, снова зашагав, но медленнее. — Должен был увидеть, что всё это время было прямо передо мной.
Он застонал, театрально, приглушённо:
— Я ужасен. Буквально ужасен. Если бы я мог вернуться назад, я бы врезал себе. Нет, правда. Я бы пнул себя. С балкона. На шипы.
Он развернулся на каблуках и снова зашагал, теперь уже размахивая ключом в воздухе и разговаривая с пустотой.
— Типа: "О, да, Тилл, отличная идея — игнорировать единственного человека, который был рядом всегда . Блестяще. Просто делай вид, что он только твой лучший друг. Потому что именно так и поступают нормальные люди, когда тайно влюблены в кого-то…" — он издал сдавленный звук и пнул беззащитный камешек, словно тот его оскорбил. — Господи, я ужасен.
Ещё один спотык на той же трещине. Ещё одно едва спасённое равновесие, когда он снова вцепился в ржавые ворота.
— И он всё равно так добр ко мне, — прошипел он, выдыхая в холодный воздух. — Всё равно смотрит на меня так… будто я всё ещё что-то значу. Будто я не этот закостенелый идиот, которому понадобились годы, чтобы понять, что, возможно, закапывать в себе чувства к лучшему другу — это не жизненная стратегия.
Сердце забилось неровно и тяжело, когда он снова взглянул на дверь Ивана.
— Он всегда улыбается этой своей дурацки милой щербинкой, — пробормотал Тилл, голос срывался. — Будто я чего-то стою. Будто я не игнорировал его день рождения в пятом классе, потому что боялся признать, что он мне нравится больше, чем должен. Будто я не притворялся в старшем классе, что Мизи — любовь всей моей жизни, когда на самом деле это была жирная ложь, чтобы не признавать тот факт, что тот, с кем я хотел держаться за руку, был мальчик, что складывал для меня бумажные звёзды и делился своими странными, но до безумия милыми поделками.
Он остановился, просто стоял и сжимал ключ обеими руками, будто силой желания мог передать через него искреннее извинение.
— Иван… — прошептал он. — Ты невероятный, красивый, безумно терпеливый человек. Ты дал мне не просто ключ. Ты дал мне шанс.
Он покачал головой, снова заходил по кругу, уже бешено, вцепившись пальцами в волосы.
— Иван дал мне ключ. Он… он доверяет мне. Всё ещё. После всего этого времени. После всех тех разов, как я отталкивал его. Игнорировал. Относился к нему, будто он не… не был…
У Тилла перехватило дыхание, он замер, прижав ключ к груди.
— …Мне так жаль, Иван, — прошептал он в пустоту. — Ты даже не представляешь, насколько. Но я докажу. Клянусь. В этой жизни и в следующей. Докажу, что могу быть лучше.
И вот снова Тилл — торчит у двери Ивана, как влюблённый идиот на грани того, чтобы разреветься в рукав худи. Стоит, застыв, глядя в никуда, пока в голове крутится целый позорный монтаж воспоминаний: как он рисовал Ивана в парке, в классе, на кухне, в темноте, перед сном, в ресторанах — блять, даже в чёртовой ванной — отчаянно стараясь поймать ту самую прядь волос, что всегда падала идеально, обрамляя его безумно красивое лицо, словно божественная случайность.
Он рисовал Ивана везде. Всегда. С самого детства. Ещё тогда, когда его выворачивало от одного вида брокколи, он уже сидел, сгорбившись над блокнотом, как одержимый гремлин, и рисовал Ивана так, будто от этого зависела жизнь. У него целая библиотеказаполненных тетрадей, спрятанная в укромном углу комнаты. Десятки Иванов. Сотни. Возможно, тысячи.
Как, чёрт возьми, он не понял своих чувств раньше?
Мгновение тишины.
А потом — вдруг — спокойствие разорвалось хаотичным движением: Тилл начал стучать себя по лбу ключом. Легонько. Снова и снова. В такт.
— Ты. Абсолютный. Идиот. Почему. Так. Долго?
Цок. Цок. Цок.
В конце концов он остановился и сполз на ступеньку, застонал, закрыв лицо руками.
— Он, наверное, уже спит. Блин, да конечно он спит, он же через ад сегодня прошёл! Или… или пересматривает всю свою жизнь, потому что кое-кто был эмоционально заклинившим мудаком последние три года!
— Господи, я так влюблён в него, — пробормотал он в ладони.
Он ещё раз поднял взгляд на дверь.
— …Если завтра зелье не выветрится, — пробормотал он уже серьёзнее. — И он снова влюбится в кого-то другого, я, наверное, реально сдохну.
Он не доверял этому дню. Не после вчерашнего. Не после того, как едва не потерял Ивана из-за какого-то извращённого старого ублюдка с комплексом бога и отвратительным вкусом на одеколон. Не после того, как понял, что был влюблён в Ивана годами и не сделал абсолютно ничего.
Если бы ему пришлось ещё раз увидеть, как Иван смотрит на кого-то так — мягко, светло, будто тот повесил на небо луну, — он бы просто взорвался. Вежливо. Тихо. Превратился бы в кучку влюблённого пепла.
Так он и оказался здесь. Ждал. Бродил. Бормотал сам с собой, как безумец.
— Я не отчаянный, — солгал он вслух. — Я просто… защищаю его.
А потом тише:
— Не только из-за зелья. А потому, что я наконец понял, что значит любить правильно. И я хочу каждый день доказывать это ему.
И с этой мыслью Тилл остался сидеть на холодной ступеньке, сжимая ключ в руке, натянув капюшон, глядя в ночное небо — надеясь, молясь и проклиная все свои прошлые версии за то, что они были так болезненно слепы к очевидному.
Он даже не знал, чего ждал — прощения, смелости, знака, может, просто мгновения, когда боль перестанет так громко кричать.
Тилл всё ещё сидел там, не двигаясь с порога Ивана, сгорбившись на холодной ступеньке, похожий на жалкого котёнка в худи. Куртка едва грела в ночном холоде, колени затекли, спина ныла от бесконечной ходьбы, сутулости и бесконечных мыслей. Это было невыносимо.
Но домой он не шёл.
Пока нет.
Не мог. Не тогда, когда грудь всё ещё сжимало, а мозг отказывался замолчать.
Холодный камень будто отпечатался на его джинсах, а ключ от Ивана — тот самый, который он так крепко держал ранее, — теперь лежал в ладони, будто весил тысячу тонн, когда его осенило.
Стоп.
Он моргнул.
Это всё ещё шестой день.
Сердце споткнулось. Потом сбилось с ритма. Потом сделало драматический прыжок прямо в панику.
Он вытащил телефон липкими пальцами, большой палец дрожал, пока он проверял дату, выдохнул раздражённо и сунул его обратно в карман.
Пальцы подёргивались. Глаза медленно расширились. И он снова вытащил телефон, молясь, что ошибся.
Нет.
Шестой день. 22:53.
Оставался ещё целый день.
И ещё несколько минут сегодняшнего.
И полное завтра.
— Блять.
Слово вырвалось хриплым, прерывистым вздохом, больше воздухом, чем звуком. Будто издыхающий шарик.
— Блять.
Всё его тело напряглось, будто его ударило током от ужаса. Он рывком поднялся — слишком резко — и сразу же налетел боком на стену.
Он успел подхватить себя рукой, больно приложившись плечом о кирпичи.
— Ай. Отлично. Великолепно. Заслужил.
Он снова уставился в телефон, будто мог заставить его изменить цифры.
Шестой день. Шестьдесят семь минут до седьмого дня.
Он чувствовал, что вот-вот взорвётся.
Ещё. Один. День.
Он резко вскочил снова. Слишком быстро. Чуть не запутался в собственных ногах. Мир пошатнулся. Или это был просто страх.
Потому что он помнил — слишком хорошо помнил — какими были эти шесть дней.
Шесть дней смотреть, как глаза Ивана наполняются обожанием… для всех, кроме него.
Шесть дней, когда Иван раздавал свою нежность, мягкие улыбки, нелепую щенячью любовь — тем, на кого укажет зелье с утра.
Шесть дней, когда Тилл улыбался сквозь сжатые зубы, засовывал свои чувства в подвал души и уговаривал себя, что всё в порядке. Всё в порядке. С ним всё в порядке.
Нет. Не в порядке.
Никогда не было в порядке.
Он был человеческим эквивалентом мокрого полотенца, брошенного в угол и пускающего грибы, пока он сидел в отрицании.
Но теперь?
Теперь, когда он наконец признался? Когда сказал это вслух — Ивану, вселенной, себе? Что он любит Ивана. Что он хочет его. Что он устал притворяться иначе?
Как, чёрт возьми, ему пережить ещё один день?
Ещё один день, когда Иван проснётся и будет смотреть на кого-то так, будто это его целый мир, — в то время как Тилл хотел быть этим миром, хотел быть первым и последним именем на его губах, причиной его улыбок, тем, к кому он тянется, кого касается, как будто это его собственность?
Нет. Нет. Нет-нет-нет-нет—
Он схватился за голову и застонал, как герой трагического фильма.
— Я не выдержу. Я буквально — физически — не выдержу.
Он снова начал метаться взад-вперёд, быстро и судорожно.
— А если это будет какой-то случайный прохожий? А если почтальон? А если Лука? Господи, а если опять этот снисходительный ублюдок?
Он рухнул драматично на дверной косяк, уставившись в небо, будто звёзды лично его предали.
— Это карма. Возмездие за все те разы, когда я отворачивался от того, что он давал мне так свободно… будто это не было самым драгоценным на свете.
Он прижал лоб к дереву.
— Пожалуйста, — прошептал он. — Пусть он влюбится в меня. Хоть раз. Хоть один раз.
Потому что теперь, когда он узнал, каково это — видеть в глазах Ивана настоящие чувства, настоящую любовь, а не искусственную, одурманенную магией нежность последних шести дней, — он не думал, что сможет снова это потерять.
Даже если это всего лишь ещё двадцать четыре часа.
Особенно потому что это всего лишь двадцать четыре часа.
***
Тилл сидел напряжённо на краю кровати Ивана, полусогнувшись, словно не знал, имеет ли право находиться здесь, или вот-вот сорвётся и убежит. Он выглядел как мокрая крыса из сточных канав, а в комнате тихо раздавался только звук его промокших носков. Он оглядывался по тёмной комнате так, будто ступал босиком по святой земле, незаконно пробравшись в собор. Единственными звуками, помимо скрипа обуви и шороха дождя за окном, было мягкое, ровное дыхание Ивана — спокойное, умиротворённое, совершенно не ведающее о катастрофе, что вилась рядом с ним. Тилл не смел пошевелиться. Иван спал. Спал. И был настолько красив, что Тиллу хотелось уткнуться в подушку и заорать или просто сгореть на месте. Лицо Ивана выглядело несправедливо совершенным даже во сне. Чёрные волосы растрепались, мягко раскинувшись ореолом по подушке. Губы чуть приоткрыты, будто он видел что-то приятное и тёплое во сне. Может, собак. Может, звёзды. Может, свой любимый клубничный милкшейк — тот самый, что он всегда заказывал «с полным сахаром, с горой взбитых сливок и каплей ванили, потому что так вкус получается округлым». Обязательно политый вишнёвым сиропом, узором-спиралью от центра к краю — иначе, по словам Ивана, «это уже не то». Без трубочки, всегда с длинной ложкой — потому что Иван любил сперва снимать сливки сверху, а уж потом добираться до самого коктейля. Тилл заметил, что волосы у него взъерошены сильнее обычного, кудри выбились из своей привычно прямой укладки и теперь мягкими, хаотичными прядями обрамляли лицо. Одна прядка упала прямо между бровей, и Тилл едва удержался, чтобы не убрать её рукой. Щёки чуть розовые, выражение лица умиротворённое в тусклом свете… и губы. Господи, эти губы. Чуть приоткрытые, будто он всё ещё был в середине сна. И ресницы. Боже. Его ресницы. Длинные, пушистые, нелепо красивые. Тилл прищурился. Они вообще настоящие? Он наклонился ближе, чтобы удостовериться. Настоящие. Не нарощенные. Он подался ещё ближе, сдвинув брови в сосредоточенности, и начал считать. Как псих. — Один… два… три… четыре… да что за хрень, — прошептал он, будто считал кольца на стволе священного дерева. — Ты издеваешься? Никому не нужно столько ресниц. Почему это вообще разрешено? Он наклонился ещё сильнее, продолжая считать, как какой-то безумный учёный. — Откуда у тебя их столько, а? Ты — чёртов красавчик-угроза. Иван слегка пошевелился. Тилл замер — сердце ударилось в рёбра так сильно, что он чуть не закашлялся, — но, к счастью, Иван остался спать. Тилл не хотел его будить. Он просто… хотел посмотреть на него ещё чуть-чуть. Убедиться, что Иван здесь. Что он в безопасности. Что он дышит. Что всё в порядке. И, может быть, позволить себе быть немного странным. Совсем чуть-чуть. Он выдохнул, полный недоумения и тоски, и снова откинулся назад, стараясь не потревожить постель. Это было чудо, что Иван вообще не проснулся после всего того беспорядка, что Тилл устроил ранее. —За тридцать минут до того, как Тилл оказался промокшим и ругающимся на небо. Тилл мерил шагами крыльцо у двери Ивана, как беспокойная курица, разрываясь между тем, чтобы зайти, и страхом показаться криповым маньяком — хотя, будем честны, он им уже, по сути, и был — когда его рука нащупала в кармане что-то холодное. Он вытащил это наружу. Запасной ключ Ивана. И, конечно же, что Тилл сделал дальше? Он выронил ключ. Он выскользнул из его дрожащей руки, словно сама судьба над ним издевалась. — Нет, нет, нет– Он с ужасом наблюдал, как ключ звякнул о край лестницы, отскочил, будто в насмешку— И исчез в узкой щели ливневой канализации. Тилл замер. Совсем неподвижно. Уставился в тёмную бездну так, будто ключ вот-вот мог выпрыгнуть обратно из чувства вины. Прошло три полные секунды. А потом он рухнул на колени, как человек, оплакивающий павшего боевого товарища. Ладони вдавились в асфальт. Челюсть сжалась. Бирюзовые глаза распахнулись. — Ебучая… — он оборвал себя на полуслове, ладонью прикрыв рот. Иван спал наверху. Последнее, чего он хотел, — разбудить его собственной тупостью. Вместо этого он зашипел сквозь зубы, пока ярость вибрировала в груди. Он сунул руку в решётку, даже не думая, обдирая костяшки о ржавые края. Бесполезно. Ключ исчез. Навсегда. Он вернул вес на пятки, тяжело дыша, уставившись на канализацию так, будто она предала его лично. На миг ему даже захотелось выдрать всю решётку голыми руками. Половина его разума подталкивала попробовать. Но он лишь согнулся над коленями, бормоча под нос: — …Тупой ключ… тупые руки… тупая гравитация… тупо, тупо, тупо… Он откинулся назад с пустым лицом под тяжестью собственной глупости. — Иван доверил мне всего одну вещь. И я облажался. Где-то наверху ветер прошелестел листьями, словно сама вселенная смеялась. Он зло уставился в небо. — Клянусь богом, если ты ещё и дождь пустишь, я кого-нибудь убью. И, потому что у вселенной безупречное чувство тайминга и страсть к иронии, одна жирная капля плюхнулась прямо на переносицу Тилла. Он моргнул. Медленно поднял голову вверх. Ещё одна капля шлёпнулась на лоб. Потом ещё три — быстрые, острые, оставляющие на рубашке тёмные круги, как предупреждения. А потом, со всей театральной резкостью хлопнувшей двери, небо окончательно сдалось. Вшу-у-у-у-ух. Дождь хлынул ледяной, безжалостной стеной — словно кран, открытый на полную с намерением утопить. Через несколько секунд Тилл уже был промокший до нитки. Его рубашка прилипла к телу, как предательница, джинсы стремительно напитывались водой, превращаясь в тяжёлую, каменную ткань, а седые пряди липли ко лбу, словно водоросли к телу выброшенного на берег утопленника. Он стоял неподвижно, ошеломлённый, с чуть разведёнными руками, будто его тело всё ещё «зависало». И тут— — Да вы, блин, издеваетесь! Он ударил себя. Сильно. Гулкий шлепок разнёсся по пустой улице, и на его бледной щеке вспыхнул розовый след ладони. Потому что, разумеется, он не мог рисковать разбудить Ивана. Не после всего. Не после того ада, из которого парень только что выбрался. Да, Тилл мог быть ходячей шуткой, но уж тихой, спасибо большое. Он вскинул руки к небу, наполовину рыча, наполовину захлёбываясь отчаянием. — Я потерял ключ. Костяшки болят, как чёрт знает что. А теперь ты ещё и крестишь меня? Зачем? Для чёртового характерного роста? Дождь, разумеется, не ответил. Он просто лил дальше — ровный, жестокий, барабанящий по его макушке, словно саундтрек к унижению. Тилл топнул, закружив по маленькому мокрому кругу, и с каждым шагом его ботинки противно хлюпали. Вода выплёскивалась по бокам, словно даже его кроссовки уже сдались. — Да-да, — пробормотал он с горечью. — Похоже, я заслужил. Но блять. Он выглядел, как выброшенный енот. Намокший, зажатый в себе енот с неразрешёнными чувствами и личной неприязнью к атмосферной влаге. — Промок, как паршивая крысюга из сточных каналов, — прошипел он. — Держу пари, этот ебучий ключ там внизу расслабляется в спа, пока я тут воспаление лёгких подхватываю. И словно по заказу, мимо пронеслась машина и хлестнула его по ногам целой волной из лужи. Всплеск. Тилл издал звук. Проклятый звук. Что-то среднее между всхлипом, лаем и визгом, задушенным чистой яростью. Но потом— Мерцание. Крупица надежды. Его глаза уловили отблеск наверху. Второй этаж. Окно Ивана. Открыто. Нараспашку. Занавеска лениво колыхалась, будто и не подозревала, какую опасность приглашает. Тилл прищурился. Потом посмотрел на решётку под окном. Потом снова на окно. — …Иван недостаточно осторожен. Он пробормотал это с тем раздражением, какое бывает у человека, прекрасно понимающего, что он абсолютно не имеет права злиться, ведь определённо собирался совершить полнейшую глупость. — Мне нужно прочитать ему лекцию, — проворчал он, уже сходя с тротуара. — В этом мире есть чудики. Извращенцы. Преследователи. Он слишком… слишком уязвим. Слишком доверчив. Слишком красив, чтобы оставлять окна настежь. Он весьма удобно проигнорировал тот факт, что Иван, по правде говоря, был куда сильнее его, и однажды повалил взрослого мужика на землю, когда тот урод пригрозил избить Тилла. Но, в оправдание Тилла, шесть дней Ивана под действием любовного зелья (плюс его щенячья искренность и забота к Тиллу с самого детства) напрочь сломали у него способность адекватно воспринимать реальность. Он дошёл до основания решётки. И остановился. И тяжело вздохнул. — В этом мире есть извращённые ублюдки, — мрачно пробормотал он, вцепившись в первую перекладину. — Которые точно полезли бы сюда. И, разумеется, сам начал карабкаться. — Отчаянные ублюдки. Дождь делал каждую перекладину скользкой. Ветер толкал его вбок, словно капризный ребёнок, отмахивающийся от жука. Но Тилл был полон решимости. На одном упрямстве и едва сдерживаемой тоске он карабкался по стене, словно безумный Ромео с больными коленями и мокрыми носками. — Слава богу, что те часы вынужденной гимнастики с Мизи не прошли даром, — выдохнул он, подтягиваясь ещё выше. На середине пути он сорвался. — Блять! Он успел вцепиться пальцами, повиснув на секунду, как очень злой и насквозь мокрый кот. — Это ради Ивана, — процедил он сквозь зубы. — Соберись, придурок. Последний рывок. Один крайне недостойный, мучительный звук. И вот, с изяществом падающего ковра, Тилл ввалился в комнату Ивана головой вперёд — мокрый, красный, задыхаясь так, будто пробежал марафон по эмоциональному аду. Он рухнул грудью на пол, раскинув руки и ноги, с капающими прядями и полностью раздавленным самолюбием. И так он и оказался здесь. Сидя рядом с парнем, которого любил. Считая его ресницы, как безумец. Шепча извинения за каждую глупость, что когда-либо совершал. Иван спал. Тилл надеялся, что ему снится что-нибудь хорошее. Надеялся, что о нём. Снаружи гром ударил, словно кнут, за ним раскат — такой, что задребезжали окна. Дождь хлестал по стёклам, ветер выл, будто сама ночь устроила истерику. В тишине комнаты Ивана этот шум звучал особенно резко — настолько громко, что мог разбудить даже спящего без сновидений. Тилл дёрнулся, когда Иван пошевелился под одеялом. Сердце подпрыгнуло. Замерло. А потом рвануло. — Нет, нет, нет, т-с-с, всё в порядке, спи дальше, — прошептал он в панике, подаваясь ближе. С его мокрого худи на пол капала вода, а волосы липли к лицу. Дождь полностью промочил его во время «операции по взбиранию». Не лучший его подвиг. Иван тихо застонал, веки дрогнули. Его пальцы едва заметно пошевелились на простыне. Тилл, словно олень, попавший в свет фар, наклонился над краем кровати в чистом кризисном режиме. — Т-с-с, нет-нет, это просто гром, — затараторил он быстро, мягко, с отчаянной заботой. — Спи. Видь во сне… э-э… облака и суп. Картошку? Или щенков. Пожалуйста, пусть тебе снятся щенки, Иван… Дзынь. Часы на тумбочке щёлкнули 00:00. Тилл оцепенел. Холод пробежал по позвоночнику, словно тревожный колокол. Нет. Только не сейчас— Иван снова пошевелился. Потом моргнул. Медленно, сонно. Его расфокусированные тёмные глаза скользнули по комнате — и остановились на промокшей, сгорбленной фигуре рядом с кроватью. Он прищурился. — …Доброе утро… — пробормотал он хрипловато и нежно, всё ещё наполовину во снах. А потом, спустя паузу, мягко, неуверенно: — …Тилл? Внутри у Тилла всё взорвалось. Его сердце сделало сальто и рассыпалось в конфетти. — Ш-ш-ш, да-да, это я, извини, наверное, ты спишь, просто спи дальше… — зашипел он, в дикой неловкости замахав рукой, будто мог разогнать саму ситуацию. С рукавов капала вода. Нос покраснел от холода. — Ты галлюцинируешь мокрую собаку. Просто спи, Иван, умоляю, моя гордость на кону. Иван моргнул снова, явно уже не спав. Его брови чуть сошлись, когда он заметил лужу на полу, капли, липнущие к худи Тилла, и лёгкую дрожь, что прошла по телу Тилла, когда новый порыв ветра ударил в окно. Затем его рука коснулась руки Тилла — и тут же отпрянула. Тилл дёрнулся, будто в него выстрелили. — Господи, прости, прости, у меня руки ледяные, чёрт… погоди… В панике он мгновенно отдёрнул ладони и начал яростно тереть их друг о друга, словно пытался трением вызвать само солнце. — Почему ты холодный, как фруктовый лёд, — пробормотал Иван, всё ещё не до конца проснувшись. — Я… влез к тебе через окно, — признался Тилл быстрым, сбивчивым выдохом, всё ещё яростно растирая ладони, будто трением можно было разогнать метель в груди. — Потому что я тупой и тревожный идиот, и я уронил ключи, которые ты мне доверил. В сточный люк. Как полный придурок. Он выглядел как промокшая белка, чудом выжившая в стиральной машине: седые волосы торчали в разные стороны, рубашка влажно облепляла тело, костяшки были слегка сбиты, и он мелко дрожал с согнутыми плечами, полными вины и стеснительности. Иван моргнул. Раз. Потом ещё раз — медленнее. Повисла пауза — тихая, тяжёлая, нарушаемая лишь грохотом дождя по окну и далёким раскатами грома, что обвивали здание. Комната казалась тёплой на контрасте, словно задержанный вдох. А посреди этого стоял Тилл, греющий руки, как полузадохшийся дворняжка-кот, тщетно пытающийся сохранить видимость достоинства, хотя на самом деле будто выпал из романтической комедии прямо в нервный срыв. — …Ты такой странный, — прошептал Иван, его низкий голос звучал легко, почти невесомо. Тилл простонал, запрокинув голову к потолку, словно тот мог подарить ему хоть каплю милости. — Я знаю, — произнёс он с горьким стыдом и отчаянием, а с виска капнула вода, как точка в конце фразы. — Боже, я знаю. Но потом он двинулся. Осторожно протянул руки, будто каждое движение требовало разрешения — будто даже неверный вздох мог заставить Ивана исчезнуть. Он обхватил его ладонь обеими руками, прижимая холодные пальцы с благоговением. Нежно. Бережно. Словно это была редкая, хрупкая вещь — и не только от холода, но и от той тяжести, что Иван слишком долго нёс в одиночку. Большие пальцы мягко скользнули по его костяшкам, пытаясь вернуть тепло, и голос Тилла стал меньше, тоньше, почти хрупким. — Я не хотел тебя будить, — прошептал он, взгляд не отрывался от их соединённых рук. — Я просто… не смог держаться подальше. Новый удар грома расколол небо, глубокий и далёкий, будто прошёл долгий путь только ради того, чтобы стать свидетелем этой минуты. Иван не отдёрнул руку. Не дрогнул. Его пальцы, напротив, сомкнулись вокруг ладоней Тилла, подтягивая их ближе, словно именно там им и было место. Словно и его руки тоже давно мерзли, только в другом, невидимом холоде. Без слов он начал гладить костяшки Тилла лёгкими, медленными движениями. Там не было крови, не было драматичной раны — только сбитая, покрасневшая кожа и холодная, тихая забота Ивана. И Тилл — мокрый до костей, дрожащий от тревоги, с душой, вывернутой наизнанку — поклялся, что его сердце никогда в жизни не билось так яростно. Иван всё ещё смотрел на него, моргая сонными глазами, ресницы тяжело опускались, а его рука теперь покоилась в ладонях Тилла, как что-то хрупкое и зыбкое. Тепло медленно пробиралось между их пальцев — неуверенно, будто сомневалось, имеет ли право, но упрямо не уходило. Комната казалась сновидением в серебристом свете грозы. Дождь рисовал полосы на окнах, гром глухо перекатывался вдалеке, а Тилл… Тилл всё ещё стоял на коленях у кровати, как жалкий енот, проникший внутрь не ради еды и шалостей, а из чистого эмоционального кризиса и необузданной преданности. Мокрый, поцарапанный, безнадёжно искренний енот, влюблённый до последней жилки. Тилл смотрел на него — яркие, пронзительные глаза цвета морской волны теперь смягчились оттенком стыда и отчаянности, а лицо раскраснелось от эмоций. Он должен был отдёрнуться. Пожелать спокойной ночи. Уйти, пока окончательно не опозорился. Но его пальцы сжались чуть крепче. — …Ты мог просто подождать до завтра, — пробормотал Иван густым, сонным голосом, нахмурив брови, будто вся эта ситуация не могла быть настоящей. — Ну, вместо того чтобы лезть в моё окно, как вор. — Я пытался, — угрюмо выдохнул Тилл. — Правда, очень пытался. Он тяжело вздохнул. Его промокшее худи липло к телу. Адреналин понемногу выветривался, оставляя после себя усталость, холод и разрывающее изнутри чувство, которое он подавлял с самого первого дня. — У меня был ключ, — добавил он бессмысленно. — Я держал его. Несколько часов подряд. А потом просто стоял. У твоей двери. Как идиот. Потом запаниковал. Потом пошёл дождь. И я не хотел, чтобы это выглядело так, будто я специально… но выглядело именно так, и потом я уронил ключ, и потом я… Иван прищурился. — …Так ты полез по стене вместо этого. — Да, — мрачно прошептал Тилл, сузив глаза на стену, словно это она лично его предала. — Зато школьная физра окупилась, — добавил он с раздражённой гримасой, будто это была его последняя крупица достоинства. Иван тихо выдохнул — что-то среднее между смешком и удивлением. Лёгкий звук. Часть дыхания, часть нежности. — Почему… ты просто не пошёл домой? Тилл замер. Он поднял взгляд. По-настоящему посмотрел. На Ивана — с его растрёпанными после сна волосами, нахмуренными бровями, глазами цвета обсидиана, ещё наполовину сонными, но светящимися, словно тлеющие угли в темноте. Слова ударили по-другому. Осели глубоко. Больно. Страшно. И вдруг плотина треснула. — Потому что я боялся, — тихо сказал Тилл. Иван моргнул. Моргнул снова, уже более осознанно. — …Боялся? — Да. Его губы скривились в нечто похожее на улыбку, если бы не дрожали так сильно. — Я боялся, что ты снова влюбишься в кого-то другого. Даже если всего на один день. Признание вышло голым. Очищенным до сути. Раскрытым между ними без прикрас. — Даже если всего на один день. Я бы этого не вынес. Я не могу. Правда не могу, Иван. Он прикусил внутреннюю сторону щеки. Голос дрожал. Слова хлынули потоком. Сырые, жалкие, необдуманные. — Я знаю, что это всё зелье. Я знаю, это не по-настоящему, хоть и ощущалось совсем наоборот. Каждый раз. Видеть тебя с Сейном. Или с близнецами. Чёрт, даже с Мизи… и не заставляй меня вспоминать про Луку, пусть идёт нахуй — я до сих пор не отошёл от этой истории с печеньем, что это вообще было, Иван… Иван моргнул. — Это же просто печенье… — Это были твои печенья, — с неподдельным ужасом перебил его Тилл, оскорблённый от имени печенья, которое ему так и не досталось. — Сделанные твоими руками. С заботой. Это была почти любовная записка, только в форме муки, Иван— Иван фыркнул, уголки его губ дёрнулись, прежде чем он поспешно прикрыл их ладонью. Тилл улыбнулся. С натяжкой, немного запыхавшись, но всё же улыбнулся. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Я никогда в жизни не хотел ничего сильнее, чем быть тем, кого ты выберешь. Тем, с кем ты останешься, когда действие зелья закончится. Он замолчал. Дал тишине повиснуть. А потом, ещё мягче — плотина треснула окончательно: Он оборвал слова бесшумным, безрадостным смешком, всё ещё держа руку Ивана. А потом затих. С затуманенным, честным взглядом. — Я знаю, это глупо. Даже жалко. Дыхание Ивана сбилось, его лицо оставалось неразгаданным в полумраке. И тогда Тилл просто сказал это. Сумбурно. Отчаянно. Правдиво. — Не влюбляйся сегодня ни в кого другого, — прошептал он. — Только в меня. Пожалуйста. Я больше не могу смотреть, как ты улыбаешься всем, кроме меня. Слова повисли между ними, дрожа, как перетянутая струна. Тилл задержал дыхание в ожидании. Иван моргнул медленно, потом тихо выдохнул смех — мягкий, лёгкий, едва слышный. Он сорвался с его губ, как призрак чего-то тёплого, и на мгновение Тилл почувствовал, как он опустился прямо в его грудь. — Глупый, — пробормотал Иван, голос всё ещё сиплый от сна, но в нём звучала тихая нежность — не насмешка, а забота. — Ты иногда бываешь до невозможности глупым, Тилл. Тилл уже раскрыл рот, чтобы возразить, но Иван смотрел на него — по-настоящему смотрел — и все слова застряли в горле. Приглушённый свет лёг на лицо Ивана как раз правильно. Его глаза-обсидиан сияли в темноте, тихая галактика чёрного стекла с алыми искрами в самой глубине — словно две вишни, упавшие в чернила. Его ресницы были длинные, густые, медленно подрагивали, когда он поднимал взгляд на Тилла — взгляд, способный рушить королевства. Его щёки, ещё розовые от сна, мягкие, бледные под золотистым светом лампы. А губы — нежные, полные, лёгкого розового оттенка, чуть приоткрытые, когда он говорил — изогнулись в едва заметной улыбке. Это несправедливо, — подумал Тилл. Иван выглядел так, лежа в постели, полусонно, а он тут — мокрый, капающий дождём, как жалкая собака в кризисе. — Я серьёзно, — шепнул Иван, его голос стал мягче. — Даже когда зелье со мной играло — скручивало мои чувства — оно никогда не меняло того, чего хотела моя душа. Он коснулся груди свободной рукой, словно улавливая ритм собственного сердца. — Это всегда был ты, Тилл. Даже когда я думал, что влюблён в кого-то другого… даже когда говорил всё это, моё сердце всё равно болело по тебе. Тилл едва мог дышать. Эти слова, этот взгляд, Иван — всё обрушилось на него, как солнце после долгой, жесткой зимы. Затем Иван чуть повернул голову к часам на прикроватной тумбочке, его взгляд задержался на них, и он лениво указал пальцем. — Смотри, — сказал он. — Уже седьмой день. 12:37 ночи. Тилл проследил за его взглядом, моргая. — И почему-то… — Иван снова повернул голову к нему, глаза были сонными, но теперь уже ясными и острыми. — Я чувствую себя нормально. Промокший и полный электричества Тилл снова глупо моргнул. Улыбка Ивана стала шире — сонная, маленькая, но настоящая. — Никаких искр. Никакого наспех навязанного, смазанного, фальшивого порыва. Просто… я, — он мягко пожал плечами. — И ты. И, господи, подумал Тилл, его сердце взлетело прямо в горло — он действительно это имел в виду? — …Тилл? Голос Ивана мягко прорезал туман в его голове. Тилл моргнул, медленно поворачивая к нему лицо, словно человек, застрявший между сном и явью. — Это я, — выдохнул он, будто подтверждая это для самого себя. Голос дрогнул. — Ты увидел меня первым. Ты выбрал меня сегодня. Иван моргнул в ответ, в его взгляде была нежность и едва заметное веселье. Он тихо рассмеялся — так, что внутри Тилла всё болезненно сжалось. — Я выбираю тебя каждый день, идиот. Тилл выглядел так, словно его только что ударили прямо в грудь. Он смотрел, приоткрыв губы, вода с волос капала на простыни Ивана, как с грустного растения после шторма. Иван снова рассмеялся — тихо, но искренне. — Почему ты ведёшь себя так, будто это новость? Тилл нахмурился, в его голосе сразу появилась обида. — Так не чувствовалось последние шесть дней, — пробормотал он, сложив руки на груди и театрально отворачиваясь. Правда, это только заставило его мокрую толстовку неприятно чавкнуть у него под грудью. Иван усмехнулся и закатил глаза с ласковым раздражением, наклонился вперёд — и вдруг замер. Его улыбка чуть дрогнула. — …Ты плачешь. Тилл снова глупо моргнул. Он даже не заметил. Но зрение действительно размывалось — горячие слёзы текли по холодному, усеянному дождём лицу, смешиваясь с каплями воды, что стекали с его мокрых волос и одежды. Иван больше ничего не сказал. Просто протянул руку, мягко касаясь его щеки. Вытер осторожно, бережно, словно боялся сломать что-то хрупкое. Дыхание Тилла сбилось. Его глаза сомкнулись. А потом он внезапно рванулся вперёд и обнял Ивана — вцепился в него, как в спасательный круг, как человек, который слишком долго сдерживал нарастающий потоп. Его мокрые руки обвили широкую фигуру Ивана, промокшая толстовка прилипла к нему, и Тилл уткнулся лицом в изгиб его шеи, выдыхая короткий, полный нужды вздох. Иван снова мягко рассмеялся — с нежностью, лёгкой усталостью и нескрываемым умилением. Он даже не вздрогнул от ледяной сырости, что впитывалась в его рубашку. — Ты загубишь мою постель, — пробормотал он в волосы Тилла. — Мне всё равно, — хрипло выдохнул тот, сжимая его крепче. — Ты мой. Иван улыбнулся ему в плечо. — Ладно, — шепнул он, прижимаясь щекой к его щеке. — Я твой. Тилл вдруг моргнул, словно очнувшись от транса, и осознал, что буквально промачивает Ивана до нитки. Его глаза медленно расширились в ужасе, когда влажная ткань рубашки облепила грудь Ивана. — Чёрт, — выпалил он, резко отстраняясь. — Я тебя намочил… я— Он замер. Иван моргнул. Тишина длилась полсекунды, прежде чем лицо Тилла вспыхнуло ярчайшим, невыносимым румянцем. — Я-я не… я не это имел в виду! — затараторил он, чуть не спотыкаясь о простыни в отчаянной попытке убежать от двусмысленности, которую сам же и создал. — Я про дождь! Одежду! Холод! — он замахал руками, будто так мог очистить воздух от намёка. Иван — вечно невинный в самые неподходящие моменты, несмотря на то, что мог быть тем ещё фриком — лишь чуть наклонил голову, губы приоткрылись, будто он почти понял… прежде чем шестерёнки в его мозгу окончательно заклинило. Тем временем Тилл уже перешёл в режим ликвидации катастрофы, мечась по комнате Ивана, как обезумевшая белка. Он схватил первое попавшееся полотенце, потом другое, потом зачем-то худи со стула — и в итоге оказался с полной охапкой разномастных тканей и лицом, полным чистой паники. — Блять, прости… прости, прости, ты сейчас простудишься, я такой идиот,— торопливо шипел Тилл себе под нос, возвращаясь к Ивану и отчаянно пытаясь промокнуть мокрую ткань его рубашки с грацией человека, который моет посуду в боксёрских перчатках. Иван неловко пискнул, румянец выступил и на его щеках, пока он пытался — и проваливался — мягко остановить хаотичные действия Тилла. — Тилл… эй, эй, всё в порядке, правда— — Ничего не в порядке! Ты мёрзнешь, рубашка прилипла, и… чёрт, ну почему я не взял куртку, почему просто не постучал, как нормальный человек? Нет же, я полез по твоей ебанной стене, как сумасшедший, и теперь— — Тилл, — перебил Иван, нервно хихикнув и выхватывая одно полотенце из рук Тилла. — Ты здесь тот, кто насквозь промок. А со мной всё нормально. Тилл замер. И правда — теперь, когда Иван сказал, он заметил, что слегка дрожал. Пальцы побелели и онемели, худи всё ещё капало прямо на ковёр Ивана, а волосы начали прилипать ко лбу в каком-то особенно трагичном виде. Иван выразительно посмотрел на него. — Ты простудишься, — сказал он мягко, но твёрдо. А Тилл — красный, всхлипывающий, с полотенцем, зажатым теперь абсолютно бесполезно в руках, — пробормотал себе под нос: — Поздно. Я уже что-то подхватил… Иван моргнул. — Что? — Ничего.***
После того как Иван едва ли не вытолкал его в ванную, чтобы переодеться и принять быстрый душ, Тилл подчинился с поспешностью человека, который пытается убежать одновременно и от пневмонии, и от собственных чувств. Он быстро обдался горячей водой, потом сдёрнул с себя промокшие худи, рубашку и джинсы так, будто они его лично оскорбили, и натянул один из огромных свитшотов Ивана и сухие джоггеры — потому что, конечно же, Иван предложил свою одежду с той самой светлой, непринуждённой улыбкой: «Ты их всё равно уже раньше носил». Тилл только от одной мысли об этом покраснел. Он уставился на своё отражение в зеркале. — Боже,— пробормотал он, надув щёки. — Возьми себя в руки, извращенец. Где-то глубоко внутри — в том предательском уголке души — теплилась крошечная надежда, что Иван, быть может, подглядывает в щёлочку двери. Совсем чуть-чуть. Один раз. Может быть. Хотя что он сделал бы, если б это оказалось правдой, Тилл и сам не знал. — Прекрати! — зашипел он на себя, хлопнув ладонями по мокрым щекам. — …извращенец. Он вернулся в спальню — переодетый, слегка влажный, но решивший во что бы то ни стало вести себя нормально. И тут. Он открыл дверь. И увидел Ивана. В процессе переодевания. Футболка была уже наполовину снята, спина повернута, мягкий свет скользил по бледной, безупречной коже и плавной линии позвоночника. Иван чуть повернулся — чуть больше, чем нужно — и этого оказалось достаточно, чтобы Тилл получил полный, разрушительный обзор его обнажённой груди. ХТилл застыл. Грудь. Розовые бугорки. Лёгкий блеск влаги на коже после дождевой воды. Талия плавно сужалась, живот очерчен мягкими кубиками пресса, и какого хуя Иван выглядел так, будто только что вышел со съёмки для обложки журнала? Внутри Тилла раздался истошный визг чайника на последнем издыхании. Иван поднял взгляд. — Ой, прости! Я думал, ты дольше будешь,— сказал он спокойно, всё ещё с футболкой наполовину на голове. Тилл — уже фактически покойник — развернулся так резко, что чуть не улетел в небытие. — Нет! Ничего я не видел! — Всё нормально, Тилл,— Иван тихо рассмеялся. — Это же не то чтобы— Заткнись, я чистый, я абсолютно чистый, я не извращенец, чёрт, ну почему, почему ты такой нечестный, зачем ты так выглядишь, я сейчас реально сдохну от инсульта— — …Ты в порядке? — Нет! Он нащупал стену, чтобы не упасть, мозг завис на синем экране, руки дёргались, глаза были зажмурены, словно он монах, пытающийся выстоять в метели греха. Иван натянул футболку до конца с тихим смешком, его щёки слегка порозовели. — Ты такой драматичный. Тилл, пылающий до самой шеи, выдохнул шёпотом: — Это ад. Ты — мой ад. Инкуб в теле человека. Олицетворение искушения. Иван лишь улыбнулся. Маленькой, понимающей улыбкой, блеснув своим жемчужным кривоватым клычком. И Тилл умер снова.***
Иван наконец переоделся в уютный просторный свитер — тот самый, что мягко спадал на его широкие плечи и полностью прятал руки, делая его невозможным воплощением тепла и нежности. Тилл старался не смотреть слишком долго. Правда старался. Особенно после того, как Иван, с робкой улыбкой, сказал: — Этот ведь твой любимый свитер на мне, да? (Да. Да, черт возьми, это он, за что мне такое наказание.) Через несколько мгновений Иван сел, его свитер сполз с одного белоснежного плеча, когда он повернулся к Тиллу. Глаза ещё были тяжёлые от сна, но то, как они скользнули по мокрым, спутанным волосам Тилла, ясно давало понять: он всё прекрасно замечал. — Ты так простудишься, — пробормотал он хриплым, низким голосом, всё ещё сонным. Тилл непонимающе моргнул, пока Иван не поднялся с кровати, не подошёл к комоду и не вытащил оттуда самый пушистое полотенце, какое только нашёл. Вернулся он с мягкой решимостью и — не сказав ни слова — снова уселся рядом с Тиллом и набросил полотенце ему на голову. — Ч-что ты…? — Т-с-с, — шепнул Иван и начал осторожно, медленно растирать. — Сиди смирно. Тилл застыл. Иван сушил ему волосы. В своих нелепых широких рукавах, выглядывающих из-под полотенца, словно лапки в варежках. С сосредоточенной складкой губ. С такой близостью, что у Тилла перехватило дыхание. Это было так по-домашнему. Нежно. Невыносимо интимно. — У тебя волосы такие растрёпанные, — пробормотал Иван скорее себе, чем ему. — Как у мокрого кота. Очень упрямого, глупого, мокрого кота. Из-под полотенца донёсся обиженный звук Тилла. — Эй— — Но моего мокрого кота, — быстро добавил Иван. И Тилл тут же замолчал, сердце забилось так сильно, что, казалось, вырвется из груди. Он сидел, не двигаясь, пока Иван продолжал аккуратно вытирать, взъерошивать и сушить, тёплые пальцы изредка скользили по коже головы, а полотенце то и дело сползало, позволяя Тиллу украдкой увидеть сонное лицо Ивана. Грудь слишком плотно сжало изнутри. Слишком переполнено. Он едва мог усидеть на месте. А потом Иван наклонился ближе, всё ещё вытирая, и пробормотал прямо у уха: — На мне ведь правда твой любимый свитер, да? Тилл, уже дрожащий от переизбытка чувств, глухо буркнул в полотенце: — Ты невыносим. Иван лишь тихо хихикнул — полный тепла, озорства и ласки. — Ты любишь меня, — прошептал он в ответ, игриво. Тилл издал сдавленный звук. Он и правда любил. Каждый раз, когда Иван смотрел на него так — мягко, спокойно, с лёгкой насмешкой, но без капли сомнения — это сбивало, как поезд. Сбивало дыхание. Выводило из себя своей искренностью. Тилл не мог дышать. Кровать больше не была мокрой — после того как Тилл, словно одержимый, поспешно сменил простыни, чтобы, не дай бог, Иван не простудился из-за того, что он, как мокрая крыса, вломился внутрь. Теперь они лежали рядом, укутанные в тёплые одеяла, в сопровождении мерного постукивания дождя по окнам. Это была не первая ночь, когда они делили одну кровать. Но это была первая ночь после того, как Тилл понял — окончательно, бесповоротно, до глубины души — что влюблён в Ивана. Именно этим объяснялась его неподвижность, будто он превратился в деревянную доску. Иван, словно воплощение покоя и искушения, свернулся калачиком лицом к нему. Волосы слегка растрепались, ресницы дрожали, мягко касаясь щеки, пока он сонно моргал. А Тилл… Тилл лежал на спине, распахнув глаза, пока тело было будто высечено из напряжения. Руки вытянуты вдоль туловища, словно любое случайное прикосновение к Ивану могло вызвать самовозгорание. — Я слышу, как ты думаешь, — пробормотал Иван сонным, тихим голосом, носом чуть касаясь одеяла. — Ты не можешь, — зашептал Тилл в панике. Иван глухо хмыкнул, затем снова погрузился в сон — абсолютно невозмутимый. Словно и не видел за этот час всех версий Тилла: хаотичного, промокшего, безумно влюблённого. И всё же, даже когда дыхание Ивана рядом стало ровным и спокойным, Тилл не мог уснуть. Он отказывался спать. Ни за что. Ни в коем случае. Он собирался бодрствовать. Почему? Потому что всё ещё шёл седьмой день. Любовное зелье формально ещё не закончилось. Да, Иван увидел его первым. Да, он уже смотрел на него с той самой трогательной нежностью, говорил слова, от которых Тилл словно взлетал. Но что если… что если завтра Иван вдруг увидит кого-то ещё первым? Ну вот, например: вдруг Тилл случайно задремлет, а Иван проснётся в три ночи за своей привычной тёплой водой с ложкой мёда и тем самым идеальным количеством лимонного сока — не слишком кислого, ровно настолько, чтобы обволакивать горло так, как ему нравится, — а потом, как всегда, сонно вернётся в кровать? Тилл знал этот ритуал наизусть. Иван делал так всегда, когда был в стрессе или слишком загружен мыслями. А вдруг, возвращаясь, он пройдёт мимо окна и увидит — не дай бог — раннего бегуна? Или, ещё хуже, сторис в Инстаграме от Мизи с Суа в пять утра: обе в сияющих масках для лица, с лимонной водой и одинаковыми улыбками? Иван обожал лимонную воду с мёдом. А если он решит, что это судьба? Тилл начинал зацикливаться. Нет. Нет. Нет. Тилл стиснул челюсть и держал глаза открытыми. На всякий случай. Он пережил слишком многое. Перетерпел слишком многое. Никакого «Иван влюбляется в кого-то ещё сегодня». Не при Тилле. Даже если это было лишним. Даже если это всего лишь паранойя. Даже если Иван ужесказал, что видел первым именно его — и выбирал его все эти годы. Тилл был вымотан. Но любовь делает тебя глупым. А Тилл был таким глупым — безнадёжно, нелепо влюблённым. Так что он не сомкнул глаз. На всякий случай.
