Potion says: “Seven days of Not-Till”

      Утренний свет мягко просачивался сквозь занавески, окутывая комнату золотистым сиянием. Пылинки лениво кружились в неподвижном воздухе, застыв в лучах, словно крошечные танцоры в замедленном балете. Дождь закончился где-то ночью, оставив после себя прохладную, спокойную тишину. Больше не было стука капель по стеклу, а только тишина, будто весь мир затаил дыхание. Где-то снаружи птичка пискнула один раз, осторожно, будто проверяя новый день.       Тилл зашевелился.       Сонный, тяжёлый, словно налитый свинцом. Во рту — привкус сожаления, а тело казалось пропущенным через стиральную машину и забытым там в режиме отжима — тёплое, спутанное и странно вялое. Он моргнул заспанными глазами, взгляд расплывался и никак не хотел фокусироваться. Он чувствовал себя куклой, с головой, набитой ватой, и суставами, которые отказывались работать.       И тут он замер.       Умер.       Застыл.             Потому что его лицо… было зарыто.       В холмах.       Мягких, тёплых, свято-запрещённых холмах.       Не просто каких-то.       А в грудных мышцах Ивана.       В его груди. Мягкой и упругой одновременно, с этим невыносимым теплом под тканью свитера, поднимавшейся и опускавшейся в умиротворённом ритме сна. Его запах обвил Тилла, словно тёплое одеяло: чистое бельё, лёгкое мыло и какое-то неописуемое «что-то», которое мозг Тилла безоговорочно связывал с домом, что делало всё только хуже. Ладонь Ивана покоилась на затылке Тилла, пальцы чуть согнуты, словно он инстинктивно решил удерживать его даже во сне. Край свитера задрался, открывая полоску бледной гладкой кожи и нежный изгиб ключицы, словно созданный, чтобы разрушить самоконтроль Тилла.       Душа Тилла остановилась.       Давление не выдержало происходящего.       О Боже. О Боже. О—       Его сердце рвануло в олимпийский спринт, грохоча так, словно пыталось вырваться из груди и умчаться по коридору с воплями. Он обнимал Ивана. Полным телом. В плотном, беззастенчивом контакте. Будто это было нормально. Будто они всегда так делали. И, может быть, делали — в той сонной, случайно-тактильной манере, когда диван слишком узок или когда после долгой ночи приходилось делить кровать. Но никогда не так.       Не с таким осознанием. Не с полной, пугающей тяжестью его чувств, рухнувшей на него, как рояль с крыши.       Он обнимал его сзади.       Нет.       Он был маленькой ложкой.       И его лицо было вжато — полностью, бесстыдно уткнуто — в…       Он не осмеливался даже посмотреть. Даже дышать. Его мозг коротил сразу на семи диалектах паники, каждый из которых звучал громче и безумнее предыдущего.       Они мягкие. Почему они такие мягкие. И упругие. И тёплые. Боже, я могу умереть прямо здесь. Могу вознестись вот так. Это рай. Это и есть рай.       Он зажмурился, молясь всем богам и даже домовым, которые только могли слушать.       Пожалуйста, только не дай мне сгореть на месте. Пожалуйста, только пусть он не проснётся. Только бы я не сделал чего-то непростительного, вроде… уткнуться ещё сильнее. Или заскулить. Или застонать. Я не извращенец. Я не извращенец. Я—       Потом пришёл Голос. Та самая мерзкая мелкая тварь, где-то на границе между инстинктом и самоуничтожением.       Его мозг:       Не нюхай ничего.       Не будь странным.       Будь нормальным.       А потом:       «Но что, если только чуть-чуть подсмотришь?»       «Нет — замолчи. Засыпай обратно.»       «Ну совсем капельку взглянуть—»       «Закрой свой рот!»       «Живи своей правдой. Может, случайно лизнёшь ему ключицу?»       Тилл сжал глаза так крепко, что весь затрясся от сдерживания. Каждая мышца его тела вопила. Хотелось плакать. Или орать. Или осторожно, благоговейно, укусить ключицу Ивана, как будто это была конфета, освящённая богами.       Он не сделал этого.       Но хотел.       — Я не извращенец, — хрипло прошептал он себе. — Я не извращенец. Я не извращенец.       А его предательский мозг, самодовольно и без малейшего раскаяния, шепнул мрачно:       Но они ведь действительно очень классные.       Тилл едва не заорал в ближайшую подушку, которая, к несчастью, всё ещё была грудью Ивана.       Из его горла вырвался сдавленный звук. Что-то среднее между рыданием, криком и отчаянным карканьем человека, балансирующего на краю полного психического краха.       Прервать миссию, — вопило его тело. Убеги. Прыгай. Испарись.       Первым инстинктом было вскочить себя с кровати, как пружинный идиот, размахивая руками и оставив свою гордость в руинах, и больше никогда об этом не говорить.       Но он не сделал этого.       Он не двинулся.       Он просто лежал, дрожа, как безнадёжно опозоренный кот, потому что — Господи, помилуй — он вспомнил.       А может, он всегда это помнил.       Иван был его лучшим другом много лет. Близким, надёжным, тихо присутствующим там, где Тилл не всегда замечал, до недавнего времени. Он пытался делать вид, будто всё в порядке, отмахивался, будто ничего не чувствовал. И всё же… мысли всегда возвращались к Ивану. Всегда уплывали обратно к тому, как он смеялся всем лицом, как его голос смягчался, когда он засыпал, к тому, что он всегда пах сахаром и мылом даже после долгого дня.       Но теперь, когда Тилл признал — действительно признал — свои глубоко спрятанные чувства, кусочки пазла сложились слишком быстро и слишком болезненно. Он увидел Ивана ясно, увидел его слоями, как страницы зачитанной книги, в местах загнутой и помятой — от того, что его любили слишком грубо.       Иван всё обдумывал. Всё принимал в себя.       Тилл видел это тысячу раз, но только сейчас — с лицом, прижатым к этой глупой, великолепной груди — его осенило: каждое холодное слово, каждый неосторожный момент прилипал к Ивану, как клей. Тот самый, который никогда не смывается до конца. Иван помнил всё, как мстительный архивариус, записывая раны с точностью того, кто никогда по-настоящему не переставал быть раненым.       Как тогда, в тот раз.       Господи.       Тилл поморщился от воспоминания. Ему, должно быть, было лет десять — может, и меньше. Он едва помнил обстоятельства, только то, что пробормотал что-то глупое и жестокое вроде: «Я никогда не буду есть то, что ты приготовил, урод!» Наверное, пытаясь выпендриться. Наверное, думая, что это смешно.       Но Иван запомнил.       Иван, который никогда больше не дал Тиллу ни печенья, ни даже крошки собственного угощения. Иван, который едва не закидывал Луку выпечкой, стоило тому попасть под действие любовного зелья, но ни разу не предложил Тиллу даже чая. Всё из-за той одной глупой фразы, сказанной с беспечной неуязвимостью ребёнка.       Тилл хотел бы дать пощёчину самому себе из прошлого. Или засунуть в рот вонючий, потный носок Хёнву. Или запереть маленького десятилетнего Тилла в угол на время, пока тот не научится.       Потому что, конечно же, Иван это запомнил. Не из злобы. Не из мелочной мести. Просто… потому что он такой. Чуткий, искренний, добрый до глупости, тот самый человек, который улыбался как солнце, блестя кривым зубом, даже если в глазах таилась тихая боль — как синяки, что никогда до конца не проходят.       И Тилл был частью этого.       Даже нечаянно, он помог вырастить в Иване ту сторону, что сомневалась. Что анализировала всё до мелочей. Что пыталась отшутиться, даже когда внутри жгло.       Поэтому сейчас, даже когда каждая       клеточка тела вопила в панике, даже когда руки и ноги дрожали от усилия не сбежать, он не двинулся.       Он не столкнул Ивана.       Не вывернулся в сторону, покраснев, заикаясь, делая вид, будто ничего не произошло.       Потому что Иван принял бы это близко к сердцу. Подумал бы, что сделал что-то не так. Начал бы переосмысливать каждую секунду, перекладывать её в голове на свою внутреннюю логику, которую Тилл потом уже не смог бы развеять.       Тилл не хотел этого.       Не снова.       Не сейчас, когда наконец оказался так близко.       Поэтому вместо того чтобы отпихнуть Ивана, как положено смущённому катастрофическому идиоту, Тилл остался.       Закопанный.       Тёплый.       Униженный.       Он почти чувствовал, как щёки светятся, словно два солнца. Уши точно горели. Всё тело гудело от напряжения, изо всех сил стараясь не отключиться от стыда за собственное существование.       Я ведь ничего не теряю, — убеждал он себя внутренним, надломленным голосом, пытаясь быть разумным. Я же ничего не делаю. Я просто… лежу здесь. Обнимаюсь со своей влюблённостью. С будущим, надеюсь, парнем. Использую его грудь как подушку. Всё нормально. Я в порядке. Я собираюсь умереть.       Иван, разумеется, спал безмятежно.       Ничего не подозревающий и спокойный. Лоб гладкий, дыхание мягкое, одна рука всё ещё обнимала Тилла так, словно это было намеренно. И — чтобы добить окончательно — во сне его губы тронуло крошечное движение. Лёгкий изгиб довольства. Как будто он знал, что Тилл внутри тает, и находил это совершенно, невыносимо милым.       И, может быть — совсем может быть — часть Тилла не возражала.       Он бы отрицал это до самой могилы, даже если бы ему показали видеозапись и заставили поклясться на своих детских кисточках для рисования, но…       Какая-то его часть хотела остаться там навсегда.       Время размывалось.       Тилл так и остался лежать, свернувшись клубком, словно перегретый, переполненный чувствами кот, не решаясь пошевелиться, даже когда за окном светало. Тепло Ивана медленно просачивалось в него, словно солнечные лучи сквозь кожу, словно сама безопасность. Каждая клетка его тела ныла. Не от боли, а от невыносимой сладости происходящего.       Как он сюда дошёл?       Как ему вообще позволили оказаться так близко?       Тёплое, медленное дыхание Ивана ласково касалось его волос, тихий ритм удерживал его в реальности, даже когда мысли разлетались в разные стороны. Было в этом что-то глубоко несправедливое — то, насколько спокойно Иван выглядел во сне. Словно он принадлежал какому-то мягкому миру, в который не проникли острые края летних страхов и внутренних ран. Словно не было за его улыбками ни боли, ни тяжести молчания.       Но теперь Тилл знал лучше.       Он знал цену этим молчаниям. Знал, что доброта Ивана не была чем-то лёгким — это был выбор, снова и снова, даже несмотря на собственные страхи. Иван так много лет осторожно выверял каждый шаг, боялся наступить слишком тяжело, слишком громко, слишком заметно. Он улыбался так, будто это ничего не стоило, но Тилл понимал — стоило. Особенно если одна-единственная брошенная когда-то детская фраза могла оставаться синяком даже сейчас.       Он помнил всё, — с тихой болью подумал Тилл. Даже когда делал вид, что нет.       И всё же Иван никогда не держал зла. Никогда не бросал это обратно ему в лицо. Просто улыбался своей фирменной кривой улыбкой и продолжал дарить ему внимание — в коротких взглядах, в лёгких касаниях, в ночных проверках «всё ли нормально», когда думал, что Тилл этого не замечает. Все эти годы, все эти моменты, и Тилл принимал их как должное.       Но больше нет.       Теперь каждая секунда ощущалась как подарок, которого он не заслужил.       Тяжесть руки Ивана на нём, тепло его груди под щекой, ровное дыхание. Всё это казалось намеренным, даже если он знал — это всего лишь сон. Даже если Иван просто спал, совершенно не подозревая о внутренней опере, разыгрывающейся в каких-то сантиметрах от его лица.       Тилл медленно моргнул  влажными ресницами, переполненный тихим, мягким и страшным чувством. Он не заслуживал этого. Но хотел. Боже, как хотел. Не только этот момент, но и всё остальное — медленное раскрытие доверия Ивана, неловкую и прекрасную попытку по-настоящему узнавать сердца друг друга.       В глазах защипало и он крепко зажмурился.       Не сейчас, — умолял он себя. Не реви ему в грудь. Не рыдай ему в пресс.       Он глубоко вдохнул, стараясь выровнять дыхание. Едва.       И тут — движение.       Иван пошевелился, тело чуть изменило позу под одеялом, рука сильнее прижала Тилла и расслабилась снова. Из его горла сорвался низкий, сонный, почти мурлыкающий звук, пока Тилл задержал дыхание, будто грешник, ожидающий приговора.       Потом последовало лёгкое дрожание ресниц.       Глаза Ивана медленно открылись, ещё затуманенные сном, взгляд рассеянный, но тёплый. И вдруг—       — …Тилл, — пробормотал он хрипло сонным голосом, низким и шероховатым от сна.       Тилл тут же коротко замкнул.       Этот голос.       Этот чёртов голос.       Это было несправедливо. Даже незаконно на ощупь. Как вообще ему позволено звучать так в семь утра?! Нет, стоп — как ему вообще позволено звучать так когда угодно?       А то, как Иван произнёс его имя — будто вздох, будто во сне к нему обратился возлюбленный, будто это что-то святое и безопасное — это ударило Тилла прямо в солнечное сплетение с нежностью поезда на полной скорости.       Мозг кричал, сердце кувыркалось. Лицо всё ещё было уткнуто в грудь Ивана, и как ни странно — теперь от этого стало только хуже. Потому что Иван был тёплый, а его грудные мышцы официально перешли из категории «удобные» в категорию «смертельно опасные».       И, конечно же, Иван даже не осознавал, что творил. Полусонный, он медленно и мило моргал, а уголок мягких розовых губ трогала призрачная улыбка. Он излучал чистое, естественное, сонное обаяние, а Тилл был всего лишь смертным, державшимся на последней, тонкой, рвущейся ниточке.       — Чёрт, — прошептал Тилл высоким, дрожащим, едва функционирующим голосом.       Его пальцы — предательские, ненадёжные пальцы — крепче прижали Ивана к себе, словно подсознание пыталось стабилизировать его через объятие.       — Я… эм… я тут, — выдавил он пискляво, голос предательски сорвался на последнем слове. — До… доброе утро.       Иван снова издал сонное мычание, глаза наполовину закрылись, он всё ещё плыл где-то в тумане сна. Он даже не заметил, что только что устроил сердечный приступ. Просто прижался чуть ближе, словно это было самым обычным делом. Словно он хотел быть здесь.       Тем временем всё тело Тилла было в состоянии плавления. Щёки полыхали ядерным красным, лоб прикипел к глупо идеальной груди Ивана, а в голове неслось отчаянное и безнадёжное:       Вот так я и умру. Всё. Смерть от груди лучшего друга — мягкой, тёплой, преступно уютной — и его чёртового сексуального сонного голоса. Ну, хоть смерть горячая.       Он не пошевелился.       Не мог пошевелиться.       Просто лежал, вцепившись, как отчаянная коала, с бешено колотящимся сердцем и ватной, панической, переполненной осознанием мозговой кашей: ему это действительно, по-настоящему нравилось.       Они так и пролежали какое-то время.       Без слов. Без резких движений. Только медленное раскрытие утра и тихая, нежная боль от близости с тем, кого любишь, не зная, что с этим делать.       Дыхание Ивана было ровным и медленным, каждый подъём и спад груди — устойчивый ритм, убаюкивающий щеку Тилла, как колыбельная из кожи и тепла. Тишина казалась священной. Мир снаружи ещё не проснулся — улицы молчали, облака лежали бледные и сонные, лишь изредка осмеливалась пропеть какая-то птица. Сквозь шторы пробивался мягкий золотистый свет, ложился полосами, обрамляя лицо Ивана, золотя его ресницы и сглаживая каждую черту.       Тилл не осмеливался двинуться.       Его руки так и остались обвиты вокруг талии Ивана, пальцы машинально касались края огромного свитера, что тот накинул вчера вечером — старого, мягкого, чуть вытянутого, пахнущего то ли кондиционером для белья, то ли каким-то волшебным ароматом, который всегда кружил вокруг него: чистое мыло, что-то сладкое — мёд? ваниль? — или просто то притягательное и тихо-упоительное, что составляло саму сущность Ивана.       Это одновременно заземляло и кружило голову. Успокаивало и пугало до ужаса, потому что именно так понимаешь, насколько сильно чего-то хочешь.       А самое ужасное?       Иван не отстранился.       Наоборот — ещё ближе прижался, словно сонный щенок, ищущий тепло. Его щёка легла на макушку Тилла, он едва заметно тёрся об неё в полудрёме, даже не подозревая, какой экзистенциальный кризис вызывал у друга одним только фактом своего существования.       Сердце Тилла едва не пробило дыру в рёбрах, потому что каждый крошечный контакт будто выжигался в огне. Как колено Ивана скользнуло по его бедру. Как прижались их бёдра. Как круглая мягкость груди Ивана была под щекой. Шёпот дыхания в волосах. Даже тяжесть его сонной руки, всё ещё перекинутой через Тилла, словно ей там и было место.       Это была не просто нежность. Это была пытка. Блаженная, но медленно выжигающая пытка.       Потому что он не знал, что это значило.       Дружеское ли это? Романтическое? Или просто Иван, как всегда, был самим собой? Тилл давно подозревал, что язык Ивана — это прикосновения и мягкость. Но теперь, после того как он признался себе, что влюблён в лучшего друга, каждая секунда становилась вопросом. Мольбой. Вызовом.       Он отчаянно хотел остаться.       И в то же время хотел завыть в подушку. Потому что это — всё это — было слишком много и слишком мало одновременно.       Он вдохнул снова, тихо и глубоко. И просто… позволил себе немного побыть в этом. В тепле. В близости. В опасной надежде, которая прорастала в груди, как сорняк.       А потом—       Иван снова пошевелился.       На этот раз — более осознанно. Небольшой вдох. Подёргивание пальцев по простыне. Глухой, сонный гул в горле, почти мурлыканье. Его ресницы дрогнули — медленно, растерянно, так красиво, что Тиллу захотелось заплакать.       Иван моргнул сонно. Голова чуть наклонилась — всё ещё оставаясь близко — пока его тёмный, как обсидиан, взгляд не скользнул вниз.       И не увидел Тилла.       Всё ещё прижатого к нему. Руки крепко обвили его талию. Лицо — раскрасневшееся, с широко раскрытыми глазами, застывшее, как у оленя в свете фар, — уткнулось в его грудь.       Повисла пауза.       Долгая, ужасная пауза.       Иван моргнул снова. Раз. Два.       И тут до него дошло.       — Ч-чт…?! — пискнул он, голос предательски взвился вверх, когда он попытался резко сесть, но сумел лишь неуклюже зашевелиться в простынях, всё ещё запутавшись в конечностях Тилла. Его глаза расширились. Уши залились красным. И по шее стремительно расцвёл ослепительный румянец, словно его подожгли изнутри.       — П-почему… почему ты — мы…?!       Он уставился вниз, на их очень даже переплетённые руки и ноги. Его свитер был задран ровно настолько, чтобы обнажить тонкую полоску талии, а рука Тилла всё ещё опасно близко лежала там же, где секунду назад было его лицо.       Иван выглядел абсолютно скандализованным — как барышня из регентской драмы, застигнутая мужчиной в своей опочивальне.       Он инстинктивно прижал одеяло к груди, глаза метались везде, только не на лицо Тилла.       Тилл простонал в ближайшую подушку, зажимая пылающее лицо руками.       — Боже мой, — пробормотал он, приглушённо и в ужасе. — Ты даже в панике умудряешься быть милым. Это так нечестно.       Иван издал какой-то звук — что-то между вздохом и задушенным всхлипом — и тут же спрятал лицо в ладонях, пробормотав приглушённое:       — Перестань говорить.       — Я ещё вообще ничего не сказал…       — Ты назвал меня милым!       — Так ты и есть милый!       Иван издал такой мучительно смущённый звук, что это скорее походило на предсмертный вопль кота, и мгновенно натянул одеяло на голову, будто собирался испариться от одного лишь позора.       Тилл, цепляясь за остатки здравого смысла, откинул голову на матрас и вздохнул с тяжестью тысячи эмоциональных кризисов.       — …Я вообще не понимаю, как пережил те шесть дней, когда ты влюблялся в других, — прошептал он в ткань, мягко, устало, но обожающе. — Я с этим-то справиться не могу.       Под одеялом послышался крошечный, едва уловимый писк.       Оба замерли.       Тишина натянулась — густая, дрожащая от несказанных слов. Лишь их дыхание — тихое, неровное — заполняло маленькое пространство между простынями. Это была та тишина, что звенит в ушах, отзывается памятью, страхом и слишком многими истинами, рвущимися наружу.       Тилл не шевелился. Не мог. Малейшее движение, и что-то святое сломается. Единственным доказательством, что Иван не исчез совсем, оставалось мягкое и ровное вздымание его плеч под одеялом.       Он ждал.       — Иван? — прошептал он почти неслышно. — Ты в порядке?       Ответа не было.       Только неподвижность Ивана, свернувшегося под одеялом в плотный ком, словно грозовая туча, отчаянно пытающаяся стать меньше.       Тилл поколебался, а потом медленно протянул руку и ткнул пальцем в мягкий холмик одеяла — туда, где была спина Ивана.       — Я тебя обидел?       Тишина.       Но под коконом ткани мысли Ивана кружились в бешеном, тошнотворном вихре.       Что это было?       Неужели правда?       Или он это выдумал?       В памяти вспыхивали обрывки прошлого вечера — размытые по краям, слишком яркие в центре. Гром, разрывающий дождливую ночь. Потоки воды. Силуэт Тилла в свете, насквозь промокший, с глазами, полными чего-то оголённого и испуганного. Как он вцепился в Ивана, сжимая его рукава, дрожа всем телом. Его сорванный голос: «Не влюбляйся больше ни в кого».       Пальцы Ивана сжались в кулаки.       — Нет, — прошептал он в темноту под одеялом, его дыхание затуманило ткань. — Этого не может быть.       Потому что если это было взаправду — если Тилл действительно сказал эти слова, пролил те слёзы, вцепился в него, как в единственную опору во всём мире, — то Иван не знал, как вынести эту правду.       Не знал, как с ней жить.       Ведь он уже годы любил Тилла.       Годы смеха, что превращались в тоску, когда Тилл не смотрел. Игривые прикосновения, задерживавшиеся слишком надолго. Ночи без сна, когда он думал: может, завтра наконец настанет тот день, когда Тилл увидит его — не просто как друга, не как назойливую муху, не как надёжное плечо для опоры, а как своего.       И Иван никогда не отпускал. Даже когда было больно. Даже когда Тилл ранил его неосторожными словами или отмахивался от его заботы, словно от пустяка. Потому что Иван любил глубоко, целиком, без остатка и до глупости. Любил всем, что у него было, каждой своей трещиной, даже теми частями себя, за которые ему было стыдно: поверхностными чувствами, излишними реакциями, мягкой сердцевиной, которую он так старательно прятал за остроумием и огнём.       Потому что Тилл его видел. Видел сквозь весь шум. Видел настоящего — и не отводил глаз, даже тогда, когда остальные лишь отстранялись.       А потом появилось зелье.       Шесть дней его сердце было будто занято чужим — искривлённое и переплетённое этой гадостью. Иван тонул в чувствах, которые не принадлежали ему — искусственных, навязанных, обвивших грудь цепкими лозами. Но даже тогда люди, в которых он «влюблялся» — Акорн, Лука, Мизи, Сейн, близнецы, — принимали его. Относились к нему с теплом, с заботой, с такой мягкой нежностью, что это почти казалось настоящим.       Каждый из них встречал его добротой и терпением. Даже тогда, когда всё было неловко, потому что он сам ощущал себя безобразным грузом. Они были настолько добры, что аж до боли.       Но даже это — быть влюблённым в «не тех», получать ту самую ласку, о которой всегда мечтал, только из чужих рук… Даже это было не тем, что болело сильнее всего. Потому что всё это было ненастоящим. Ни улыбки, от которых у него замирало сердце. Ни тихой заботы. Ни этой иллюзии, что он кому-то действительно нужен.       Больше всего болело то, что Тилл так и не вмешался.       Он ничего не сказал. Не отозвал его в сторону. Ни разу не выглядел так, будто ему не всё равно.       Или… по крайней мере, так казалось.       Хотя если Иван напрягал память, в голове вспыхивали смутные картинки… мрачное выражение лица Тилла, резкость в его голосе, когда он говорил с Сейном, тихая горечь, прятавшаяся за словами. Но всё это было слишком туманным. Слишком легко поддающимся сомнению. Слишком просто было списать на совпадение.       Потому что Тилл ничего так и не сказал. Не тогда, когда это действительно имело значение.       А потом наступила та ночь.       Тилл, насквозь промокший под дождём.       Тилл, едва державшийся на ногах.       И сейчас — вот это.       Иван медленно выглянул из-под одеяла, щурясь в мягком свете. Его волосы торчали во все стороны, сбившись на одну сторону и спутанные на другую. Щёки ещё пылали, ресницы отяжелели от сна и чего-то куда более хрупкого.       А Тилл был здесь. Ждал и смотрел.       Их взгляды встретились.       — Иван… — выдохнул Тилл, его голос дрогнул, низкий и неровный, словно слово поднялось из глубины груди вместе с дыханием.       Иван замер, нахмурив брови.       — …Ты настоящий? — спросил он хрипло, почти с неверием.       Тилл моргнул.       — Эм. Ну… да?       — Ты здесь, — сказал Иван, будто пытаясь убедить самого себя. Его чёрные, с мягким вишнёвым отблеском глаза расширились, затуманенные мысли метались в хаосе. — Я… вчера ночью… я помню тебя. Ты был весь в воде. Выглядел… как… как жалкий мокрый кот.       Тилл фыркнул, плечи затряслись.       — Вау. Спасибо.       Но Иван едва отреагировал. Он медленно сел, одеяло соскользнуло с плеч и собралось на коленях. Свитер сполз с одного плеча, обнажая лёгкий изгиб ключицы. Выражение лица было рассеянным, открытым, словно он всё ещё не до конца вернулся в реальность.       — Я думал, это сон, — пробормотал он. — Ты выглядел нелепым. И замёрзшим. Кажется, я сушил тебе волосы или что-то вроде того.       — Да, — мягко сказал Тилл, потирая затылок, румянец проступил на его щеках.       Иван моргнул.       — И… кажется, ты плакал.       Всё тело Тилла застыло.       Голос Ивана понизился:       — Ты сказал мне не влюбляться ни в кого другого.       Его взгляд искал на лице Тилла ответы — все ответы, которые он когда-либо хотел услышать.       — Я не думал, что ты это всерьёз.       — Всерьёз, — прошептал Тилл.       Повисла тишина, пока Иван прикусывал нижнюю губу.       Так долго он мечтал лишь о том, чтобы Тилл сказал хоть что-то — хоть слово, хоть намёк, похожий на признание в любви. И вот это произошло. Вот оно, настоящее. И он не знал, как дышать рядом с этим. Всё казалось хрупким, как сон с слишком острыми краями, за которые страшно взяться.       — Почему сейчас? — спросил он, голос едва пробился сквозь тишину.       Глаза Тилла заблестели, влажные, полные вины.       — Потому что я идиот, — сказал он. — Потому что я боялся. А потом ты целых шесть дней был влюблён во всех подряд, и я думал, что окончательно сойду с ума.       Иван моргнул быстро и недоверчиво.       — …Ты ревновал?       — До безумия.       У Ивана перехватило дыхание.       — Но я… я всегда любил тебя.       Эти слова ударили между ними, как гром.       Сердце Тилла подпрыгнуло, в горле пересохло, а Иван вдруг выдохнул короткий, надломленный смешок.       — Ты хоть понимаешь, как трудно это принять? Ты… прикасался ко мне так, говорил со мной так. После нескольких лет притворства, что ничего не замечал.       — Я и правда не знал, — сказал Тилл резко, с болью. — Клянусь. Я просто… слишком привык к тому, что ты всегда рядом. Я не осознавал, насколько это важно, пока не подумал, что потеряю тебя.       Иван опустил глаза, дёрнул пальцами за торчащую нитку на одеяле, а руки слегка дрожали. Когда он снова заговорил, это был почти шёпот:       — Мне всё ещё кажется, что я сплю.       Сердце Тилла болезненно сжалось от мягкости его голоса. От страха. От этой крошечной, но сияющей искры надежды.       Он протянул руку вперёд — осторожно, медленно, каждое движение было намеренным, и кончиками пальцев едва коснулся руки Ивана.       — Тогда позволь мне доказать, что это не сон.       Иван не отпрянул. Не дёрнулся.       Но его голос, когда он прозвучал, был таким тихим, что Тиллу пришлось ловить каждое слово:       — …Пожалуйста, не передумай, когда всё это закончится.       — Я не передумаю, — сказал Тилл с благоговейной серьёзностью, и воздух вокруг стал почти священным. — Глупость я уже совершил. Во второй раз не повторю.       Иван закрыл глаза.       И на этот раз, когда Тилл переплёл их пальцы, Иван позволил ему.       Мягкий золотистый свет просачивался сквозь занавески Ивана — туманный, нежный, рассыпая тёплые полосы по полу, по разбросанной одежде, по спутанным одеялам и по двум мальчишкам, всё ещё укутанным в тишину и хлопок простыней. В воздухе танцевали пылинки, словно крошечные звёзды, а в комнате пахло дождём и сном — свежо и чисто.       Буря наконец утихла.       Снаружи птицы щебетали с наивной радостью, будто мир не перевернулся необратимо в тихие тёмные часы перед рассветом.       Но внутри он перевернулся.       Что-то треснуло.       Что-то, к чему они до этого не решались прикоснуться.       Тилл сидел скрестив ноги на кровати, худи сползло с плеча, волосы торчали во все стороны, словно он всю ночь сражался и еле-еле выжил. Щёки всё ещё хранили лёгкий румянец сна, а пальцы нервно теребили край футболки. Напротив Иван сидел так же, поджав ноги под себя, спрятав руки в длинные рукава своего слишком большого свитера, словно в броню. Он выглядел немного помятым, немного ошеломлённым, будто так и не успел догнать наступившее утро.       Никто не говорил.       И тишина между ними не была пустой. Нет. Она была густой, наполненной гулом всего несказанного, каждый воспоминанием, каждым почти-случившимся моментом, каждой мягкой тоской, которую они закапывали годами.       Но их колени соприкасались.       Едва-едва.       Простой контакт. Лёгкое прикосновение тёплой ткани к тёплой ткани. Но никто не отстранился, потому что никто не хотел.       Первым заговорил Иван:       — Ты на меня слюной капал.       Тилл моргнул.       — Что?       Иван ткнул пальцем в едва заметное пятно у себя на груди.       — Вот здесь. Пока ты спал. Как маленький гремлин.       — Заткнись, — простонал Тилл, закрывая лицо рукой, уши загорелись красным. — Ты сильно усложняешь мне задачу быть искренним.       Иван улыбнулся — чуть неровно, с этим своим кривым зубиком, будто даже он смутился.       — Прости. Я просто… нервничаю.       Тилл замер. Потом медленно убрал руку и посмотрел на Ивана так, будто видел его впервые.       — Ты? Нервничаешь?       — Ну… да, — ответил Иван, голос его был натянутый, слишком лёгкий, будто нарочно. — Это же наш первый настоящий разговор, да? После… ну. После всего.       Его пальцы скользнули по одеялу между ними. Шорох ткани прозвучал как незаданный вопрос.       Тилл тоже опустил взгляд.       — Да.       Опять пауза. Но теперь она была иной. Не как колебание, а как благоговение, словно они стояли на краю чего-то священного и не хотели спешить.       Иван придвинулся ближе, простыня натянулась вместе с ним. Их колени остались прижатыми — теплее, намереннее.       — Я всё время думаю, что ты передумаешь, — тихо сказал он.       Тилл резко поднял глаза.       — Я не передумаю.       — Я знаю, — быстро ответил Иван, а потом выдохнул смешок, прерывистый, надломленный посередине. — Или… я пытаюсь знать. Просто… я так долго был тем, кто чувствует слишком сильно. Странно теперь самому бояться, что это ты отстранишься.       В том, как он это сказал, было что-то невыносимо честное, словно рана, выставленная напоказ всем. Чтобы Тилл увидел.       — Я не уйду, — повторил Тилл, на этот раз твёрже. И затем осторожно, неловко протянул руку — будто само движение могло прозвучать слишком громко — и положил ладонь поверх руки Ивана. Их пальцы коснулись и, дрогнув вначале, всё же переплелись.       Иван опустил взгляд.       На их руки.       Дрожащие, но переплетённые и настоящие.       — Прости, что так долго, — прошептал Тилл. Его большой палец скользнул по суставу Ивана. — Ты гнался за мной годами. А я делал вид, что не замечаю. Но я замечал.       — Я знаю, — прошептал Иван, глаза блестели. — Иногда я ненавидел тебя за это… ну, не совсем ненавидел, просто чувствовал—       — Я тоже ненавидел себя.       Их взгляды встретились. И что-то между ними размоталось — тугое и болезненное.       Иван усмехнулся дрожащим голосом:       — Я думал, мне придётся всю жизнь смотреть, как ты влюбляешься в кого-то другого.       — Не придётся, — сказал Тилл голосом хриплым, едва удерживая себя в руках. — Теперь у тебя есть я. Дурак.       Иван снова засмеялся, но смех сломался на полпути, перетекая в тихий всхлип. Он поспешно смахнул глаза рукавом свитера.       — Ты плачешь, — мягко заметил Тилл, его палец всё ещё неосознанно гладил руку Ивана.       — Замолчи, — пробормотал тот, не убирая руки. — Я так долго ждал этого. Дай мне поплакать, когда я хочу.       — Тогда можно и мне? — спросил Тилл с осторожной улыбкой.       Иван наконец посмотрел прямо на него — мягко, открыто, с глазами полными тепла и влаги, отчего у Тилла сжалось сердце.       — Только если пообещаешь всегда теперь выбирать меня.       Тилл наклонился.       Близко.       Ещё ближе, пока их лбы не коснулись — легко, намеренно. Их дыхание смешалось в тепле. Иван сбился на полвздохе, но не отстранился.       — Обещаю, — прошептал Тилл. — Каждый день. С этого момента.       И будто в ту же секунду напряжение растаяло.       Слёзы приходили тихо — солёные, медленные, но… безопасные. Перемешивались с мягким смехом, дрожащими выдохами. Они не пытались прятать их. Им не нужно было. Больше не нужно было быть сильными, сдержанными, спокойными.       Здесь, в этой небольшой комнате, залитой солнцем, с позади оставленной бурей и тёплым утром, укрывшим их плечи, им больше не надо было бежать.       Больше никаких притворств.       Больше никаких зелий.       Больше никаких «почти».       Только это: спутанные простыни, тихие слёзы, любовь, слишком долго прорастающая, и хрупкое, прекрасное начало чего-то настоящего.