Неделя на руках

Пятый день недели «на ручках» начался не с нежности. А с громкого «Да отстань ты!» Данте замер в дверях спальни. Он держал в руках чашку какао — с маршмеллоу, как любит Вару. Только вот сегодня этот «зайчик на ручках» напоминал не пушистого зверька, а дикого ёжика. — Что случилось? — мягко спросил Данте. — Ничего, — буркнул Вару, уставившись в окно. Он был укрыт пледом до носа, сидел сгорбившись, явно мрачный. — Просто всё бесит. — Нога болит? — Нет. — Я что-то сделал? — Тоже нет. Данте подошёл ближе, поставил какао на тумбочку и сел рядом. Несколько мгновений — молчание. Потом: — Хочешь, я просто посижу? — Не надо… — Вару насупился сильнее. — Я злой. На себя. На гипс. На то, что не могу даже сам в душ дойти. Я чувствую себя... беспомощным. — Ты не беспомощный. — Данте медленно протянул руку, но не коснулся. Ждал разрешения. — Я как груз. Ты таскаешь меня уже пятый день, спишь с прижатым под боком, бегаешь за всякой ерундой. А я... я не знаю. Может, ты устал? — Вару… — впервые в голосе Данте появилась твёрдость. — Я носил тебя не потому, что обязан. А потому, что хочу. Потому что люблю. — Ну а если тебе станет тяжело? — рвано бросил Вару. — Если я тебе надоем? — Тогда, — Данте мягко улыбнулся, — я возьму ещё один отпуск. И буду носить тебя уже не неделю, а год. — Ты ненормальный, — Вару вытер глаза, сам не заметив, когда они увлажнились. — Ты просто… святой. — Нет, — сказал Данте и, наконец, обнял его. — Я просто люблю тебя. И да, ты можешь злиться, кричать, ныть. Я всё выдержу. Только не отталкивай меня, хорошо? — Я не хочу. Я просто… Я просто устал быть слабым. — Тогда доверься моей силе. Они долго сидели в обнимку. Потом Данте аккуратно взял его на руки, как всегда — нежно, бережно, будто Вару снова стал невесомым. — Знаешь, — сказал Вару, прижавшись к нему, — иногда я завидую тебе. — Почему? — Ты такой спокойный. Всё у тебя как будто под контролем. — Я просто хорош в притворстве. — Данте усмехнулся. — Когда ты психуешь, я улыбаюсь. Но внутри я тоже переживаю. Только не показываю — тебе же и так сложно. — Ты идеальный. А я — как буря. — Зато буря всегда возвращается домой. Ко мне. — Он мягко поцеловал его в висок. — Я твой маяк, помнишь? — Помню… — прошептал Вару. — А ты помнишь, как я в первый раз уронил твой баскетбольный мяч в озеро? — Помню. Ты полез за ним, а потом сам свалился. В одежде. В ноябре. — Ты меня тогда на руках домой нёс. Прямо с мокрыми ботинками. — И снова ношу. В любую погоду. — Может, я и вправду избалованный. — Ты — любимый. Это другое. К вечеру они устроились у окна, завернувшись в один большой плед. Вару тихо мурлыкал, пока Данте чесал его за ухом (да, он действительно это любил), и всё, что было утром — раздражение, злость, усталость — растворилось. — Данте? — Ммм? — Прости, что накричал. — Уже забыл. — Ты точно человек, а не солнечное божество? — Солнечное божество бы не мыл тебе голову по утрам. — Ну да. Тогда ты просто — моё чудо. Когда они легли спать, Вару прижался к нему плотнее, чем обычно, и прошептал, почти неслышно: — А вдруг, когда нога срастётся, ты больше не будешь меня так носить? — Буду, — улыбнулся Данте. — Даже если ты будешь здоров, сильный и взлетать на потолок — я всё равно буду ловить тебя. — Тогда я обещаю падать только в твои руки. И они снова заснули, сплетённые в одно — как небо и земля, как огонь и дом, как два сердца, которые выбрали друг друга навсегда.