Прах и Пророчество

«Когда дом твоей веры опустеет, ты начнёшь ставить свечи в каждой комнате, надеясь, что хоть одна из них загорится не от отчаяния, а от Его присутствия». «Кодекс Единого Света», Параграф 144. О признаках истинного.

      Сегодня Одри досталось лишь три часа сна, всё её существо молило об одном — свернуться в клубок и вырубиться хотя бы на полдня. Но у Инквизитора Континента не было ни полдня, ни права на слабость.       Она проснулась с мелкой дрожью в теле: щека прилипла к жёсткой ткани декоративной подушки, волосы спутались, губы потрескались от жажды, а в груди затаилось странное чувство — словно кто-то посторонний был рядом. Её удивляло, что после вчерашней эмоциональной встряски ни один кошмар не проник в её сознание и не потревожил недолгий покой, словно нечто оберегало его. Это ощущение казалось неправильным, почти противоестественным — настолько неуместным, что ей захотелось спрятаться.       Девушка осмотрела себя под яркими лучами утреннего солнца, обратила внимание на засохшие красные брызги, на чёрные пальцы и пепел под ногтями. Вспомнила безумное лицо еретика, его горящие глаза, полуразложившийся труп в квартире и Малека, вышвырнувшего её из пламени, словно нашкодившее дитя. — Ещё бы после такого крыша не поехала, — выдохнула она, растирая покрасневшие белки глаз.       По обыкновению заперев непрошеные эмоции на замок, Инквизитор встала, скинула одежду на пол и пошла в душ, где мылась так долго, будто смывала с себя не грязь, а снимала кожу, под которую навсегда въелись воспоминания об очередных мерзостях Зверя.       Завтрак она пропустила — не из-за спешки: просто ни запах, ни сама мысль о еде не вызывали ничего, кроме лёгкой тошноты. Зато сделала себе крепкий кофе и выпила его стоя на балконе, завернувшись в полотенце и наблюдая за тем, как рассвет топит улицы в золоте. С мокрыми после ванны волосами, с чашкой в одной руке и сигаретой в другой. Она несколько лет старалась бросить, но в такие моменты, после бессонных ночей и тяжёлых допросов, старая привычка всегда одерживала верх над принципами.       В гардеробе нашёлся новый комплект — именно для таких случаев у Одри всегда было несколько запасных костюмов, и сегодня она отдаст распоряжение заказать ещё один вместо испорченного.       Собрав волосы в тугой пучок на затылке, накинув пиджак и прихватив сумку, она вышла из квартиры с лёгким раздражением и убеждённостью, что в следующий раз снова вернётся домой поздно.       В корпусе уже всё было в движении, словно работа не прекращалась даже ночью. Инквизитор вошла и на ходу отдала первые приказы, ещё не успев добраться до своего этажа. Исполнители Света были направлены прочёсывать храмы в радиусе четырёх кварталов от места пожара. Двадцать две постройки, принадлежавшие к разным религиям, от заброшенных до совсем новых — ни в одной из них не оказалось следов присутствия секты. Про себя Одри отметила, что для ритуала с её участием, похоже, выбрали район поприличнее.       Параллельно Фелония, не сбавляя темпа, работала с человеческими структурами. Только в постоянной загруженности она могла сдерживать ту ярость, которую пробуждали в ней еретики. Девушка, как и всегда, вызывала странную реакцию: полицейские либо смотрели ей в рот, либо отворачивались, не зная, что делать с её командным голосом, спрятанным в теле хрупкой женщины. Но вопреки всему её уважали и даже боялись, поэтому к вечеру ей удалось найти родственницу еретика — старшую сестру, секретаря в адвокатской конторе на другом конце страны. Она огорчилась известием о гибели брата, но сообщила, что не общалась с ним уже несколько лет, не знала, где он работает, чем живёт и с кем общается.       Изучение гражданского профиля культиста заняло не меньше времени, но также ничего не дало. Они копались во всём: в банковской истории, официальных регистрациях, следах в сети. У еретика не было ни постоянной работы, ни связей в городе, ни прописки, ни имущества, по которому его можно было бы отследить. Не платил налогов, не пользовался транспортом, даже не регистрировал сим-карту. В его квартире отсутствовали телефон, компьютер или модуль связи. Обнаружился только старый договор аренды у одного из владельцев здания, оплаченный наличными. Всё было слишком чисто, будто он существовал в параллельной плоскости, вне цифрового мира и человеческой бюрократии.       Никто не пытался заглянуть к нему, соседи описали его стандартным скриптом: «Тихий. Уходил вечерами, возвращался под утро. Не шумел, не устраивал конфликтов». Один всё же признался, что пару раз слышал странные звуки — что-то среднее между песнопениями и стонами — но не придал значения.       Одри наблюдала за всем этим в течение дня, перебирая данные на планшете, и чувствовала, как внутри неё снова начинает подниматься едкая, липкая досада — плюс немного злости, немного паники, и получается то, что приходит, когда в отчётах ты видишь не пустоту, а нарочито выстроенную чистоту, как будто кто-то тщательно прибрал за собой перед уходом.       Тогда девушка переключила своё внимание и многое поставила на улики, которые удалось спасти из огня. Одной из главных зацепок стали амулеты: пять штук, каждый создан вручную и хранил в себе след специфической энергии. Они отзывались на прикосновения, меняли вес, будто дышали, и это означало, что в них всё ещё теплились отпечатки аур предыдущих хозяев. — Наша задача не только обойти их защиту и понять эффект воздействия каждого, — коротко бросил Рафаил, открывая кейс со своими инструментами, — но и обнаружить путь их передвижения. Если будем осторожны, то сможем выяснить где они были до того, как оказались в квартире еретика.       Ангел был увлечён новыми игрушками из внешнего мира. Давид же, напротив, выглядел напряжённым — он не выносил проклятые побрякушки, особенно такие. Говорил, что от них тянет тьмой, и хочется вымыть руки до локтей, даже если не успел их коснуться.       Одри оставила их работать, не вмешивалась и не спрашивала, на каком они этапе, потому что знала: если из ритуальных украшений можно было вытянуть хоть что-то, Давид и Рафаил это сделают — даже несмотря на разные подходы и вечные споры.       В остальном день сжался до автоматических действий: телефонные звонки, краткие отчёты, перепроверка улиц, блокнот с фамилиями, которые никуда не вели. Круг допросов, отсмотр камер — тщетно. Свидетели путались в показаниях, кто-то видел еретика вечером накануне, кто-то — утром, кто-то вовсе говорил, что он был "очень вежливым", и это почему-то звучало пугающе.       Под вечер Инквизитор вспомнила о вещах, которые ей с таким трудом удалось вытащить из пылающей квартиры. Данные по крови с ткани лежали на её столе с обеда, догадки подтвердились — одна принадлежала еретику, другая кому-то ещё. Тому, кого, судя по всему, не существовало в базах данных Догмы и человеческой полиции. Ни одной совпадающей цепочки ДНК, это был кто-то, кто оставался, словно сектант, призраком в этом мире — или кто-то, кто уже давно из него исчез.       Не меньше девушка надеялась на бумаги, и те, вопреки всем ожиданиям, принесли куда больше вопросов, чем ответов. Среди них оказались рекламные листовки, безумные записки с хвалебными одами в пользу Повелителя, но всё же несколько газетных вырезок с кропотливо обрезанными уголками и выделенными маркером фразами наводили на самые пугающие предположения.       Когда по ним были готовы первые результаты, Одри уже собиралась покинуть корпус. Впереди её ждала встреча с Синнером, девушка ещё с утра выбрала ресторан для их разговора и пару минут назад отправила адрес мужчине. Заведение было из тех, куда часто заходили не только высшие чины Догмы, но и ангелы с демонами, которые по долгу службы оказывались на земле. Помпезный интерьер, идеальный сервис, пёстрое меню, над которым работали лучшие человеческие шеф-повара. Инквизитор бы туда не пошла, если бы раньше не посещала заведение с коллегами, впрочем, она там бывала и в те вечера, когда не хотела ужинать в одиночестве в своей квартире несуществующими продуктами из пустого холодильника.       Сегодня же она не искала ни ресторана, ни разговора, ни Синнера. Ей хотелось раствориться под своим тяжёлым одеялом, в дезинфицирующем гуле душа, в шуме капель. Но было бы глупо упускать шанс задать консультанту Командора компрометирующие вопросы, если он сам напрашивался, даже если нутро подсказывало, что встреча не принесёт ничего хорошего.       Сейчас она сидела за столом с аналитиком в хабе — среди бесконечной усталости, рапортов, экранов, сотрудников, демонов и их шагов — и сухо диктовала стратегию на утро. Она уже сложила свои вещи в сумку, сняла перчатки и заперла кабинет. В её голове выстраивалась выверенная последовательность шагов: от порога корпуса — к машине, от машины — к тарелке, от тарелки — к вопросам, которые она всё-таки задаст.       И в этот момент дверь открылась. Вошёл Давид, прошёл через всю комнату, его движения были резкими, а на лице застыла тревога. Побелевшими от напряжения пальцами он сжимал тонкую синюю папку и что-то шептал себе под нос, пока не остановился перед Инквизитором. — Одри, — сказал он, понизив голос. — Мне нужно с тобой поговорить. Лучше в твоём кабинете. — Давай здесь, — ответила она, не поворачиваясь к демону. — У тебя две минуты, потом я ухожу.       Он подумал секунду, выдохнул — и сдался. Опустился перед ней на корточки, прямо на виду у всех, заставив девушку напряжённо сдвинуть брови и медленно начал рассказывать о сути вещей, которые она добыла.       Демон говорил вкрадчиво, разжёвывая каждую фразу почти осевшим голосом. Начал с фактов, осторожно, не торопясь, как будто готовился сообщить ей страшный диагноз. Сперва пояснил, что вырезки из газет оказались не просто бредом одержимого, а хронологией. Это были четыре фрагмента из разных некрологов — в каждом по несколько строк с повторяющейся сутью, придуманных ленивым репортёром по шаблону и без настоящей скорби: имя, возраст, причина смерти. Четверо человек: трое мужчин и одна девушка. Все молоды. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать два, двадцать три: никто не дожил до двадцати пяти. Их лица — размытые, если фото прилагалось — были беззащитны. Им не дали возможности стать кем-то, кроме как телами в полицейской сводке. Причины смерти у каждого отличались. Один — найден в канаве за городом, смерть неустановленного характера, подозрение на удушение. Другая — повешена в ванной — сначала посчитали самоубийством. Двое других — якобы несчастный случай и «внезапная остановка сердца».       Жертвы не были прежде официально отнесены Догмой к деятельности сектантов, на них не было специфических символов или следов ритуала. Если бы не тот факт, что еретик вырезал эти заметки из газет с хирургической точностью, подписал даты на обороте и бережно хранил их в обёртке, спрятанной так, будто это были реликвии, Служба Догмата никогда бы не обратила внимания на эти смерти.       Да и сейчас в каждом из этих убийств не было ничего, за что можно было бы зацепиться. Города, род деятельности и типажи жертв не совпадали. Они никак не пересекались, по крайней мере — на первый взгляд. И всё же в объятиях сектанта они были все вместе, как памятная бесценная подборка в альбоме.       Это приводило Одри в бешенство. Не сами смерти — их она видела десятками, сотнями, — а трепет, с которым были собраны эти фрагменты, будто это всё несло сокровенный личный смысл. Еретик явно вёл счёт, хранил обрывки в памяти, и восхищался содеянным, к которому наверняка был причастен.       Без этой исполнительности со стороны культиста, они в Догме так бы никогда и не увидели цепочки между жертвами, не поняли, что в ней есть логика — скрытая, изуродованная, но всё же логика. И что за этой логикой, возможно, была рука Зверя, направленная в том числе и на девушку.       Она всматривалась в отсканированные строки, её мысли вязли в них. Всё было как в тумане до тех пор, пока Давид не открыл последнюю страницу — тогда у Одри перехватило дыхание, ладони похолодели, тело погрузилось в шок.       На столе лежала выцветшая чёрно-белая фотография, почти белёсая от времени. Красный жирный крест перечёркивал лицо её отца прямо по глазам. Он стоял на фоне их загородного дома, как на старых семейных снимках — чуть неловко, в классической позе: спина прямая, взгляд направлен в объектив, на губах сдержанная улыбка. Одной рукой он обнимал подростка. Этим подростком была она — Одри.       Всё. В тот момент комната погрузилась в вакуум, происходящее вокруг померкло. Стол, экраны, люди, разговоры, даже свет — всё исчезло. Осталась только эта бумага, крест на ней и разрывающая на части память.       Сердце сжалось от боли, стыда, накатила растерянность. Это изображение лежало среди обрывков в стопке, которую она выволокла из квартиры, пропитанной кровью и смертью. Захваченный на автомате ворох листов, спасённый по нелепой случайности, в последние минуты вырванный из пламени перед тем, как комната провалилась в ад. Словно её руки знали больше, чем голова, — и только теперь, когда пепел осел, она поняла, что именно унесла оттуда.       Ей стало мерзко от себя, от своей ошибки, от того, как легко она забыла об этих бумагах. Почему она сразу не отдала приказ проверить их? Почему вообще отложила это на потом? Почему позволила себе думать, что это просто мусор?       В голове зародилась жестокая мысль: может, если бы она не кинулась на еретика с порога, а проявила осторожность, осмотрев всё вокруг, то нашла бы ещё больше вещей, которые бы связали происходящее с её отцом. А из-за своей недальновидности и спешки она упустила то единственное, что по-настоящему волновало её. Может, если бы она ещё в квартире заглянула внутрь листов, она бы успела обнаружить больше.       Девушке пришлось сделать долгий, глубокий вдох, чтобы убедить себя: она поступила правильно. Она и так чудом выжила вместе с бумагами, и если бы она взяла на себя ещё больше, то сегодня её здесь бы не было, и Исполнители вынесли бы из полуразвалившейся клетки ещё один мешок с останками вместо двух.       Давид, оценив состояние Инквизитора, попытался поддержать, осторожно потянулся рукой к её плечу, но Одри резко встала с кресла и отшатнулась, прижав пальцы к пульсирующим вискам. Она низко наклонилась, почти коснулась лбом коленей, пытаясь удержаться в моменте, не провалиться слишком глубоко.       Ни один из присутствующих не понял, что происходит. Девушка молча дёргалась, точно искала и не находила кислород в собственном теле. Без вскрика, без всхлипа, без трагического жеста — ничего, что выдавало бы в ней живого, обычного человека. Только рваные, нервные и отрешённые движения. — Ты не могла этого знать, — шёпотом сказал демон. — Это случайность.       Она не ответила, не была в состоянии произнести хоть слово. Потому что знала — никакая это не случайность. Случайностью был пожар, а это — нет. Это было адресовано ей.       Четверо молодых убитых ребят и её отец? Какая между ними связь? Почему его фотография оказалась среди мерзких обрывков в жилище этого ничтожества? Разве это могло быть совпадением? Неужели он стал не просто их добычей, а жертвой ритуала, в котором предстояло поучаствовать и Одри? Но он не подходил по возрасту и был частью Догмы в отличие от них, какой во всём этом смысл?        Она кружила на месте, будто потеряла точку опоры, словно земля уходила из-под ног. Как если бы кто-то выдернул у неё из-под белоснежных каблуков привычную реальность и подсунул вместо неё предательскую иллюзию.       В комнате повисла вязкая, как кисель, тишина. Несколько человек, ещё секунду назад щёлкавшие клавишами, замерли. Кто-то поднял голову от планшета, кто-то тихо откашлялся, будто этим звуком пытался прогнать нарастающее беспокойство, но никто не заговорил. Потому что их взгляды уже впились в девушку, потому что они никогда — никогда — не видели её такой.       Инквизитор, которая даже на совещаниях с Клиром Верховного Совета не позволяла себе лишний раз дёрнуть бровью. Инквизитор, которая выносила приговоры и проводила казни с одинаково ровным пульсом. Инквизитор, которая не повышала голоса, не срывалась, не колебалась. А сейчас — вот она, на их глазах, с дыханием, сбившимся до хрипоты, с глазами, в которых впервые читалась паника.       Каждый сотрудник подумал своё, но оттенки версий различались незначительно: либо начался Апокалипсис и Шепфа мёртв, либо в Инквизитора проникло нечто — и она прямо сейчас, стоя перед ними, ведёт внутреннюю борьбу за свою душу.       Давид среагировал молниеносно. Он догадался, что с ней творится, и хлопнул в ладони — громко, нарочито, заставив всех подскочить на своих местах. — Так, — его слова прозвучали весело, как будто всё в порядке и он вдруг просто вспомнил о расписании, — восемь вечера. Мы почти сутки здесь, народ. Хорош, всё, сворачивайтесь.       Никто не шелохнулся и тогда Давид повысил голос. — Я сказал всё на сегодня. Хватит геройствовать, всем отбой. Завтра будьте к девяти, чтобы без соплей и опозданий! Манатки — в руки, выход — вон там. Шагом марш, давайте, быстро!       Мужчина одним движением пальцев по встроенной панели перевёл в матовый режим панорамное окно, через которое просматривался весь кабинет. Мир за перегородкой исчез, словно его не было вовсе. Он прошёлся позади стульев, похлопывая по плечу каждого, кто пытался что-то возразить, подбадривая с той самой лёгкой, почти фамильярной теплотой, за которую ему многое прощали. Он был демоном, да, но в такие минуты — самым человечным среди них.       Кто-то из аналитиков робко бросил: «Инквизитор...» — и попытался подойти к Одри, но Давид встал между ними, не давая приблизиться, и мягко, почти извиняясь, развёл руками. — Всё завтра, вы сегодня такие молодцы у нас, столько сделали, отличная работа!       Когда за дверью стихли последние шаги и раздался щелчок дверного замка, Одри, не отпуская прижатого к груди снимка, медленно опустилась на пол, точно больше не чувствовала в себе ни мышц, ни костей. Просто сползла в угол, облокотив спину на холодную стену. Горло сжало судорогой, слёзы хлынули мгновенно — горячие, бесконтрольные, тяжёлые — и лились по щекам без малейшей попытки остановиться. Она не всхлипывала театрально, не пыталась сдержаться, полностью признавая свой проигрыш. — Если бы я знал, что ты сложишься пополам прямо посреди хаба, — аккуратно, почти ласково проговорил Давид, приближаясь, — я бы сжёг эту чёртову фотку сам без раздумий.       Девушка даже не подняла глаз, слова мужчины до неё не долетели — он был где-то далеко, там, где можно замаскировать боль и перекрыть её парочкой колких фраз. У неё же внутри было слишком тихо, тесно и темно.       В голове крутилось одно и то же по кругу: как фото попало к еретику? Знал ли он её отца? Видел ли его живым? Участвовал ли он в его убийстве? Стоял ли с ним в одной комнате, когда кровь отца хлестала на пол? Почему Одри снова пришла слишком поздно? Почему она всегда приходит поздно?       У неё было ощущение, будто кто-то медленно, методично выворачивает её органы наружу, не спеша, с наслаждением. И самое ужасное в том, что она этому даже не сопротивлялась. Только сжимала снимок, всей душой желая проникнуть в картинку и навсегда раствориться там.       Вряд ли кто-то мог понять каково ей сейчас, ведь никто не видел, как тяжело она переживала утрату. Чтобы не сойти с ума, в какой-то момент она отрезала себя от прошлого. Ушла в Догму с головой: зарылась в структуру, в идею, в послушание. Чтобы хоть как-то объяснить себе, зачем она вообще каждое утро дышит. У Одри не было другого выхода — сердце отца остановилось, а её, к непонятно зачем и для чего, продолжало биться, и с тех пор она не проживала свои дни — они просто проходили. Ведь ей казалось, что она больше никому не нужна, что никто не будет ценить её, любить или поддерживать просто так. Она вставала по будильнику, изучала Кодекс, стреляла по мишеням с упорством, граничащим с мазохизмом, читала молитвы, молчала чаще, чем говорила. Что-то ела, что-то пила, спала только тогда, когда валилась с ног. Всё это не имело вкуса, цели, смысла.       Возможно поздно, но однажды Одри всё же осознала, что нужно что-то менять и само по себе горе не закончится, как она надеялась. Ей твердили, что со временем станет легче, но боль не утихала. Тогда она заперла все изображения отца в тёмной кладовой в день, когда ей исполнилось двадцать, спустя почти восемь лет после его гибели. Села на пол, собрав фотографии со стен и полок, вытряхнув из ящиков стола письма и обрывки жизни, — а потом уложила всё в коробки ровно, плотно, не хуже чем у Давида в архивах. Просто она наконец увидела: горе, если его не закопать навсегда, начинает цвести внутри — гнилью, паутиной, плесенью на костях.       Но отец оставался и в шкафу, в вещах, от которых девушка не смогла избавиться сразу. Много лет она прикасалась к ним вечерами, вдыхала запах, разговаривала в темноте, точно он был рядом, как раньше. Потом спонтанно, одним махом она выбросила их в тот же день, когда исчезли фотографии. А на следующие выходные она перекрасила стены.       Переехать из семейной квартиры ей всё же не хватило духу, хотя ранг и бюджет позволяли основать собственную резиденцию за городом. Уехать — значило признать, что отец больше не придёт. И она осталась с коробками, в которых пылились его блокноты, ручки, знаки отличия, любимые безделушки — всё, кроме его личной копии Кодекса Единого Света. Её девушка разместила у себя в кабинете, стараясь не смотреть слишком часто в её сторону, и со временем книга превратилась в очередной символ Порядка, нежели в напоминание об отце.       Одри больше не ходила к его могиле, не разговаривала с ним вслух, не засыпала под звук его голоса в голове. Просто выживала, как могла. Перестала быть его дочерью, стала Инквизитором. И дышалось ей после этого чуть легче, потому что без чувств всегда легче.       А теперь отец смотрел на неё с потрескавшейся фотографии, почти стёртой, с заломами на лицевой стороне, впитавшей в себя её слёзы. Пять лет. Пять долгих лет она не видела его лица и теперь всё зря, всё снова болит с прежней силой. — Папа… — прошептала она и сорвалась, захлебнувшись собственным стоном, который вырвался будто из глубины желудка, из пустого места под сердцем. — Давид, оставь меня, пожалуйста.       Девушка закрыла лицо руками, пряча глаза и уязвимость. Слёзы катились по щекам, по подбородку, пропитывали воротник нового пиджака. Её трясло и ослабевающий контроль скользил по её коже, оставляя ссадины, словно наждачная бумага. — Одри, мне так жаль, — произнёс Давид, опускаясь рядом и осторожно касаясь её колена. — Уходи, — сдавленный голос был едва слышен. — Я прошу, правда.       Демон не двинулся. — Я не оставлю тебя в таком состоянии, — ответил он без сомнений, твёрдо, даже упрямо.       Одри вскинула на него глаза — затуманенные, с мокрыми ресницами и взглядом, в котором не было ни силы, ни злости, только застывшая, осевшая скорбь. — Давид, это не один из тех случаев, когда тебя просят уйти, но на самом деле хотят, чтобы ты остался. Я должна сейчас побыть в одиночестве, мне это нужно. Это приказ, — собравшись с последними силами вымолвила девушка.       Ей стало тошно от самой себя. Она уже представила, как лежит в хабе одна, свернувшись в темноте с изображением в руках и заливая слезами всё вокруг. Это была постыдная, унизительная, ненавистная ей слабость, но на душе сразу стало легче от осознания: она не идеальна, она всегда об этом знала — и теперь она с удовольствием утонет в собственной никчемности. — Я просто... — начал он и замолчал, теребя волосы на затылке. — Честно, я не представляю, как вести себя в таких ситуациях. Я почувствую себя придурком, если брошу тебя. Ты не заслуживаешь... такого. Мы разберёмся с этим вместе, клянусь. Микаэль наверняка направит нас к тому, кто может что-то знать, я найду дело в архиве и мы...  — Да оставь же ты меня наконец в покое, Господи! — сорвалась Одри, взмахнув руками и стряхивая с себя Давида. — Я уже трижды попросила по-хорошему, но ты не понял! Теперь поздравляю — ты добился своего и вывел меня из себя! И сейчас, доведённая до ручки, я вылью на тебя ушат своего дерьма! — Давай, если тебе от этого станет легче, — кивнул Давид, не отводя взгляда, в котором сквозила печаль. — Ты! Ты, Давид! — Одри вскочила на ноги, будто её окатили ведром холодной воды. — Я… да я тебя… — её кулак сжался сам, ударился о бедро девушки, чтобы не дать себе сорваться ещё больше. — Прекрасно. Знаешь что? Тогда уйду я. — Я пойду с тобой, — выдохнул демон, вставая. — Нет, уж лучше убери здесь всё! Никто не должен увидеть ни одной бумажки! — закричала она, тряся перед ним фотографией отца, как уликой на суде. — А это я забираю! И иду одна! У меня есть дела! — Какие у тебя могут быть дела ночью, Одри? Собираешься закрыться в квартире и рыдать до обморока? — Даже если и так — это не твоё дело, — зло бросила она, смахивая ладонью слёзы с лица. — Ты точно смертная? Потому что переживаешь его гибель так, как мы — бессмертные, когда вечность наших близких заканчивается, — произнёс он, всматриваясь в девушку с тревогой, которую не умел скрывать. — Конечно, конечно! Полвека жизни моего отца — что это в сравнении с вашей бесконечностью? Пшик, который даже не заслуживает внимания! — Ты же знаешь, что я не это имел в виду, — тихо ответил Давид, приподняв ладони в жесте капитуляции. — Позволь мне поддержать тебя. Я выслушаю тебя не как демон, а как тот, кто знает, каково это — терять близких. — Если у тебя нет своей жизни, это не значит, что я разрешу тебе лезть в мою, — прошипела девушка, точно зная, куда ударить, словно пускала яд в его тело.       Он замер, на мгновение прикрыв глаза, будто отбиваясь от боли. — Понятно, — произнёс он хрипло. — Значит, только тебе можно совать нос в чужие дела, а твоего доверия никто не заслуживает. Даже я. Особенно я. — Давид... — Одри осеклась, судорожно мотнув головой, будто пытаясь стряхнуть мысли. — Я ведь предупреждала, я не хотела задеть тебя, правда. Ты просто... стоишь у меня на пути. — Нет, вы выразились вполне недвусмысленно, Инквизитор, — его голос был тусклым, в нём вибрировало напряжение. — Я прекрасно вас понял. Я один из тех, кого вы сметаете, если им не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Один из массы людей вокруг, что не имеют к вам никакого отношения. Простите за нарушение субординации, видимо, я ошибся.       Он уже разворачивался к двери, когда девушка, словно очнувшись, рванулась вперёд и вцепилась в его рукав. Слёзы вновь хлынули по её щекам — её накрывала очередная истерика, она задыхалась. — Прости, ничего такого не было у меня в голове, — голос её дрожал, слова давались с трудом и исходили из места, где обычно обитала её гордость. — Я всецело тебе доверяю, даже больше, чем себе. Сложность в том, что… я не хочу делать тебя частью этого. Не хочу взваливать на тебя свой бардак. Я боюсь, что ты во мне разочаруешься.       Мужчина не выдернул своей руки, не шелохнулся. Взглянул на девушку, которая опустила заплаканные глаза и жадно глотала кислород, пытаясь удержать крупицы самообладания. Он знал: не он был причиной этих рыданий — всё дело в фотографии, в её отце. Но от этого его демоническое сердце лишь сильнее сжалось. — Ох, Одри, — только и смог прошептать он, прежде чем заключил её в объятия. Она уткнулась в его грудь, и её тонкие пальцы, неуверенно, впервые за годы совместной службы, легли на его поясницу, а её горячие слёзы капали ему на ключицу. — Вряд ли ты способна сделать что-то такое, что разочарует меня.       Она ещё никогда не касалась его так долго, и оттого была напряжена — ей хотелось отшатнуться поскорее, убежать, зарыться под бетонную плиту. Но вместо этого она осталась, заставляя себя проявлять слабость. — Я очень жестока, Давид, — всхлипнула она, криво усмехаясь. — И, скорее всего, прямо сейчас я начну вытирать сопли об одну из твоих лучших рубашек. — Такой подлости я даже от Зверя не ожидал, — прошептал он с притворным ужасом. — Кто из нас демон ещё вопрос! — Я, вне всяких сомнений, — девушка всё-таки не выдержала затянувшейся близости и отступила на шаг. — Спасибо, мне… правда, стало легче. — Дай знать, если снова захочешь выпустить пар. В мой адрес можно подобрать множество смачных оскорблений. — Прости ещё раз, но в свою защиту скажу, что предупреждала тебя заранее о своём буйном нраве, — усмехнулась Инквизитор. — Ага, сам виноват. Больше никогда не буду пытаться помочь тебе, — покачал он головой и похлопал девушку по плечу с такой осторожностью, будто она могла рассыпаться от его прикосновения. — Я серьёзно, Одри, ты можешь на меня положиться. Да, чаще всего я веду себя, как местный дурачок, но иногда я умею приносить пользу. Клянусь всеми своими сомнительными заслугами. — Давид, ты один из самых незаменимых людей здесь. Без тебя я бы не справилась даже и с половиной того, что делаю. Надеюсь, ты это понимаешь.       На лице мужчины всего на мгновение показалась печальная улыбка, но в следующий миг он сбросил её, словно она была наваждением, и иронично подмигнул девушке. — Так что у тебя за дела, Инквизитор? Или это был всего лишь удобный предлог, чтобы сбежать? — Я должна была встретиться с Синнером в девять, — Одри кинула взгляд на часы: время давно убежало вперёд, и, даже если она выйдет прямо сейчас, то всё равно опоздает. — Но теперь… не уверена, что смогу с ним говорить, не в таком состоянии. — Что-то важное? — Давид, не задавая лишних вопросов, подошёл к столу и начал собирать разбросанные бумаги. — Очень, я бы даже сказала вопрос жизни и смерти.       Она чувствовала, как рот торопился рассказать всё демону: и про еретика, и про интерес Зверя к ней, и про свои подозрения в сторону Малека. Но сегодняшний вечер стал очередным доказательством: если Давид узнает об угрозе в её адрес — всё рухнет. Он поднимет тревогу, поставит на уши весь корпус — и добыча убежит от Одри. А ей, как никогда, были нужны ответы, а не лишний шум. Поэтому девушка поплотнее сжала губы. — Не скажешь, чьей жизни, да? — с мягкой ухмылкой отозвался демон, откинув собранный файл в стопку. — Ладно, приводи себя в порядок и иди. Ты же потом не уснёшь, если не попытаешься, я тебя знаю. А Синнер тебя дождётся. Я бы дождался. — Спасибо, Давид, — Одри шагнула вперёд, обняла его рефлекторно и быстро коснулась губами его щеки. Это длилось всего одно мгновение, но его оказалось достаточно, чтобы мужчина уронил бумагу и замер, приложив ладонь к месту поцелуя. — Мда… — протянул он. — Инквизитор, вчера с вами всё-таки случилось нечто грандиозное, если сегодня вы сами на себя не похожи. — Может быть, — она усмехнулась и повернулась к двери, сжимая пальцами ремешок сумки.       Попрощавшись с Давидом, с едва заметным теплом в голосе и лёгкой улыбкой, которой она обычно не разбрасывалась, Одри отдала последние распоряжения на завтра и покинула хаб. Направилась в уборную — смотреть на себя в зеркало ей очень не хотелось, но появиться в таком виде на людях казалось чем-то между провалом и оскорблением общественного порядка.       Она включила ледяную воду и несколько раз умылась, пытаясь смыть с себя напряжение последнего часа. Подставила руки под струю, позволила пальцам окоченеть, потом с усилием потянулась к шее, разминая затекшие мышцы, — без попытки помочь себе, без желания понравиться. Это была лишь необходимая мера — способ не развалиться на глазах у всех.       В отражении её встретила незнакомка: вытянутое бледное лицо, затянутые синевой впадины под глазами, слипшиеся пряди, осунувшиеся плечи. Никакой косметики в офисе, конечно, не было — девушка пользовалась ей исключительно в редких случаях, и сейчас Одри пожалела об этом впервые за всё время службы. Ей казалось: стоит только выйти за дверь, шагнуть в ресторан — и каждый гость в заведении увидит перед собой не Инквизитора, а призрака.       Сняв пиджак, она расстегнула ворот блузки, распустила волосы и попыталась встряхнуть их, в надежде оживить хоть что-то в своём образе. Но всё, чего она добилась, — это ещё большей потрёпанности. Напротив стояла всё та же уставшая девушка в белом — с пустыми глазами, в которых плескалась усталость с отблеском безумия.       Она ущипнула себя за щёки, почти до боли, прикусила губу, надеясь, что появится хоть капля живого румянца — но вместо него проступили болезненно-рыжие пятна. Кровь словно застряла где-то в глубине, не желая разноситься по венам. И тогда она просто выдохнула, признала поражение и вызвала машину.       Пока она ехала, её голова звенела от перенапряжения. Девушка пыталась не провалиться в беспомощность, но это было сложнее, чем казалось. Потому что сейчас — после всплеска, когда злость выгорела и истерика отступила, осталась пустота. И в этой пустоте снова отчётливо прозвучал голос: ты его упустила.       Возможно, вчера перед ней предстал еретик — тот, кто знал важные сведения или был замешан в прошлом её отца. Девять лет она убивала всех, кто хоть как-то был связан с этим культом. Стирала имена, зачёркивала лица, сжигала тела — с такой яростью, словно в каждом видела фигуру убийцы. А Микаэль всё это время твердил: дело закрыто, виновные наказаны, возмездие свершилось. Но если это было правдой… почему тогда фотография отца всплыла в документах еретика? Почему Зверь тянулся именно к Одри? Внутри зашевелился старый страх не за себя, а за истину, за то, что она всю жизнь мстила не тем.       Что, если кто-то из них выжил? Что, если кто-то добрался до самого центра её жизни и ускользнул?       На фоне того, что происходило с ней в последние часы, любые разговоры с Синнером казались девушке чем-то вторичным, смазанным — как сны на границе между лихорадкой и бессонницей. Нет, ей было не всё равно на него, наоборот — где-то глубоко в ней зудело нетерпение: хотелось допросить его, вывернуть наружу, вскрыть, как жестяную банку консервов, с характерным щелчком и запахом внутренностей — этим бы она с удовольствием занялась. Но не сегодня. Сегодня она ощущала себя слишком человечной для пыток и слишком уставшей для игры в интонации.       Тем не менее, пропустить этот вечер, разрешить себе отвернуться и уйти — значило бы отказаться, возможно, от единственного шанса. Она не могла себе этого позволить, хотя… по пути в ресторан молилась, чтобы он уже ушёл, чтобы не дождался, чтобы этот разговор не случился. Потому что если он всё ещё сидел за столиком и ждал, значит, их диалог обречён. Он будет не просто тяжёлым, а бесплодным, глухим, будто они заперты в клетке, от которой оба держат ключи в своих кулаках, но ни один не собирается открывать.       Как и всегда, проблема была не в нём, а в ней. Одри почти сутки репетировала у себя в голове в фоновом режиме. Прогоняла подходящие вопросы, выстраивала линии давления, вымеряла манеру подачи и даже подбирала выражения лица, которые могли бы сработать. Но стоило ей только вытереть мокрые щеки, выйти из туалета — и всё, до последней мысли, исчезло, утекло, как вода в сливное отверстие. Осталась только молчаливая уверенность в том, что всё провалится.       Иногда так бывает: ты просто знаешь заранее. Чувствуешь всем телом, будто твоя интуиция подняла чёрный флаг — и ты уже внутренне оплакиваешь вечер, который ещё не наступил, но которого ты ждал больше всего на свете. Вот и сейчас тошнотворное предчувствие фиаско прилипло к ней — и от этого не было спасения.       Поэтому она решила для себя: никакого идеального вечера не будет. Никакого тщательного допроса, фехтования остротами и выверенными ходами. Она наестся досыта, выпьет самый крепкий напиток, и, если останется в сознании — просто расслабится на пару минут или хотя бы сделает вид. А Синнер подождёт. Или не подождёт. А если не подождёт — значит, и чёрт с ним. Одри достанет его в следующий раз. Или в тот, что будет после — она умеет ждать и уж точно умеет добиваться своего.       На входе в ресторан её встретили как старую знакомую: женщина-администратор, заметив Одри у дверей, улыбнулась, кивнула и коротким движением указала вглубь зала, мол, да, вас ждут. Без лишних слов и осуждающих взглядов — будто час опоздания был не промахом, а обязательной частью. Одри кивнула в ответ и глубоко выдохнула, примиряясь с мыслью, что вечер придётся доигрывать до последнего акта.       Это заведение не напоминало ни одно из тех мест, куда попадали обычные смертные. Оно было другим — и в этом другом ощущалось неприкрытое требование: не роскоши, нет, а власти. Даже воздух в зале был не совсем земной — как будто прошёл через божественный фильтр.       Высокие потолки, словно возведённые кем-то, кто привык строить храмы. Люстры с приглушённым светом — длинные, из дутого пёстрого стекла — отбрасывали на стены тени в оттенках сапфира, амбры и рубинов. Роспись на стенах была витиеватой, старинной, местами выцветшей. Художник, создавший её, явно не был человеком. Мебель казалась тяжёлой, из светлого бархата, будто бы специально выбеленного, чтобы подчеркнуть тени на сидящих. Столы вырезаны из лакированной осины, гладкие, как зеркало. Почти ослепительно белый пол, усыпанный мраморной крошкой, в котором, словно искусные статуи, отражались силуэты проходящих гостей.       Ресторан был определённой территорией влияния. Несмотря на то, что обслуживали здесь обычные люди, настоящими хозяевами были совсем другие существа — кто-то из высших, возможно даже Серафим.       Её стол был в углу — самый дальний, почти отрезанный от остального зала, на втором ярусе, у кованой решётки, за которой начиналось пустое пространство и головокружительная высота, как в партерах старых театров. Там можно было вести разговоры, которые не предназначались для чужих ушей, не боясь, что кто-то услышит или взглянет слишком пристально.       Он был первым, кого она увидела, стоило только подняться по узкой лестнице. Ни зал, ни свет, ни нежные звуки музыки — ничего не существовало, кроме этого взгляда. Синнер смотрел прямо на неё, не отрываясь. Его плечи были слегка опущены, подбородок наклонён, он будто замер в преддверии броска. В нём читалась какая-то дикая, почти животная сосредоточенность и готовность.       Он выглядел, как всегда, безупречно: впервые — в белой рубашке, рукава, по обыкновению, закатаны до локтей, ворот расстёгнут — просто, но элегантно. Его волосы сохраняли небрежную укладку, казалось, только что их растрепал ветер, а не собственная рука. Одри сразу заметила: он ждал, он действительно дождался. Не просто остался ради приличия, не выглядел раздражённым, не торопился упрекать или выяснять отношения — будто ему было достаточно самого факта её появления.       Что-то дрогнуло внутри неё, точно кто-то дёрнул нить, натянутую от горла до солнечного сплетения. Она почти почувствовала, как у неё подгибаются колени — не от страха или усталости, а от странного облегчения. Спокойствие разлилось внутри, как морфин — предательски, не вовремя, но так сладко, что захотелось сдаться.       Надо начать спать по ночам, — мелькнула в голове девушки жалкая мысль, как извинение перед собой за эту вспышку эйфории. — Определённо надо.       Мужчина встал, собираясь её поприветствовать, но Одри резко качнула головой, намекая, что не стоит переступать границы при сотруднице. Он понял её без слов и снова сел, но в его глазах мелькнул… азарт? Как у хищника, который знает, что жертва сама идёт к нему в лапы, пусть и с прямой спиной. — Добрый вечер, — выдохнула она в его сторону, едва приблизившись, и тут же перевела взгляд на официантку. — Подайте мне меню через десять минут, пожалуйста, я пока не готова сделать заказ.       Девушка кивнула и ушла с той же вежливой обезличенностью, с какой появилась. Одри сбросила сумку и пиджак на спинку дивана, собираясь сесть, но Синнер уже вновь подошёл к ней. Его рука легко и уверенно обхватила её запястье. — Лучше будет сказать доброй ночи. Мы приобретаем интересную привычку встречаться в тёмное время суток, — сказал он едва слышно, склонившись к ней и коснувшись губами её кисти. — Я уже начал думать, что ты не придёшь.       Дыхание Одри тут же сбилось, она не предвидела от него подобного сегодня, да и вообще. Холод его пальцев и этот невинный жест выбили её из внутреннего ритма, который только успел восстановиться. Она вырвала руку — не грубо, но твёрдо, и быстро опустилась в кресло. — Прости, задержалась. Слишком много дел, — бросила она, несмотря ему в лицо. Теперь она почувствовала, как наконец-то краснеет. — Как прошёл твой день, Малек?       Он с лёгкой усмешкой навис над ней во весь рост — высокий, слишком решительный и близкий. И также резко отступил, расположившись напротив, пристально наблюдая, как будто она загадка, которую он недавно разгадал, но продолжал перечитывать условия из чистого удовольствия. — В ожидании, Одри — произнёс он игриво, переплетая свои пальцы на столешнице и чуть наклоняясь в её сторону. — Но, признаюсь, это ожидание того стоило. Ты проголодалась? Я позволил себе заказать ужин за тебя.       Инквизитор скользнула по нему взглядом, будто искала огрехи на идеальной картине, намёки, позволяющие понять какую именно игру он ведёт. Но всё, что она увидела — ровная линия плеч, неспешная уверенность, отточенные движения и... странное ощущение тепла. Ей стало легче рядом с ним, и это не могло не пугать. Словно в радиусе метра вокруг Синнера рассыпалось невидимое биополе, и она, обессиленная, без стыда, начала подсознательно тянуться к его энергии, как комнатное растение к лучу солнца. Вместе с этим в груди дрогнула забытая дерзость, проснулось шальное, почти подростковое любопытство, а на губах появилась нехарактерная, нечаянная улыбка. — Как мило, — протянула она с лёгкой насмешкой, откидываясь на спинку дивана. — Позволь угадать: к основному блюду прилагается гарнир из парализующего яда? Чтобы потом утащить моё бренное тело в логово Зверя? — Одри, если хочешь, чтобы я тебя похитил, — так и скажи, — спокойно парировал он, и в его голосе не было ни шутки, ни серьёзности, только опасное очарование. — Здесь я впервые, но меня заверили, что стейки здесь... божественны. — Прости, что разочарую, но я не ем мясо, — она скривилась почти вызывающе.       На лице Синнера промелькнуло неподдельное удивление, бровь дрогнула. — Аллергия? Не говори, что личные убеждения. — Увы, они самые. Приятно познакомиться, я Одри, Инквизитор, верю, что чужая смерть не делает жизнь вкуснее.       Мужчина хмыкнул, склонив голову набок, будто разглядывал её под новым углом. — Инквизитор, которая боится крови, вот уж воистину достойный служитель Порядка. Дорогая, ты гораздо сложнее, чем я предполагал. — Я не боюсь крови, Малек. Я просто не хочу быть источником боли, если могу этого избежать, это разные вещи. Убивать по долгу — одно, а есть плоть несчастных созданий, которые умирают только, чтобы накормить меня — другое. Я не считаю, что моя жизнь ценнее, чем их. — Природа сама выстроила этот Порядок, или ты теперь споришь с волей Шепфы? — он хмыкнул, но в этом не было насмешки над девушкой. — Шепфа не велел нам жрать трупы, люди как-то сами до этого дошли, — её голос стал ниже, чуть резче. — И делают вид, что это нормально. — Ну, тогда с особо рьяными еретиками из Церкви Зверя тебе, пожалуй, лучше не садиться за один стол: они любят насладиться тем, что попало под их нож, если ты понимаешь, о чём я, — заметил он, сделав глоток воды, и на мгновение его лицо исчезло за тонкой гранью бокала. — Теперь хотя бы понятно, откуда у тебя эта восхитительная бледность. — От бледнолицего слышу. — Надеюсь, ты не обижаешься, — продолжил он, будто не расслышал её выпада. — Но ты должна в полной мере осознавать, что такая редкая красота, как у тебя, не нуждается ни в свете, ни в румянце. Твоя вампирская эстетика неотразима. — А твоя мёртвенно-глинистая — откровенно отталкивает, — без улыбки съязвила девушка, но голос её стал чуть мягче. — Серьёзно, ты выглядишь так, будто тебя вырыли из земли с почестями. — Не могу сказать, что ты далека от правды.       Их словесную перепалку прервала официантка, появившаяся как по сигналу, с меню в руках и вымученной вежливой улыбкой. Одри не открыла его — она уже точно знала, чего хочет: копчёный картофель с белыми трюфелями — блюдо, которое она заказывала здесь чаще остальных. К её немалому удивлению, Малек отказался от своего стейка и почти не задумываясь, попросил то же самое. — Поддерживаешь имидж? — не сдержалась она, когда официантка ушла с заказом. — Сдаюсь на милость прекрасного, — беззлобно пожал плечами он.       Одри также попросила глифт — алкоголь, который изготавливали бессмертные — разбавленный ромом, — это один из немногих коктейлей, который её нервная система хоть как-то воспринимала. Человеческие напитки для неё всегда были бесполезны, как вода. Малек снова вскинул брови, слегка приподняв уголок губ, но в этот раз не стал подражать — ограничился виски. — Как ты? После вчерашнего, — спросил он, и голос его был удивительно спокойным, словно он боялся спугнуть хрупкое равновесие между ними. — Нормально, — почти на автомате ответила она, хоть и слегка вздрогнула, вспоминая, как ещё полчаса назад судорожно вытирала слёзы над раковиной. — Я бы предпочла миновать приветственные реверансы и сразу перейти к сути нашей встречи. Мне кажется, мы уже достаточно побеседовали. — Разумеется, я не ожидал от тебя другого, — он чуть склонил голову и усмехнулся. — Давай, задавай свои вопросы.       Девушка облизнула губы, чувствуя, как вкус рома с глифтом обжигает нёбо, и на секунду прикрыла веки, будто собираясь с мыслями. Потом выпрямилась, запретив себе отступать, и, смотря в глаза Малека, произнесла: — Хорошо. Тогда начнём с простого. Ты служишь Зверю?