Неделя на руках

Когда Данте сказал, что на следующий день погода будет «как картинка из сказки», он не соврал. Солнце щекотало макушки деревьев, лёгкий ветер гонял запахи сирени и свежих булочек с ближайшей пекарни, и даже воробьи, казалось, чирикали с особым энтузиазмом. — Смотри, день специально для нас, — сказал Вару, выглядывая из-за воротника пальто, которое на нём болталось, как плащ. — Впервые я рад, что сломал ногу. — Ты можешь и в здравии быть любимым и носимым, — ответил Данте, осторожно прижимая его к груди. — Только ты же обычно вечно куда-то бежишь, прыгаешь, исчезаешь. А теперь — у меня в руках. Всё время. — Завидуй молча. Я на курорте. — На ручном курорте, — хмыкнул Данте. — С персональной доставкой пирожков. — Ой, давай уже! — Вару зажмурился. — Только клубничных! Только свежих! Они вошли в сквер. Женщина с коляской, проходя мимо, кивнула им с широкой улыбкой. Пожилая пара на скамейке захихикала, и мужчина шепнул своей спутнице: — Посмотри, какой у них взгляд. Это точно любовь. — Это точно, — подтвердила бабушка и махнула рукой Вару. — Выздоравливай, золотце! Вару помахал в ответ и, как ни странно, не стал отшучиваться. Он просто прижался к Данте крепче, будто слова незнакомки ударили точно в сердце. — Мне всё время кажется, что люди думают: вот, мол, не пара, — тихо сказал он. — Типа: «смотри, какой он большой, мужественный, а этот что — мальчик в пледе». — Пусть думают. А я знаю: ты — мой мир. — Данте остановился у цветущего куста, поднял Вару чуть выше и поцеловал в щёку. — Хочешь — можешь быть хоть мальчиком в пледе, хоть повелителем огненной магии. А я всё равно понесу тебя домой. — Звучит как клятва. — Это и есть клятва. Пока они шли по аллее, их будто обступили взгляды: кто-то с восхищением, кто-то с нежной завистью, кто-то даже тайком щёлкал на телефон. — Данте… — Ммм? — Нас фотографируют. — Пусть. Пусть кто-то тоже захочет так любить. — Думаешь, у нас прям такая любовь, как в кино? — Лучше. — Почему? — В кино — монтаж, сценарий, актёры. А у нас — сломанная нога, утренний кофе, твои капризы и моё терпение. Это реальнее. И теплее. — Уф… — Вару прижался лбом к его груди. — Ты говоришь — и мне будто горячо внутри становится. Как чай с мёдом. — Потому что ты — мой мёд. — А ты — мой мёдовар. Данте купил те самые пирожки: клубничные, горячие, с подрумяненной корочкой. Один кормил Вару прямо в рот, второй сам ел с осторожностью, чтобы не обжечься. Вару, не отрываясь от него, рассказывал о своей детской мечте — стать фокусником, который будет вытаскивать зайцев из шапки. — Представляешь? Я, шляпа, сцена, и — та-дам! А все такие: «О боже, как он это сделал!» А я просто… ловкий. — Он гордо задрал нос. — А теперь ты вылезаешь из моей толстовки, как тот самый кролик, — подколол Данте. — Сам ты кролик. Ты просто избалован моей харизмой. — Признаю, — кивнул Данте. — Харизма у тебя весит больше, чем ты сам. — Ну вот, пошли весовые шуточки… Они дошли до пруда, сели на скамейку. Вару устроился у него на коленях, как будто он — не взрослый парень, а ленивый котёнок. Данте расстелил под ними плед, прижал ближе. — Смотри. — Вару кивнул на воду. — Видишь, как отражается небо? — Ага. — А я вот думаю: а если бы мы были птицами, ты бы всё равно носил меня? — Конечно. Только на крыльях. — А если бы у тебя не было рук? — Я бы тебя катил на спине. — А если бы… — Вару, — перебил Данте, глядя ему в глаза. — Нет условий, при которых я бы тебя не нёс. Потому что ты — мой человек. Навсегда. На обратном пути им навстречу выбежала стайка детей. Один мальчик громко воскликнул: — Смотрите! Дядя Данте принёс своего мужа! Как в мультике! Мама засмеялась и поправила: — Это любовь, сладкий. Такая бывает. А Вару, раскрасневшись от счастья, шепнул: — Пожалуйста… пусть никогда не кончается. — Не кончится, — ответил Данте. — Ты — навсегда в моих руках. И в этом простом «понести» было больше любви, чем в самых красивых стихах.