Abomination
28 августа 2025 г., 21:24
Квартира пахла ванилью, тёплым маслом и чем-то чуть-чуть пережаренным. Запах, въевшийся в стены, густой, как утро.
Тилл босиком проковылял на кухню, холодный пол вернул его к реальности. Рукава худи свисали далеко за кончики пальцев, волосы торчали во все стороны, будто он проиграл драку со сном и плевать хотел. Он зевнул в кулак, протёр глаза и привалился к дверному косяку.
Сквозь узкое окошко над раковиной косо пробивался солнечный свет, ложась на плиточный пол бледным золотом.
У плиты стоял Иван, спиной к нему. В руке лопатка, рукава закатаны, на бёдрах низко повязан фартук. Плечи ссутулились в том самом узнаваемом жесте, когда напряжение сидит на спине, словно невидимое пальто.
Взгляд Тилла задержался.
В этой картине было что-то невыносимо интимное.
Иван, стоящий босиком в золотом свете утра полубоком к нему, с влажными прядями, чуть вьющимися на концах после поспешного душа. Тонкий фартук, завязанный низко на талии, обрисовывал плавный изгиб бёдер, чуть покачивавшихся при движении. Его предплечья были открыты, рукава закатаны кое-как, а на изгибе запястья белела мука, цепляясь за мягкие волоски, словно лунный свет.
Он выглядел так, будто ему самое место здесь — в этой тихой домашности, в солнечных полосах и шипении масла. Как будто сладко-горькая фантазия вдруг треснула и стала реальностью.
Нежный и настоящий.
И всё же, каким-то образом эротичный.
Не явно. Не как наигранное желание. А в тех мелочах: напряжение лопаток под хлопком, небрежное движение за лопаткой, низко завязанный шнур фартука, тянущийся у поясницы. Такой эротизм, что подкрадывается незаметно, сушит горло и сбивает мысли с рельс.
Дыхание Тилла перехватило, а потом стало горьким, резким в груди.
Потому что он уже видел это.
Не во сне. Не в воображении.
Первым это увидел Лука.
Второй день. Когда Иван попал под действие этого дурацкого зелья — пьяный от влюблённости, хлопающийся со своими чувствами, как мотылёк, бьющийся головой о лампу, — Лука тогда оказался получателем. Это было как в глупой сёдзё-манге: Иван, вышедший только что из кухни с подносом домашнего печенья, замечает Луку под деревом. В фартуке, мать его. (И, между прочим, этот фартук сидел на нём безбожномило — но это совершенно не к делу!)
Всё это бережно зафиксировано на том дурацком школьном форуме, посвящённом фанатам Ивана, который обновлялся постоянно. Каждый пост — до навязчивости подробный, и Тилл… читал их чаще, чем хотел бы признаться, даже когда глаза уже горели красным от усталости, но он просто не мог остановиться.
На тех подозрительно качественных фанфотках Иван улыбался, как щенок в ожидании, с розовым румянцем на щеках, голос будто казался нервным и слишком мягким. Всё выглядело нелепо нежным. Нелепо честным. Иван — вся мягкая очаровательность и неуклюжая застенчивость, стоящий там, словно идеальное подношение. (Тилл больше всего на свете хотел стукнуть себя прежнего за то, что был таким сраным идиотом.)
Он изо всех сил старался не представлять лицо Луки в том воспоминании.
Не его ленивую развалку, не этот до жути спокойный, мёртвенно-невозмутимый взгляд и уж точно не их последний разговор — который, хоть и стал болезненным откровением (ведь именно после него Тилл осознал свои чувства), всё ещё заставлял его желать ударить что-нибудь.
Я говорю, — протянул Лука тем самым мерзким, слишком гладким тоном, от которого вся кожа ползла мурашками. — Что если ты его не хочешь… — он откинулся назад, будто весь мир принадлежал ему, потянулся с этой несносной самодовольной ухмылкой на лице — такой, что так и тянуло сбить ладонью. — …Я возьму его
Со всей этой ухмылкой. С видом, будто он оказывал всем одолжение.
Улыбка Тилла перекосилась и тут же хлестнула в нечто злое.
Пошёл он нахуй.
Он определённо потом нарисует Луку. О да. Протащит эту самодовольную рожу через свой самый паршивый скетчбук, особенно тот, где тонкая бумага и размазанные страницы. Хорошие скетчбуки, разумеется, были только для Ивана. Для него — премиум. А дешёвые? Исключительно для таких бесящих ублюдков, как Лука. Или Сейн. Можно даже изобразить целое проклятое «обновление» для сопливых отомэ-игр Луки — где все романтические ветки будут срываться, а НПС зависать за секунду до поцелуя.
Или что-то мелкое. Личное. Например, рисунок, как Лука через каждые пять шагов спотыкается о тот же самый корявый корень — снова и снова — пока его раздражающе идеальная челюсть, которой он точно не заслуживал, не будет перемазана мхом, грязью и заслуженным унижением.
Что угодно, лишь бы больнее.
И всё равно… этого было бы мало.
Потому что Лука первым получил ту версию Ивана. В мягком фартуке, домашнего и нежного, пусть даже под действием этого чёртового зелья.
А Тилл?
Он стоял здесь. Сейчас. На самом деле. Смотрел на настоящего Ивана — без прикрас, тревожного, старающегося изо всех сил, несмотря ни на что. Старающегося ради него.
И это — понял Тилл — значило больше, чем любая фантазия.
Даже если до сих пор жгло.
Он разберётся.
Но прямо сейчас…
На сковороде мягко шипели панкейки. Золотистые, чуть кривоватые, будто Иван отвлёкся посреди процесса. На тарелке уже лежала стопка, от неё тихо поднимался пар, лениво вился клубками, как сонные кошки. Они выглядели несовершенными, но домашними и сделанными с заботой.
Тилл вновь смягчился, его буря скрылась под поверхностью.
— Иван… — пробормотал он.
Иван вздрогнул, лопатка застыла на полпути. Он оглянулся через плечо, улыбка — маленькая и натянутая.
— Подумал приготовить кое-что. Здесь не так много продуктов, но… панкейки простые.
— М-м-м, — отозвался Тилл, подойдя ближе, голос стал тёплым, низким. — Пахнет потрясающе.
Но Иван не ответил.
Он перевернул ещё один панкейк осторожнее, чем прежде, и переложил на растущую стопку. Движения его были скованными, слишком точными. Словно он ждал удара.
— Ты не обязан есть, если не захочешь, — тихо пробормотал он.
Тилл замер.
Слова ударили сильно, потому что тон был… спокойный и мимолётный, но хрупкий, похожий на синяк, на который кто-то не обращает внимания, будто он вовсе не болит.
И вдруг это накрыло его, как шаг в память, которую он ненавидел и давно хотел забыть.
Прошлое развернулось кусками: то самое резкое замечание, брошенное со смехом. Дурацкая, легкомысленная, детская фраза, сказанная будто в шутку — может быть, — но упавшая, как острое стекло. Он снова вспомнил лицо Ивана. Как оно померкло на долю секунды дольше, чем должно было. Как быстро тот рассмеялся, делая вид, что ничего такого.
Как Тилл тогда не извинился. Просто… оставил это. Потому что тогда они были чем-то неопределённым, всё ещё притворялись, что это неважно.
Но это было важно.
Важно сейчас. Нет. Важно всегда.
Плечи Ивана казались слишком узкими в золотом свете.
— Иван, — тихо позвал Тилл.
— Я в порядке, — тут же ответил Иван, почти резко, вздрогнув. Та скорость, которая не про правду, а про панику. Рефлекс, отточенный годами притворства.
— Это глупо, я знаю. Мы говорили. Я знаю, что мы говорили. Буквально десять минут назад, — он рассмеялся хрупко. — Я знаю, что ты здесь, я знаю, что ты сам выбрал быть здесь, и всё хорошо, всё нормально, просто я… — его голос сломался на слове «просто», и он отвернулся, пока рука дёрнулась на краю столешницы.
— Я ненавижу, что иногда всё ещё так себя чувствую, — прошептал он, словно признавался в чём-то, вытянутом из самой глубины груди. — Ненавижу, что всё ещё вздрагиваю. Как будто… — его челюсть сжалась. — Как будто со мной что-то не так. Почему я не могу просто относиться к этому нормально?
— Эй, — мягко сказал Тилл, мгновенно шагнув вперёд. — Нет… эй. Посмотри на меня, — его голос опустился, стал ровным и осторожным, словно он пытался не спугнуть раненое животное. Он протянул руку и мягко обхватил пальцами запястье Ивана. Не тянул — просто держал. Укреплял. Просил.
— Ты не глупый. И с тобой всё в порядке.
Иван не поднял глаз. Его взгляд упирался в пол, тёмные ресницы дрожали. Горло дёрнулось, и он сглотнул с трудом, а голос, когда прозвучал, был хрупким.
— Это же не то, что ты тогда имел в виду, — сказал он. — Тогда. Ты был просто ребёнком. Я даже не думаю, что ты помнишь, что сказал.
— Помню, — ответ Тилла сорвался мгновенно, острый от вины. — Я помню всё. И я жалею об этом.
Иван удивлённо моргнул. Но Тилл не остановился.
— Сначала нет, — признался он, голос чуть дрогнул. — Я не понимал. Но это не оправдание. И это не значит, что у тебя нет права чувствовать боль.
Он выдохнул прерывисто, под тяжестью старых ошибок, как под второй кожей.
— То, что мы поговорили, не значит, что боль волшебным образом исчезла. Так исцеление не работает. Оно не исчезает вместе с извинением. Оно всегда остаётся и… отзывается эхом.
Он мягко сжал запястье Ивана, заземляя его.
— И я буду отвечать эхом. Сколько раз понадобится.
Губы Ивана дрогнули. Он уставился на их руки, а чёрные, как обсидиан, глаза блеснули.
— Если потребуется сотня заверений, — тихо произнёс Тилл, шагнув ещё ближе. — И миллион маленьких напоминаний — я дам их. Я буду говорить это каждый день. Буду доказывать это каждый день.
Его голос стал ещё тише, но твёрже.
— Я буду рядом при каждом вздрагивании. В каждый момент, когда твой мозг скажет готовиться к боли. В каждую секунду, когда ты будешь сомневаться, всё ещё ли это правда. В каждый раз, когда тебе нужно будет посмотреть на меня, спросить и услышать снова «да».
Подбородок Ивана опустился, дыхание сбилось.
— Я останусь, — сказал Тилл. — Даже когда ты думаешь, что не заслуживаешь этого. Даже когда вздрагиваешь от моей ласки, будто она собирается тебя укусить. Особенно тогда.
Мгновение Иван не двигался. Только дышал — неглубоко и неровно. Его губы чуть приоткрылись, тишина между ними натянулась, как струна. Потом, медленно, едва громче вздоха, он прошептал:
— Почему ты сейчас такой нежный со мной?
— Потому что должен был быть тогда, — ответил Тилл. — И потому что ты всё ещё здесь. И я люблю тебя за это больше, чем могу выразить словами.
Иван наконец посмотрел на него — по-настоящему. Его обсидиановые глаза были влажными, но ясными.
— Не останавливайся, — сказал он, голос сорвался.
— Я не остановлюсь, — пообещал Тилл. — Никогда.
Горло Ивана дёрнулось. Ресницы слиплись от невыплаканных слёз, он моргнул резко, будто пытался их удержать.
— Ты слишком добрый.
— Я в долгу перед тобой за доброту, — пробормотал Тилл. — Да и вообще, у меня терпение… ну, как у чего-то очень терпеливого.
Иван фыркнул.
— Вау. Какая поэтичная метафора.
— Я рисую, а не пишу, — отрезал Тилл и с театральным размахом отстранился. Схватил вилку с прилавка, пронзил верхний панкейк, будто тот лично его обидел, и свернул в трубочку, как варвар.
А потом, не раздумывая, целиком запихнул в рот.
Иван моргнул.
— Ты сейчас…
— Горячо! — захрипел Тилл, глаза вылезли из орбит. Он замахал рукой, словно хотел остудить обожжённый язык. — Боже, оно горячее…!
— Идиот, — вырвалось у Ивана, смех хлынул звонкой и полной волной, пока он спешил за стаканом воды. Затем лёгким шлепком ударил Тилла по руке, протягивая ему стакан.
Тилл взял его с глазами полными слёз, из ушей всё ещё шёл пар.
— Видишь — кха — я просто… доказываю свою любовь…
Иван вытер глаза, всё ещё смеясь.
— Сжигая свои вкусовые рецепторы? Это так глупо! И немного по-детски. Совсем не в твоём стиле~
— Я самое глупое, что ты когда-либо любил, — торжественно провозгласил Тилл, приложив руку к сердцу и распахнув глаза с показной трагичностью. — …Буквально. Я кретин, — и на самом деле это так и было.
Смех Ивана стих, но только потому, что превратился в тёплую улыбку. Его большой палец мягко коснулся края щеки Тилла, нежно и почтительно.
— Да, — прошептал он. — Но я всё равно тебя люблю.
Тилл застыл. Его мозг, который только-только начал перезагружаться после предыдущего хаоса, снова коротнул. Он моргнул. Раз. Потом два. А затем уставился на панкейк так, будто тот хранил ответы на все вопросы жизни, вселенной и на то, почему Иван умудряется говорить такие вещи без предупреждения.
Неудивительно, что Лука не выжил. Неудивительно, что этот холодный ублюдок сдался — Тилл почти готов был простить его задним числом только за это. (А остальные, вроде Хёнву? Пфф. Тот влюбился бы и в камень, если б он был похож на Ивана, и назвал бы это искусством. Его можно не считать.)
Но Лука… с Лукой у Тилла была личная кровная месть.
Не только потому, что этот блондинистый ублюдок попробовал выпечку Ивана раньше него. Нет — дело было глубже. На уровне средней школы. Лука однажды выхватил последнее банановое молоко из автомата, глядя ему прямо в глаза… а потом заявил учителю, что именно Тилл нарисовал гигантский, жилковатый член на клетке с классным хомяком.
У Тилла не было оправданий.
Потому что он был единственным в классе, кто тогда умел рисовать достаточно хорошо, чтобы вытянуть даже штриховку.
Так что ему пришлось взять вину на себя. И за хомяка, и за молоко.
Он даже писал письмо с извинениями в родительский комитет.
Так что да. Может, он и был слегка нерационально обозлён.
И может быть — может быть — он мог признаться (панкейку, но никому больше), что если Иван ещё раз посмотрит на него так, он вполне мог присоединиться к Луке в той холодной, рассыпающейся куче бывших рациональных мужчин, осмелившихся полюбить Ивана. Прямо рядом с Сейном. И Хёнву. (Хотя этот парень и так никогда особенно рациональным не был.) Честно говоря, на этом этапе туда можно было свалить половину населения — не то чтобы Тилл был в восторге от компании, и уж точно он не был этому особенно рад.
Наконец он опустился за тесный маленький кухонный стол, язык всё ещё слегка саднил от недавнего героического поступка, но его уже успокоили холодная вода, время и послевкусие целебного смеха Ивана. Перед ним ещё мягко дымилось блюдо, верхний панкейк постепенно оседал, остывая. Тилл поддел пальцами краешек — там, где тесто чуть схватилось золотистой корочкой — и откусил маленький, на этот раз уважительный кусок.
И только теперь он действительно почувствовал вкус.
Брови его сначала нахмурились, а потом приподнялись.
— …Они на самом деле очень вкусные, — пробормотал он с набитым ртом, бросив на тарелку взгляд, словно она предала все его ожидания. — Типа… чертовски вкусные.
Напротив Иван моргнул, тихо отпивая воду из стакана. Сдержанная, почти невидимая улыбка дрогнула у его губ.
— Это просто панкейки, Тилл.
— Нет, — решительно сказал Тилл, уже зачерпывая ещё кусок. — Это не просто панкейки. Это—
Он замолчал, чтобы прожевать, и на секунду прикрыл глаза, позволяя вкусу прокатиться по языку.
— Они мягкие, — продолжил он, голос заскользил куда-то между сном и кулинарным откровением. — Сладкие. В центре эта идеальная тёплая нежность, будто они обнимают твои вкусовые рецепторы, а по краям — боже, по краям всё хрустит и золотится, будто они карамелизовались специально для меня, — он выдохнул, как человек, только что увидевший Бога, принявшего форму завтрака. — Они на вкус как ты.
Повисла пауза.
И тут его осенило.
Глаза расширились. Мозг догнал рот со скоростью крушения поезда.
— Подожди… я не это имел в виду! — выпалил он, моментально заливаясь ярко-алым, как помидор. Замахал руками, чуть не запустив вилку через стол. — Я не… то есть, не в странном смысле, я не пытался…!
Но, к несчастью, мозг уже дорисовывал картинки. Плохие. С Иваном, в муке и румянцем, мягким и податливым в тех смыслах, которые не имели ровно ничего общего с панкейками. Его панкейками. Тёплыми, липкими.
Из горла Тилла вырвался сдавленный звук.
Иван тихо рассмеялся — так, что у Тилла в груди что-то расцвело, а где-то глубже вспыхнул пожар. Прикрыв рот рукой, он чуть тряхнул плечами, а его хобсидиановые глаза смялись в уголках, от чего смущение Тилла стало ещё хуже, но одновременно стоило того.
— Это… очень специфично, — заметил Иван, голос лёгкий, насмешливый, но мягкий.
— Замолчи, — простонал Тилл, зарыв лицо в ладони. — Они на вкус так, будто ты их сделал, — произнёс он уже ниже и искренне. — В этом и весь смысл.
Он замолчал, снова посмотрел на тарелку, и улыбка съёжилась, став тише.
— Боже, — пробормотал он. — Я столько лет лишал себя этого.
Улыбка на лице Ивана дрогнула.
Вилка Тилла замедлилась на полпути ко рту.
— Это так тупо, — сказал он, почти самому себе. — Из-за одной глупой фразы. Одного пустякового комментария, о котором я даже не думал. И я никогда даже не пытался это исправить. Просто… оставил. Дал загноиться. Дал тебе поверить…
Он оборвался, слова застряли в горле. Взгляд упал на тарелку. Два нетронутых панкейка. Они лежали, словно маленькие дары, и вдруг он почувствовал, что не заслуживает их.
Иван смотрел на него — мягко, с лёгкой болью в сердце. Он видел, как вина подкрадывается к плечам Тилла и гнёт вниз его спину. Но он видел и другое. Что-то светлое в том, как медленно тот жевал, какими благоговейными становились его укусы.
Будто он не просто ел. Он искупал вину.
Часы на стене тикали — почти 8:30. Скоро надо было идти на занятия. Жизнь вот-вот постучится.
Но сейчас кухня оставалась тихой.
Иван мягко подтолкнул вперёд свою тарелку.
Тилл поднял взгляд.
— Ты не ешь?
Иван пожал плечами, чуть смутившись.
— Я смотрел на тебя.
Тилл любопытно наклонил голову.
— Ты выглядел… — Иван запнулся, голос стал мягче. — …счастливым.
Это заставило Тилла моргнуть.
А потом так же легко улыбнуться. Не своей обычной ехидной усмешкой — а чем-то тёплым и искренним.
— Ты легко заставляешь меня быть счастливым, — сказал он, не подумав.
Уши Ивана вспыхнули розовым.
Тилл протянул руку через стол, отрезал ровный кусочек с края панкейка. Аккуратно насадил на вилку и подался вперёд, предлагая её, словно мирный договор, политый сиропом.
— Скажи «а-а-а», — сказал он.
Иван моргнул.
— Что ты…?
— Кормлю тебя.
— Мне не пять лет, Тилл.
— Но ты и не ешь.
Иван фыркнул, уголки губ дрогнули, несмотря на него самого.
— О, мой маленький Тилл решил наконец покормить меня с руки?
Подкол вышел автоматически. Но потом он увидел глаза Тилла — бирюзовые, электрические и мягкие. В них не было ни капли смеха, только непоколебимая нежность.
И вдруг Иван не смог их выдержать.
Он наклонился сначала неуверенно и позволил Тиллу поднести вилку к его губам. Вкус был тёплым и знакомым. Сладким от сиропа. Он жевал медленно, с полуприкрытыми глазами, будто вкус удерживал его здесь и сейчас.
— Я серьёзно, — тихо сказал Тилл, следя за каждым движением на лице Ивана, будто это было важнее всего в комнате. — Если мне досталось наслаждаться этим… то и тебе должно.
Иван сглотнул, губы чуть приоткрылись. Он прикрыл рот тыльной стороной ладони — не от смущения, а потому что его внезапно переполнило. Теплом. Нежностью. Им.
— …Я и не знал, что мой Тилл может быть таким раздражающим, — пробормотал Иван, голос мягкий, дрожащий на краях от того, что он ещё не успел спрятать.
Улыбка Тилла вернулась — кривая, беззастенчивая, немного самодовольная и всё же искренняя.
— Ага, — сказал он сияя глазами. — Но я твой раздражающий.
Что-то в Иване тихо треснуло. Глубоко, словно дамба поддалась чуть-чуть, впуская внутрь тепло.
И на этот раз, когда он потянулся вилкой, то не к своей тарелке.
А к тарелке Тилла.
Он даже не взглянул вверх за разрешением — просто отрезал аккуратный кусочек с нетронутого угла, уверенно подцепил и закинул в рот так, будто это было естественно.
Будто это его право.
Тилл уставился на него.
На пустое место на тарелке, где только что был идеальный кусочек.
А потом медленно — театрально — ахнул.
— Это был мой кусочек.
Иван вскинул бровь, жуя невозмутимо. Щёки ещё чуть розовели, но глаза блестели игрой.
— Ты же сам сказал, что я должен наслаждаться.
— Я не говорил, что ты можешь красть! — Тилл подвинул тарелку к себе, будто защищая от дальнейшего нападения, глаза распахнуты в нарочитом предательстве. — Это был идеальный уголочек панкейка. Золотой укус!
Иван проглотил и театрально вздохнул, наклонив голову, словно глубоко задумался.
— М-м-м. На вкус как победа.
— Ты чудовище, — простонал Тилл, откинувшись на спинку стула, как смертельно раненый герой.
— Я твоё чудовище, — сладко ответил Иван, захлопав ресницами с фальшивой невинностью.
— Это не утешение, это проклятие, — прошипел Тилл, но улыбка уже вернулась. Огромная, мальчишеская, сияющая той самой нежностью, от которой ломило грудь.
Иван рассмеялся, на этот раз тише, сбивчиво — от лёгкости, от того, как страх растаял в комнате, как иней на солнце. Мгновение казалось странным и священным, абсурдным и хрупким одновременно. Будто радость, выкованная из осколков чего-то почти сломанного.
Тилл снова наклонился через стол, подперев щёку рукой. Тарелку он придвинул ближе к себе, охраняя её, как дракон сокровище.
— Ты должен мне один идеальный кусочек.
Иван усмехнулся.
— Я уже дал тебе один.
— То был подарок. А это — компенсация.
Они снова рассмеялись, и их смех мягко отразился от кухонных стен, зазвенел в посуде, смешался с тихими извинениями. За окном просыпался город — гудки, птицы, шаги, — но здесь время свернулось само в себя.
Между ними лежали панкейки. Стол был ровно настолько широким, чтобы можно было наклониться через него. И там, где прежде сидела вина, пустила корни новая теплота, восстанавливающаяся медленно, сладко — укус за укусом.
И ещё немного они оставались в этом пузыре, воруя кусочки завтрака друг у друга и позволяя миру подождать.
Время ускользало сквозь пальцы, как тёплый сироп по панкейкам.
К тому моменту, когда Иван слизал последние золотистые крошки с вилки, а Тилл умял полстопки, словно одержимый, тиканье кухонных часов наконец прорезало сладкую дымку, в которой они парили. Иван моргнул на циферблат так, будто тот предал его лично.
— Уже половина десятого, — сказал он, губы всё ещё сладкие от сиропа.
— Чёрт, — Тилл вскочил, едва не опрокинув стул. — У нас же занятия.
— Мы не опоздали, — спокойно поднялся Иван, словно плыл сквозь сон. — Но опоздаем, если ты продолжишь вот так паниковать.
— Я не паникую, — возразил Тилл, одновременно пытаясь запихнуть посуду в раковину и, стоя на одной ноге, натянуть носок на другую. — Я эффективно мобилизую домашние ресурсы…
— Ты паникуешь, — отозвался Иван слишком спокойно, чтобы с ним спорить, протирая столешницу уверенными движениями.
— Заткнись.
Началась суета: Тилл пытался вытереть полотенцем всё ещё влажные волосы и одновременно чистить зубы, Иван рукавом стирал каплю сиропа с его щеки. Проверили рюкзаки, наполнили бутылки водой, нашли ключи в диванных подушках, снова потеряли и наконец с триумфом извлекли обратно. Квартира за пять минут успела превратиться из тихого уголка в вихрь и обратно.
Они вышли на улицу в свежий утренний воздух, тот самый, что щекотал щёки и пах новыми началами. Одетые, собранные, чуть запыхавшиеся, но удивительно лёгкие после всего, что произошло, — и тут же замерли, увидев зрелище в паре шагов от двери.
Прямо перед ними, словно его только что призвали в исекай-мангу, стоял Акорн.
Выглядел он как недовольный второстепенный персонаж. В огромном худи, свисающем с одного плеча, с коробкой салфеток, прижатой к груди, словно священной реликвией. Волосы торчали во все стороны, резкий контраст с его обычно аккуратной «чашечкой», будто он только что дрался с подушкой и проиграл. Но глаза — к несчастью, ясные — сузились, едва заметив Тилла и Ивана в полной школьной форме.
— …Какого чёрта вы тут делаете?
Инстинкты Тилла взяли верх. Не думая, он рванул вперёд и ладонями закрыл Ивану глаза, как солдат, оберегающий невинного ребёнка от невыразимого ужаса.
Иван взвизгнул:
— Тилл?!
— Я не позволю тебе увидеть его первым! — рявкнул Тилл.
— Но я уже увидел тебя первым!
— Может быть задержанный эффект, я не знаю!
Акорн наблюдал за катастрофой с видом зрителя, купившего билет. Его взгляд скользнул от взъерошенных волос Ивана к мятому воротнику Тилла, затем к слишком нарочито надетым школьным формам… и медленно поднялся к небу. Он прищурился, словно сверяясь с самими богами. Потом так же медленно и раздражённо вернул взгляд на них.
— …Сегодня суббота.
Молчание стало таким тяжёлым, что даже ветер замер.
Иван мягко разжал пальцы Тилла с глаз.
Тилл смотрел на Акорна так, словно его только что озарило божественное откровение — и тут же им же огрели.
Акорн, не теряя ни секунды, сухо спросил:
— Почему вы одеты так, будто сегодня будний день?
Тилл моргнул.
— …Что?
Иван медленно повернулся к нему, голос у него был пугающе спокойный.
— Ты… сказал, что у нас занятия.
— Я думал, что они есть! — огрызнулся Тилл, явно скатываясь в панику. — У меня всё в тумане! Я уже неделю умираю морально—
Акорн шмыгнул носом, как сломанная труба.
— Я пропустил два дня из-за температуры, а вы за это время окончательно сошли с ума.
Иван тяжело вздохнул и потер висок.
— Если бы я знал, что у нас больше времени, сделал бы панкейки получше.
Тилл обиженно прищурился.
— Эй. Эти панкейки были отличными.
— Если это мой не последний завтрак перед учёбой, — пробормотал Иван.
— Подожди, так мы не опаздываем? — спросил Тилл, и надежда дрогнула в его глазах, как мигающая лампочка.
— Нет. Ты просто тупой, — бросил Акорн, уже пятясь к своей квартире. — Мне нужно лечь. От вас двоих у меня только хуже болит голова.
Дверь закрылась с окончательностью приговора.
Иван постоял немного, ветер подхватил край его рубашки. Потом он посмотрел на Тилла.
— …Ну что ж.
— Заткнись, — пробурчал Тилл, всё ещё отходя от этого эмоционального хлыста.
Иван улыбнулся, его кривоватый зуб выглянул из-под губ с такой нежностью, что резало сердце.
— Хочешь вернуться?
Тилл вздохнул, уши у него порозовели.
— Да. Но только если ты сделаешь ещё панкейков.
Иван засиял, словно солнце вышло только для него.
— Договорились.
И вместе они повернули обратно — время наконец-то оказалось на их стороне.
***
Вернувшись в квартиру Ивана, они всё ещё ощущали запах ванили и масла — сладкий, густой, он висел в тёплом воздухе, как тёплое воспоминание. Он прилип к углам кухни, словно солнечный свет. Липкий и золотистый, знакомый настолько, что пространство казалось скорее домом, чем просто квартирой. Мойка блестела чистотой, столешницы были свежевытерты, и тишина, накрывшая их после утреннего вихря панкейков и ошибочного учебного дня, легла на плечи, как мягкое одеяло. Тихо, но не пусто. Это была тишина, которую заслуживают, мягкая, наполненная чем-то невысказанным. Тилл стоял посреди кухни, закатав рукава до локтей, с безрассудным блеском в глазах. Сосредоточенный. Решительный. И абсолютно неподготовленный. — Я умею готовить, — объявил он, будто выкрикивал боевой клич, сжимая яйцо так, словно оно оскорбило его семью. Иван, облокотившийся на столешницу и олицетворявший собой недоверие, скрестил руки и приподнял бровь. — Ты в этом уверен? — Я учусь, — проворчал Тилл, как будто «учиться» и «мгновенно овладеть мастерством» значили одно и то же. Он с размаху разбил яйцо о миску, пытаясь вложить в это уверенность. Вышла бойня — зубчатые осколки скорлупы утонули в размазанном желтке, который жалко стекал по стенке миски, словно умирающее желание. Иван поморщился. — Сложное начало. — Это всего лишь панкейки, — отрезал Тилл, хватая пакет с мукой с яростью человека, которому нужно было доказать свою правоту. — Насколько это может быть сложно…? Договорить он не успел. Потому что пакет с мукой, то ли обретя разум, то ли просто обидевшись на его тон, взорвался белым облаком в тот самый момент, когда он его открыл. Облако окутало лицо Тилла, осело на ресницах, на носу, на остатках достоинства. На мгновение он застыл в полном оцепенении, мигая сквозь белую пыль, похожий на призрака, погибшего в процессе выпечки. Иван хмыкнул. А потом тут же прижал кулак ко рту, чтобы сдержать смех. — О нет. Тилл кашлянул. — Заткнись. Я стараюсь. — Твоё «стараюсь», — отозвался Иван, наконец оттолкнувшись от столешницы. — Это всего в одном кровавом жертвоприношении от пожара на кухне. Он подошёл ближе, мягко коснулся его рук. Мука тут же перешла на пальцы, когда Иван накрыл ладонями его кисти, направляя их к венчику. — Ладно. Так, — пробормотал он негромко, голосом низким и мягким. — Пока ты не вызвал своим способом помешивания какую-нибудь тварь, позволь помочь. Тилл не возразил. Не смог. Потому что вдруг Иван оказался позади. И не просто позади — слишком близко. Достаточно близко, чтобы Тилл почувствовал тепло его тела сквозь плотную ткань свитера. Достаточно близко, чтобы, когда Иван чуть наклонился вперёд, его грудь коснулась спины Тилла. И — о нет. Так не должно было быть. Не должно было заставлять каждый нерв в позвоночнике вспыхнуть, будто кто-то щёлкнул выключателем. Не должно было ощущаться так, словно гравитация ушла в отпуск, а он завис в воздухе между запахом шампуня и мягким, тёплым прижатием его груди. Руки Ивана двигались медленно и уверенно, направляя миску круговыми плавными движениями. — Видишь? Здесь не нужно убивать тесто. Его надо уговаривать. Вот так. Тилл кивнул. Или, по крайней мере, наклонил голову так, что это теоретически можно было бы счесть согласием. На деле его мозг перестал переводить язык секунд пять назад. Слова «медленные круги» едва уловились. Всё, о чём он мог думать, — если он хоть чуть повернёт голову, то уткнётся лицом прямо в грудь Ивана. И это была проблема. Проблема-проблема. Потому что грудь Ивана была прямо здесь, и такая, такая мягкая. Этот свитер. Эти округлости под свитером. Они выглядели упруго-комфортными в том самом «боже-за-что» смысле, против которого у Тилла не было никаких защит. Его мысли стремительно сорвались в самую грязь, без фильтра и малейшего раскаяния. Лицо в грудь. Лицо в мягкость. Мягкость… О господи. Уши вспыхнули ядерным красным. Колени слегка подогнулись. Руки дёрнулись в хватке Ивана, и чуть не расплескали тесто через край миски. Иван замер. — …Ты в порядке? — Ч-что? — голос Тилла взвился на три октавы выше, чем он планировал. — Ты красный, — сказал Иван, отступив чуть назад, чтобы лучше рассмотреть его. — Подожди… У тебя жар? Ты заболел? Тилл пискнул. Выражение Ивана моментально сменилось на полное беспокойство. — Это из-за вчерашнего? Ты же промок насквозь — я что, оставил тебя слишком долго в мокрой одежде? — он приложил ладонь к щеке Тилла, нахмурив брови. — У тебя горячая кожа. И лицо… боже, Тилл, у тебя всё лицо красное! — Дело не в этом, — прохрипел Тилл, выглядя как чайник за секунду до свиста. Иван ладонью обхватил его щёку, большим пальцем скользнув под глаз. — У тебя кружится голова? Сядь, я сейчас воды принесу— — Дело не в этом! — выкрикнул Тилл, в панике едва не сбросив миску с прилавка. Иван замер. — Тогда…? Тилл вцепился в край миски, будто в спасательный круг. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И наконец, самым тихим, самым стыдным голосом из возможных: — …Странные мысли. Мгновение тишины. Иван моргнул. — Подожди. Что? — Прости! — застонал Тилл, закрывая лицо руками, испачканные мукой. — Боже, я такой идиот— Мягкий смех вырывался из Ивана — тёплый, дышащий теплотой и нежностью. — Про меня? — Не спрашивай этого! — А я, — сказал Иван, снова сделав шаг вперёд с хитрой улыбкой. — Не был бы против. Тилл издал звук, который не принадлежал человеческому языку. — Ладно-ладно, — рассмеялся Иван, отступая, и теперь его собственные щёки подозрительно розовели. — Тебе запрещено взбивать что-либо без присмотра. Тилл застонал, уткнувшись в ладони. — Убей меня, пожалуйста. Но даже сквозь жгучий стыд под кожей, даже сквозь облачко муки, осевшее на всём призрачным блеском, даже в кухне, пахнущей уютом и плохими решениями, сердце Тилла трепетало от чего-то тёплого. Как ни странно, сквозь всю эту суматоху и муку — он чувствовал себя хорошо. Желанно. И, может быть, просто может быть, у Ивана были странные мысли тоже. Ведь Иван был ещё более странным, чем Тилл. Несмотря на весь предыдущий хаос — взрыв муки, скорлупки в тесте, короткий пожар, который загадочным образом потух сам собой, и абсолютно нечестивые навязчивые мысли, полностью сбившие его с толку, — Тилл каким-то образом… что-то закончил. Он не был уверен, что именно. Но оно существовало. Было перед ним. Отступив назад, он оглядел ужас, который сотворил на тарелке — руки на бёдрах, как человек, столкнувшийся с последствиями собственной самонадеянности. Оно было пятиугольное вроде как, примерно в том смысле, в каком расплющенный ломтик окра напоминает пятиугольник. Золотистое, но скорее в стиле «позолоченная трагедия», чем что-то аппетитное. Текстура резиновая и плотная. Местами оно блестело подозрительным глянцем, который бросал вызов и логике, и здравому смыслу. А ещё шло паром — зловеще. Не маняще, не уютно. Просто… зловеще. Будто оно так и не доготовилось, но в какой-то момент решило сдаться и лишь притвориться готовым. Выглядело это так, будто выбралось из неудачного научного эксперимента. Потому что это точно не было панкейком. Возможно, даже не едой. Но оно было готово. Тилл прищурился, полный подозрений. — Э-э-э-э… Шорох шагов заставил его резко обернуться — и вот уже Иван входил на кухню лёгкой пружинистой походкой, щеки ещё чуть розовые от смеха, рукава закатаны до локтей. И когда его взгляд упал на творение Тилла, лицо Ивана вспыхнуло восторгом. — Ты правда закончил! — выдохнул он в изумлении, словно Тилл только что вернулся с одиночной миссии на Венеру, привезя редкий камень. — Твоё первое блюдо! Ты что-то приготовил! Тилл моргнул. Потом ещё раз. — Ну… технически да. «Что-то» — подходящее слово. Иван уже тянулся к тарелке с благоговейным восхищением. Его обсидиановые глаза сияли — буквально сияли — словно кто-то встряхнул внутри него снежный шар. Он смотрел на Тилла так, как люди смотрят на шедевры, закаты и новорождённых щенков. Это было почти оскорбительно. — Я знал, что ты сможешь, — сказал он с изумлением в голосе. — Это здорово, Тилл. Ты сделал это! Своими руками! — Только не думай, — пробормотал Тилль, потирая шею. — Что это будет на вкус как панкейк или типа того— Но Иван уже было поздно останавливать. Он уже поднял вилку. И уже откусил кусок. Большой кусок. Без колебаний. Без паузы. Без торжественного понюхивания или осторожного кусочка на пробу. Просто в полный ход. Будто этот резиново-мерцающий «панкейк» был жертвоприношением богам. Иван — тот самый, кого обычно приходилось уговаривать съесть что-то, кроме сладостей или проявлений собственной заботы о других, кто буквально забывал кормить себя, потому что был занят кормлением всех вокруг, — сейчас с сияющими глазами уплетал кусок этого кулинарного военного преступления. Челюсть Тилла отвисла прямо на глазах. Иван жевал. И жевал. И всё жевал. (Наверное, оно было жёстким.) Потом он проглотил. И улыбнулся. Нет, засиял. Его кривоватый зуб блеснул так ярко, что озарил всю комнату, словно неоновая вывеска в тёмном баре. Лицо Ивана сделало то самое, что Тилл видел всего несколько раз — например, когда Иван гладил старую собаку, задремавшую у него на коленях, или когда находил библиотеку с бесплатными пополнениями сладкого чая и мягким естественным светом. Всё выражение смягчилось в нечто чисто радостное — глаза широко раскрыты, сияющие, чуть влажные. Будто это блюдо пробудило в нём какое-то глубокое детское воспоминание или напомнило объятие кого-то давно потерянного. — Это… — Иван снова посмотрел на уродливое, слегка шкворчащее мутировавшее нечто. — …Потрясающе. Тилл уставился. — Хах. Может, совсем чуть-чуть, он случайно создал одно из тех чудо-блюд, что выглядят уродливо, но оказываются безумно вкусными? Может, это был скрытый талант? Может— Он осторожно поднял вилку, отрезал кусочек с противоположного конца этого… «объекта»… и поднёс ко рту. Пожевал. И уже через полсекунды понял, что совершил чудовищную ошибку. Текстура была неправильная. Будто жевал мокрую обивку дивана. Вкус можно было описать только словом «страдание». Там была соль — слишком много соли — там, где должна была быть сладость. Горечь жгла, а какая-то кислинка определённо не была лимоном, потому что послевкусие оказалось острым и металлическим, словно призрак лягушки с проваленного экзамена по химии. Тилл поперхнулся. Тело предало его, среагировав рвотным спазмом. Он хлопнул рукой по столешнице, нащупывая стакан, салфетку, священника. Он выплюнул это посреди кашля, глаза вылезли из орбит. — Какого хуя?! — прохрипел он. — Я что… я уксуса туда налил?! Хлорки?! Кто меня допустил до готовки?! Иван застыл с вилкой на полпути ко рту, будто олень, пойманный в лучах очень смущённых и очень обеспокоенных фар. Тилл корчился в конвульсиях стыда. — Зачем ты это ешь?! — выкрикнул он хрипло, горло всё ещё соднило от предательства вкуса. — Иван?! И тут Тилл это увидел. Лицо Ивана. Не пустое. Не насмешливое. Не то вежливо-снисходительное или слегка развеселённое выражение, с которым Иван порой относился к милым глупостям Тилла. Нет — это был другой взгляд. Иван смотрел на жалкий, наполовину обглоданный «панкейк» так, словно его только что пнули прямо перед ним. Будто кто-то взял драгоценный подарок и плюнул на него. И выражение это было не злым. Даже не разочарованным в привычном смысле. Оно было печальным. Каким-то тихим, беззащитным упрёком, который рождался не из уязвлённого эго, а из чего-то гораздо более хрупкого. Тилл ведь сделал это. Для него. А теперь Тилл выбрасывал это. Не имело значения, что оно выглядело, как что-то, содранное с пола туалета на заправке. Не имело значения, что на вкус оно напоминало протухшую резину. Для Ивана это чудовище было священным — не из-за того, что оно собой представляло, а из-за того, от кого оно исходило. Потому что это было от Тилла. А значит — его. Даже если это было ужасным. Даже если было несъедобным. Даже если в некоторых странах это технически классифицировалось бы как химическая угроза. Грудь Ивана сжала та самая острая, глупая боль, которую он ненавидел — будто рёбра прогибались внутрь, смыкаясь вокруг чего-то маленького и мягкого, чего ему вроде бы не полагалось иметь. Потому что это — Тилл, который готовил, старался, предлагал— было тем, о чём Иван никогда не смел даже мечтать. Совершенно. Не тогда, когда он был уверен, что не из тех людей, ради которых вообще готовят. Не тогда, когда сама мысль о том, что Тилл мог бы заботиться настолько, что сделать что-то своими руками, пусть и катастрофическое, казалась чрезмерным желанием. Словно он испытывал судьбу. Это должно было быть смешно. Настоящим провалом. Но всё, что видел Иван — как Тилл выплёвывает своё собственное творение, будто это мусор. (А оно и правда было таким…) И где-то глубоко, в том тихом уголке сердца, где жили его самые плохие мысли, у Ивана на секунду мелькнула предательская, ужасная догадка: Может, он специально сделал его ядовитым. Может, это шутка. Может, он до сих пор хочет избавиться от меня, где-то глубоко внутри. Может, это изначально не было добрым жестом. Он тут же отогнал эту мысль. Захлопнул её в том же запертом ящике, где хранил все остальные лжи, которые нашёптывал мозг в плохие дни. Это не был Тилл. Больше не он. Тилл сказал, что хочет быть лучше. Сказал, что всё исправит. Сказал, что любит его. Тогда почему — почему — он смотрел на собственный подарок, сделанный руками, так, будто он не стоит сохранения? Взгляд Ивана снова опустился на тарелку. Панкейк — или то, что от него осталось, — выглядел трагично. Перекошенный, провалившийся посередине, словно сдался в процессе готовки. Но глаза Ивана смягчились. Потому что это был его первый. Его первый завтрак, приготовленный Тиллом. Первое «что-то» от человека, которого он так долго считал недостижимым. И оно уже было наполовину уничтожено, отвергнуто, выброшено. Иван теперь жевал медленнее. Осторожнее. Будто ему было стыдно, что ему это нравится. Будто он не имел на это права. Он прижал язык к щеке и уставился на тарелку так, словно она была ранена. А может, и он вместе с ней. Он сглотнул. Тяжело. И произнёс почти шёпотом, едва различимо: — …Но ты сделал это. Для меня. Сказал он тихо. Не громко и не драматично. Не тем горьким отчаянием, что сопровождается криками или хлопаньем дверей. Это было другое — то, что просачивается под рёбра, сворачивается узлом в животе и заставляет чувствовать, будто ты сломал нечто бесценное, даже не заметив, что коснулся. Выражение Ивана не взорвалось. Оно смялось, когда он посмотрел на испорченный, с текстурой блевоты панкейк-диск с тем самым траурным благоговением, с каким смотришь на любимую игрушку детства, выброшенную в мусор. Будто это имело значение. Будто это было чем-то — чем-то, что дали, пусть нерешительно, но дали, а потом сразу же выкинули. В салфетку со слюной. И обернули в шутку. И на мгновение Тилл не понял. Не понял, почему Иван выглядел так. Словно что-то пошло не так — так, что даже Иван не хотел этому дать имя. Пока Иван не отвёл взгляд. Вот тогда Тилл понял. Мелкая складка между его бровями. Слишком быстрый морг, будто он пытался ничего не выдать. Губы чуть приоткрылись, словно тот хотел что-то сказать, но слова не вышли. Он просто сидел, чуть ссутулившись, с вилкой, теперь бездействующей на краю тарелки, тихий и неподвижный… Будто момент сдулся. Будто он боялся, что любое неверное движение всё расколет. И в этой тишине Тилла накрыло. Он испортил не просто завтрак. Он выбросил первую вещь, которую сделал для человека, не верившего, что для него вообще когда-либо что-то сделают. Сердце Тилла глухо и виновато билось о рёбра. Иван всё ещё не смотрел на него. Его большой палец рассеянно чертил медленные круги по краю тарелки, словно утешая её. — Мне всё равно, какой у этого вкус. Просто… — пго взгляд метнулся, быстрый и непроизвольный, к кусочку, который Тилл выплюнул. — Я не думал, что ты выбросишь то, что сделал для меня. Даже если это… вот это. Тон не был обвиняющим. Ни остроты, ни злости. Лишь что-то маленькое и хрупкое, спрятанное в углах голоса. То, что Тилл слышал от него всего пару раз — когда Иван говорил о вещах, которые любил, но никогда не рассчитывал иметь. И тогда Тилл понял — действительно понял. Для Ивана это не была шутка. Дело было не во вкусе, не в текстуре, не в том, что это походило на панкейк в агонии. Это была его первая попытка что-то приготовить. Для него. Что-то, чего Иван никогда не позволял себе надеяться получить — не всерьёз. Не после всего. После неудачного времени, хаоса, ошибок. После слишком долгого молчания. Иван никогда не ждал от него любви. Особенно такой. А теперь вот Тилл давился и насмехался над тем, что Иван держал в сердце как сокровище. Пусть немного нелепое, но сокровище. Тилл открыл рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но горло пересохло. Иван продолжил — голосом тише, отдалённее, будто говорил сам с собой: — Я раньше даже карандаш, который ты мне одолжил, сохранял. Тилл моргнул. Рука Ивана чуть сильнее сжала край тарелки. — Тот набросок, что ты выкинул на уроке рисования, — сказал он. — Который ты назвал глупым? Я вытащил его из мусорки, пока ты не видел. Он у меня до сих пор. Дыхание Тилла сбилось. — Я оставил его просто потому, что он был твоим, — сказал Иван с лёгкой улыбкой, но так и не поднял взгляда. — Даже если он был несовершенным. Даже если он был ничем. Он был твоим. Он снова посмотрел на обугленное нечто. И там это было — то же самое хрупкое, благоговейное чувство, будто это была не неудача, а подарок. — Так что да. Даже если бы ты сделал яд, я бы его съел, — сказал он, голос дрогнул совсем чуть-чуть. — Потому что это первая вещь, которую ты сделал для меня. А я… никогда не думал, что получу такое. Повисла пауза. Сорвавшийся, дрожащий вдох. И Тилл на миг запаниковал, потому что, господи, казалось, что Иван и правда готов расплакаться из-за худшего панкейка в истории. — Вани, что, чёрт возьми, не так с твоими вкусовыми рецепторами? — выдавил Тилл голосом чуть выше обычного. Иван наконец поднял взгляд, и его глаза блестели — нелепо яркие, покрасневшие по краям. Но он улыбался — криво, нежно и до смешного влюблённо. — Они, видимо, влюблены. Тилл издал звук всем телом. Тот самый, что вырывается прямо из души. Уткнулся лицом в ладони, простонал так, будто хотел стереть самого себя с лица земли. — Боже мой. Мне надо всё переделать. Прямо сейчас. По рецепту. С туториалом. Под присмотром. Может, ещё и со священником. — Нет, — немедленно сказал Иван, притянув тарелку к себе, как дракон, оберегающий проклятое сокровище. — Это теперь моё. Мой проклятый завтрак от Тилла. Я даже в дневник про него напишу. — У тебя же нет дневника. — Заведу, — сказал Иван абсолютно серьёзно. Тил глухо стукнулся лбом о столешницу и издал самый отчаянный вздох, какой только мог выдать мужчина. — Ты такой странный, — и глупый. И драматичный. И милый. И красивый. Иван засиял. И несмотря на монстра в тарелке, несмотря на вкус провала, всё ещё стоящий в горле, несмотря на уязвлённую гордость и смятое достоинство — сердце Тилля сжалось. Тепло. Сильно. Будто что-то внутри него прижали к себе в крепких объятиях. Потому что Иван держал этот кошмарный панкейн так, будто это было любовное письмо. Потому что, может быть, для него это и было так. И когда Тилл снова поднял взгляд и увидел ту мягкость в его улыбке, то, как он держал эту нелепую массу, будто это было дорогое обещание — что-то, что он сохранит и вспомнит на всю жизнь, — Тилл ощутил перемену. Что-то тихое и уверенное. Ему вдруг захотелось попробовать снова. Не только ради уязвлённого эго, но и просто потому, что… он хотел. Хотел сделать лучше. Хотел приготовить что-то, что Иван сможет есть без привкуса греховного сожаления. Что-то, достойное того взгляда, которым Иван смотрел на него сейчас — будто он стоил этих усилий. Даже если Иван любил бы и так. В следующий раз, подумал Тилл, он сделает блины, которые не будут на вкус как военное преступление.
