Прах и Пророчество

«Иногда я думаю, что душевная боль — самая искренняя форма веры. Когда ты испытываешь её, то ощущаешь Его присутствие как никогда явственно. И тогда ты продолжаешь наносить себе ментальные раны. Не потому, что надеешься на лучшее, а потому, что не умеешь иначе.» «Книга Апокалипсиса», запретный фрагмент 312:7

— Хорошо. Тогда начнём с простого. Ты служишь Зверю?       Расслабленная и всё ещё заражённая неуместным спокойствием своего собеседника, Одри произнесла вопрос ровным тоном, с ноткой несерьёзности, словно спрашивала, добавляет ли мужчина в свой чай молоко. Без давления или уловок, с прямым взглядом сквозь полумрак, в котором отражались искажённые блики цветного стекла. — Нет, — Малек даже не моргнул, давая этот лаконичный ответ без паузы. — И как я пойму, что ты говоришь правду? — Доверься инстинктам, дорогая. Я слышал, что они тебя редко подводят. — Удобно, — хмыкнула она, чуть склонив голову и царапая ногтем поверхность деревянного стола, рисуя невидимый ветвистый узор на нём. — Ладно, перефразирую. Ты состоишь в секте Зверя? — Конечно, мы с тобой об этом уже говорили в нашу первую встречу. Иначе я не представлял бы для Догмы никакой ценности, — его голос не дрогнул, интонации оставались прежними — сдержанными, невозмутимыми.       Бровь Одри едва заметно приподнялась. В стакане задрожала жидкость, когда она сжала пальцы на толстом стекле. — Ты веришь в Зверя? — Да. — Ясно, — она кивнула, больше себе, чем ему. — То есть в Шепфу ты не веришь, а вот в эту мерзость — вполне? — Ты же спрашиваешь меня не об этом. Верю ли я в существование Зверя — да. Как и в существование Шепфы. Но стремлюсь ли я к тому, чтобы они реализовали свои амбиции? Нет. Ни в одном, ни в другом случае меня это не волнует, — Малек говорил размеренно, не пытаясь отмахнуться от девушки.       На её лице промелькнуло разочарование, не только в нём, а в том, насколько всё это в целом было ей знакомо. Она встречала на своём пути сотни людей без религии, которых заботило лишь собственное благополучие, и такая реальность ей казалась жалкой и бессмысленной. Такие, как Синнер, служили без приверженности, исповедовались без истины.       Но во всяком случае это звучало правдоподобно и Одри ослабила свою хватку. Впрочем, сегодня она и без того едва ли была крепка. — Тогда зачем ты работаешь с Догмой? — Ради собственной выгоды. — И в чём она заключается? — Инквизитор лениво провела пальцем по краю стакана, капля сорвалась с него и, повиснув на мгновение, распалась на столешнице. Она словно вела светскую беседу, а не проводила допрос, в её словах ощущалось любопытство. — Полезные знакомства, — ответ прозвучал сухо, но глаза мужчины раскрывали другое — в них сквозило удовлетворение, точно он наслаждался внезапным вниманием Одри.       Девушка слегка вскинула подбородок, позволяя себе задержаться на лице Малека. Он сидел с полуулыбкой — та казалась не только искренней, но и выдавала участие. Его поза была расслабленной, открытой, как у человека, которому нечего скрывать. Или — как у того, кто знает, что умеет лгать лучше всех в комнате.       Она неосознанно искала в нём признаки фальши — случайные жесты, запоздалый вдох, напряжение в шее. Но он, как назло, был безукоризнен. Словно всю жизнь репетировал, как вести себя на допросе и при этом оставаться невиновным.       В нём не проявлялись следы алчности или жадности, которые обычно сопровождают тех, кто гонится за деньгами. Если он и стремился к власти — то не к той, которая измеряется должностями и статусами. Его интересы, несомненно, были глубже, уродливее, но их точный вектор Инквизитор пока не могла распознать.       И всё же, он заявлял, что не молится Зверю, и она — чёрт подери — почему-то ему верила. Но где-то внутри продолжало шевелиться беспокойство: а вдруг он просто очень хорош в своей роли? — Ты хочешь меня убить? — бесцветно прошептала она, решив не затягивать с главным вопросом. Закусила щёку со внутренней стороны и отвела взгляд к случайным посетителям заведения, пытаясь скрыть свои эмоции.       Малек задумался, слегка покосился вперёд и всмотрелся в черты девушки, будто хотел найти в них объяснение, пытаясь понять, зачем она сказала это вслух. — Не имею ни малейшего желания, — наконец произнёс он, приподняв бровь. — С чего такие фантазии?       Слова мужчины вызвали у Одри внутреннее противоречие своей безразличной интонацией: она одновременно испытала и слабое облегчение, и почему-то разочарование. И вопреки своим подозрениям в его сторону решила поделиться тем, что не выходило из её головы уже сутки. — Несколько еретиков… — начала она с сумбуром. — Один — тот, к которому ты привёл меня вчера. Другой — Инквизитор, что заменил мне отца после его смерти. Ты ведь знаешь, что он тоже оказался в секте. И ещё один — на него я сама вышла год назад. В общем... все трое поведали, что Зверь лично идёт за мной. И культ хочет принести меня в жертву или использовать в одном из обрядов, что-то в этом духе. — Хм, и ты так просто им поверила? — Я не бегу от правды, когда её буквально кидают мне в лицо. Если трое в разных местах и с промежутками в месяцы твердят одно и то же — это не может быть совпадением. К тому же сегодня к этому добавилось ещё кое-что. — И что же? — мужчина напрягся, поза стала собраннее, будто его тело сжалось в ожидании удара. — Вроде бы это ты должен отвечать на мои вопросы, — буркнула девушка, недолго раздумывая, стоит ли посвящать его в детали. Решила рискнуть — всё же он был послан самим Командором, может, она и правда переборщила в своей мнительности. — Среди бумаг еретика, которые я вытащила из пламени, была старая фотография. На ней оказались я и мой давно погибший отец. Мне там, может, лет одиннадцать. Его лицо зачёркнуто красным крестом. Я думаю, ты понимаешь, что это значит. Мне нужно в этом разобраться.       Малек отвёл взгляд и молча сделал глоток своего виски. Лицо его потемнело не от мерцающих теней ламп, а от раздражения. Или от тревоги. — Любопытно, — произнёс он шёпотом. — Ты говорил мне доверять инстинктам, — продолжила Одри. — Так вот, они подсказывают, что ты в любом случае не станешь помогать с этим. Либо не сможешь, либо тебе будет невыгодно, либо просто не захочешь. Не то чтобы мне действительно требовалась твоя помощь, но в качестве оливковой ветви — почему бы и нет?       Мужчина облокотился на спинку кресла, сложив руки. Улыбнулся краешком губ и посмотрел на девушку, словно был очарован ей, его настроение стремительно менялось. — Трое фанатиков заявили тебе, что темнейшее из существ идёт по твою душу, и вместо того чтобы укрыться в безопасном месте, ты идёшь навстречу — хочешь найти причины, докопаться до истины. Зачем? Ради детских снимков? Ради «папочки»? — Осторожнее, Малек, — тихо произнесла она, в её голосе звучала угроза. — Не советую тебе заходить на эту территорию. — Думаешь, стоит рыскать в том, что произошло больше десяти лет назад? Рисковать? Ради сомнительных ответов, которых, возможно, даже нет? — Значит, я права? Ты не хочешь работать со мной над этим? — злобно бросила она и тут же удивилась своему вспыхнувшему раздражению. — Думаешь, мне нечего тебе предложить? — Почему же, — ухмыльнулся он, прикусив нижнюю губу. — Ты способна порадовать меня множеством способов, но ворошить прошлое — не лучшая твоя идея. Там только черви и гнильё. — Откуда такая уверенность? А если это не прошлое? Если от этого зависит моё настоящее — тогда что? — Вполне возможно, но ты в любом случае ничего не изменишь, всё уже случилось. И что бы ты ни нашла — последствий не избежать.       Девушка была так сосредоточена на лице Малека, что протянувшиеся перед ней руки заставили её вздрогнуть — официантка аккуратно поставила на стол тарелки с едой. Аромат трюфелей проник в воздух, переплёлся с терпким алкоголем, тяжестью разговоров и приглушёнными звуками скрипки.       Инквизитор почувствовала, что голова её слегка плывёт, язык норовит стать острее, мысли путаются, но звучат куда честнее — глифт с ромом начал овладевать ей, разливаясь в её венах тёплым пламенем. И всё же она подняла палец и заказала ещё один коктейль, который ей вскоре подали. Сегодня ей было всё равно — насколько она опьянеет. Сегодня ей вообще на многое было всё равно. — Почему у меня складывается впечатление, что ты знаешь, о чём говоришь? Ты имеешь в виду что-то конкретное? — Я просто рассуждаю, — проговорил мужчина, уголки его губ едва заметно дрогнули, как будто он развлекался, наблюдая за тем, как она ищет случайно потерянную вещицу в мутной воде. — Шепфа… — раздражённо фыркнула Одри сквозь зубы. Манера Малека отвечать полунамёками на прямые вопросы необыкновенно бесила её.       Её пальцы сжали столовые приборы, будто те были способны принять на себя всё, что она сейчас не могла выплеснуть иначе. Взявшись за нож и вилку, она приступила к еде — если уж злость и отчаяние убьют её раньше еретиков, то она хотя бы не погибнет на голодный желудок.       Обстановка вокруг словно трансформировалась, воздух накалился, потаённые душевные порывы обоих начали прорываться, требуя обратить на себя внимание. — Ещё вчерашний сектант, — сдерживая ярость, продолжила она, — сказал, что меня убьют в какой-то часовне. Я отдала приказ прочесать все религиозные строения поблизости, но мы ничего не смогли обнаружить, так что на этот счёт у меня всё глухо. — Тогда просто держись подальше от всех часовен на этом континенте, — флегматично отозвался Малек, сделав очередной глоток виски. — Спасибо за помощь, — с сарказмом выдохнула Одри, поведя плечом. — Прекрасный совет! — Я не тот, кто сможет тебя защитить от ритуала. И, честно говоря, сомневаюсь, что ты вообще позволила бы мне это сделать, — он отвлёкся от своей тарелки и чуть наклонился к девушке. — Так ты всё-таки что-то знаешь об этом? — Ничего, что могло бы тебя спасти. — Значит, они действительно идут за мной, да? — голос Инквизитора дрогнул. Слова вырвались слишком быстро, и в них прозвучала тревога, которую ей не удалось задушить — даже под слоем алкоголя, даже сквозь то вязкое изнеможение, что разливалось по телу, будто жидкий свинец. — Ты уже давно стала их целью, Одри, — произнёс он ровно, чёрство перечисляя факты, словно отстранялся от этого, чтобы самому не увязнуть. — Ты — заметная фигура в Догме. Они так или иначе начали охотиться за тобой много лет назад, ещё до того, как ты стала главным Инквизитором. И каждый раз, когда они берутся за дело, ты как-то — чудом или упрямством — уходишь от них, — он ткнул вилкой в кусок своего картофеля, откусил и невозмутимо добавил. — Прекрасное блюдо, кстати. Стоило попробовать раньше.       Его напускное безразличие ударило по девушке неожиданно хлёстко, как пощёчина. Она, конечно, не ждала от него участия, но тон, с которым он обнажал её уязвимость, всё же задел. Это равнодушие — изысканное, вежливое — пробуждало давний страх: ты никому не нужна. Не с тех пор, как исчез отец. Не с тех пор, как перестала быть чьей-то дочерью и стала машиной Догмы. — То есть, по-твоему, мне остаётся лишь сесть поудобнее и дожидаться, пока наступит моя очередь? — её голос стал тише, в него проникли боль и измождённое, выгоревшее отчаяние. — Не думаю, что ты так умеешь, — сказал он, отрешённо смотря мимо девушки. — Ты будешь сопротивляться. Посмотрим, кто в итоге победит, дорогая. — Прекрати так меня называть, — резко бросила она, сжав пальцами переносицу. — Как скажешь, Одри, — он с подчёркнутой нарочитостью выговорил её имя, растягивая его по слогам. — Опять злишься на меня? — Нет, с чего бы, — её тон стал колким, алкоголь в крови выпускал наружу эмоции, которые обычно она запрещала себе проявлять.       Мужчина ненадолго умолк, он размышлял — словно колебался между необходимостью и личной слабостью. Потом опустил взгляд и, наконец, заговорил другим голосом — менее насмешливым, без той лёгкости, которую он обычно использовал в качестве прикрытия. — Ты мне интересна, — сказал он просто. — И, полагаю, я этого даже не пытался скрывать. Не думай, что я всем позволяю разговаривать со мной так, как это делаешь ты. Но… есть вещи, которые я не могу изменить, даже если бы захотел. Если узнаю что-то, что может тебе помочь — я скажу. Без всяких сделок.       Когда Малек впервые говорит прямо, что считает её интересной, Одри внутренне замирает.       Он называет меня «дорогая», указывает, что не каждому позволяет так разговаривать с собой, — и при этом не скрывает, что я его интригую. Говорит правду — или просто играет? Почему эти слова звучат так неожиданно искренне?       Она списала своё смятение на алкоголь.       Он просто льстит или испытывает меня.       Тем не менее девушка ощутила лёгкую искорку любопытства. Она попыталась внятно ответить, но не смогла, внизу солнечного сплетения завязался тугой узел. Горечь глифта с ромом, разбегающаяся по венам, переплелась с острой усталостью и потянула в небытие разум. Её тело требовало покоя, а здравый смысл подсказывал: если сейчас не погрузиться в пьяную тьму до конца, то вскоре рассудок снова воспрянет и продолжит искать объяснение явлениям, которые никак не хотели вписываться в нужные клетки головоломки. А сегодня это особенно сильно ей осточертело. И потому, когда официантка потянулась забрать у неё очередной пустой бокал, Одри без колебаний кивнула: «Ещё один». — И какое место ты занимаешь в культе? Ты один из их пастырей? — спросила она аккуратно, хватаясь за первоначальную цель встречи.       Прежде чем Малек ответил, на мгновение на его лице показалась плотоядная ухмылка. — В каком-то роде да, — произнёс он с таким триумфом, от которого у девушки потемнело в глазах. — И как ты этого добился? — продолжила Инквизитор, заставляя голос звучать ровно, будто держалась из последних сил. — Это было не так уж и сложно. Я исполняю их прихоти, а они всегда такие простые, что иногда смешно. — Зачем тебе всё это? — Связи, — прошептал он и сделал изящный глоток виски. — Ах, точно, эти твои связи, — она закатила глаза, в её голосе проскользнула надменность. — Конечно, это увлекательно — забраться под крыло к бессмертным и делать вид, что хорош в игре, которая продолжается веками. Возможно, для человека — это один из самых занимательных способов прожигания своей жизни, но еретики... совсем другой уровень извращения. Неужели тебя не тошнит от них?       Малек медленно опустил свой стакан, и его рука, лишь наполовину прикрытая белой рубашкой, удобно легла на стол, практически коснувшись девушки. — Не больше, чем от твоих коллег. Поверь, даже в Догме далеко не все такие, как ты. — Что значит — как я? — её губы скривились в насмешке.       Пальцы Малека беспокойно постукивали по краю стола, и в их ритме словно звучали ответы на все вопросы, но девушка не могла разобрать ни слова. — Я заблуждался на твой счёт. До вчерашнего дня я думал, что ты просто праведная, безжизненная фанатичка Порядка, хоть и очень хороша собой. Но оказалось, что ты тоже с сюрпризом, — мужчина улыбнулся, облизнув губы, точно они увязли в сахаре.       Ром и глифт внутри Одри сливались в щекочущем вихре: захлёстывали мутные воспоминания и опасные мечты. Её пальцы непроизвольно потянулись к воротнику рубашки, пытаясь распахнуться навстречу кислороду, но жёсткая ткань лишь сильнее сдавила горло. — О чём ты? — выдохнула она, сжимая кулаки под столом так крепко, что ногти впились в кожу.       Он скользнул взглядом по ней, потом медленно открыл рот. — Позволь мне хоть что-то оставить при себе... пока. — Как пожелаешь.       Она вдруг поймала себя на том, что уже долго смотрит на его руки: длинные пальцы, бледная кожа, кисти двигались лениво, размеренно, будто каждая поза была заранее отрепетирована. Они принадлежали человеку, который не просил, а брал ими. Даже когда он поправлял ими салфетку, это выглядело скрупулёзно, точно, но при этом сухо и жёстко, и в этом была какая-то трагическая комедия. Одри ощутила, как эти пальцы, даже не касаясь её кожи, уже сомкнулись на её плечах. Без предупреждения или вопроса, они просто взяли её и сжимали, сжимали, сжимали. Не резко — методично, как будто проверяли прочность её костей.       Между ними внезапно появилось что-то новое и теперь девушка, кажется, начала принимать в этом участие, отзываясь против воли. — Что ты сделал для Микаэля, чтобы заслужить его такую, безграничную лояльность? — она приказывала себе взбодриться и продолжать беседу до тех пор, пока у неё будет получаться говорить.       Мужчина не дрогнул, наклонил подбородок, его черты на мгновение напряглись, прежде чем он сухо ответил. — Об этом, пожалуй, тебе стоит спросить у него лично. Разглашать чужие тайны не в моих правилах.       Инквизитор нахмурилась, губы сжались в тонкую полоску. — У тебя есть кодекс чести? Звучит без малого абсурдно. — Полагаю, многое во мне ты бы нашла удивительным, — он усмехнулся, уголки рта дёрнулись вверх, искажая идеальный овал лица. — Допустим… дальше. Почему тот еретик мгновенно вспыхнул, когда я упомянула твоё имя? Он явно был осведомлён о тебе, — Одри чуть подалась вперёд, её глаза блестели от алкоголя и напряжения.       Малек спокойно опёрся локтём о стол. Его пальцы переключились на кромку бокала с виски. — Он знал меня по секте, мы с ним раньше виделись, — как ни в чём не бывало, ответил Синнер. — Но воспламенился он, всё же, наверняка из-за того, что начал вещать тебе о ритуальной часовне. — Надеюсь, ты хотя бы не участвовал с ним в ограблении архива Догмы, — съиронизировала Инквизитор, стараясь удержаться на грани лёгкой шутки, но она мгновенно пожалела об этом, когда поймала выражение лица мужчины. Его губы растянулись в слишком довольной, слишком зловещей ухмылке. — Ведь не участвовал? — уточнила она уже куда тише, сквозь зубы. — Нет, дорогая, — отозвался он спокойно, даже мягко, продолжая улыбаться, будто гипнотизировал её. — Я же просила не называть меня так. — Это выше моих сил, — пожал он плечами. — Не могу удержаться.       Одри окончательно уплыла — не в том смысле, что потеряла нить разговора, но как будто сознание её перестроилось на новый, пьяный лад. Мир больше не требовал жёстких углов и острых границ: всё кружилось, растекалось, стало податливым и тёплым. Она уставилась на Малека, задерживая взгляд неосознанно, беззащитно. Черты его лица — резкие, вытесанные из камня — вдруг показались ей не угрожающими, а сложными. Как старинная книга, написанная самим Шепфой, на каждой странице которой можно обнаружить божественную тайну, если вчитываться достаточно долго.       Мысли девушки скользили в опасном направлении: ей хотелось спросить его о своём отце, о том, сколько он знал о ней до их первой встречи. Хотелось залезть в его странное, циничное отношение к религии, вытащить из него хотя бы полправды. Но она усилием воли удержала себя от лишнего шага, от любых вопросов, что могли бы выдать её — не как Инквизитора, а как заинтересованную женщину. Это было бы слишком очевидно, неуместно и глупо. А глупостей она себе не прощала.       И всё же интерес никуда не делся. Он зародился в ту самую секунду, когда она поняла: сегодня он был с ней честен. Настолько, насколько это вообще было возможно для мужчины вроде него. Одри чувствовала это — не умом, не логикой, а тем же нутром, что подсказывало ей, кого стоит испепелить, а кого допросить. Теперь он был похож не на чудовище, а на покалеченного судьбой, как и она сама.       Или это всё глифт в её теле говорил за неё.       А может, было слишком поздно, слишком много боли она испытала сегодня, слишком мало у неё осталось опоры — и именно поэтому сейчас ей казалось, что с ним, с этим странным полудьяволом, она сможет работать. — Всё выяснила, что хотела? — его голос вырвал её из вязкой паузы. Он был осторожен, но звучал с иронией, будто тоже заметил, куда уполз её взгляд.       Она отрывисто осознала: они с Малеком пили одинаково, бокал за бокалом, без пауз, с той же размеренной отрешённостью, будто им в стаканы наливали святую воду. Только вот разница между ними была в последствиях: он сидел всё таким же невозмутимым, как в начале вечера — с ясным взглядом, без единого отпечатка усталости на лице. А Одри приходилось прилагать усилия, чтобы не уткнуться лбом в край стола, не забраться под свой пиджак и не отключиться, словно этот ресторан был последним безопасным местом на земле. — Нет, — медленно протянула она, ощущая, как голос становится веселее, чем ей хотелось бы, — но пока мне этого достаточно. Завтра приходи в Догму, продолжишь поиски второго еретика, который был замешан в нападении на архив. Я выделю тебе людей, конечно, если ты снова не достанешь адрес силой мысли, как вчера. — Вот это да, неужели я заслужил твоё доверие? — Малек приподнял бровь, улыбаясь, конечно, как и всегда, но теперь в этой улыбке читалась победа, как у охотника, которому позволили подойти ближе к добыче. — Нам не нужно доверять друг другу, чтобы сосуществовать вместе, — бросила она вяло, но с язвительностью. — Хотя не переживай, я всё равно продолжу следить за тобой, в этом я особенно хороша.       Он провёл языком по нижней губе, чуть приподняв её — в том жесте, от которого у Одри что-то заметалось внутри — раздражение или что-то более приятное, однозначно судить могла только её трезвая версия, а та уже отправилась спать. — Я польщён, вряд ли многие могут похвастаться таким пристальным вниманием со стороны самого Инквизитора, — произнёс он, наслаждаясь каждым словом. — Отлично, не придётся ябедничать Микаэлю и жаловаться, что ты мешаешь мне исполнять его личную просьбу. Но раз уж мы почти стали лучшими друзьями... — он наклонился чуть ближе, его голос стал острее, — может, ты признаешь, что была не совсем справедлива ко мне? Твоя антипатия возникла буквально с порога, я это заметил, знаешь ли. — Пф, Малек... — расхохоталась Одри, бросая на него взгляд, в котором играло что угодно, кроме раскаяния. — Если ты хоть что-то слышал обо мне раньше, то прекрасно знаешь, что я ненавижу, когда кто-то нарушает протокол. А ты буквально с первой минуты начал делать всё по-своему, с каким-то остервенением, будто хотел посмотреть, как быстро я взбешусь. И, да, мои инстинкты редко ошибаются. Хотя, быть может, всё дело в том, что ты слишком тесно вплетён в секту, даже если преследуешь там исключительно свои цели. Не представляю, чем Микаэль тебе платит, но если он думает, что ты работаешь с нами ради денег — значит, он глупец. — Ты всегда произносишь его имя с таким благоговением, — заметил он, будто подтверждая всё, что она только что сказала. — А тут — вдруг — нежная попытка ослабить авторитет Командора. Скажи... ты влюблена в него?       Слова ударили в девушку неожиданно, она тут же провела рукой по лицу, стирая с кожи не то раздражение, не то жар, не то всё вместе. — Что? — переспросила она, хрипловато, сквозь полуулыбку, которая ей не принадлежала. — Если ты не в курсе, ангелам и простым смертным запрещено быть вместе, это против правил. — М-м-м, конечно, твой любимый Кодекс, — протянул Малек слегка насмешливо, словно смакуя вкус её идеализма. — То есть это единственное, что тебя останавливает? Или может тебя по-настоящему тянет только к тому, что запрещено? — Не неси ерунду, — отрезала Одри, повела плечом, будто хотела стряхнуть с него ту самую искру, что когда-то пробежала между ней и Микаэлем, — и тут же покачала головой, отгоняя мысль, как назойливую муху. — Нет, я не влюблена в него, что бы ты там себе ни надумал. Я слишком его уважаю. И вообще, с чего разговор свернул к моей личной жизни? — Да просто к слову пришлось, — ухмыльнулся он. — Обстановка обязывает: за полночь, алкоголь… тайны. Мне показалось честным вытянуть из тебя хоть пару секретов, раз уж ты так щедро выудила мои. — О, Шепфа… — выдохнула она, с каким-то отчаяньем всматриваясь в часы на телефоне. — Мне уже давно пора.       Она словно вернулась в реальность после долгого забвения, обругала себя за то, что не следила за временем. Непростительно. Она, Инквизитор, забылась с еретиком за разговорами — и не заметила, как стрелки на циферблате ушли вглубь ночи. Она планировала напиться, чтобы пережить этот вечер, а не плавно перенести его в утро. — Подожди, — произнёс Синнер, внимательно разглядывая её в приглушённом свете. — Мне казалось, ты обычно засыпаешь на рассвете. — Угадал, — кивнула она, криво усмехнувшись. — Но это когда я работаю, а не сижу допоздна с сомнительным мужчиной в ресторане.       Последний глоток коктейля отозвался теплом в желудке, но Одри не спешила вставать, хотя её тело уже просило тишины. И — что неприятнее всего — ей было трудно признавать, но она не хотела прощаться с Малеком и возвращаться к своему одиночеству и размышлениям, что оно порождало. — Ты не ешь мясо, — продолжил он беседу, наклоняясь в сторону девушки, заметив, что та осталась на месте. — А как насчёт других... естественных потребностей? С ними ты тоже так строга?       В его голосе не было насмешки, только неподдельный интерес — и, может быть, намёк на то, что он наблюдает за ней пристальнее, чем кажется. Инквизитор посмотрела на опустевший бокал и медленно отставила его в сторону. В груди её пекло́, но не от алкоголя. Или не только от него. — Например? — Я о грехе плоти, дорогая. Уже приняла целибат? — сказал Синнер так просто, словно был убеждён в этом.       Одри уставилась на него, точно он только что произнёс нечто кощунственное, вопиющее. — Малек, ты, кажется, сам не замечаешь, насколько я тебя волную. Отвечая на твой вопрос — зачем мне это? Мы живые, мы дышим, мы чувствуем — это физиология, не святотатство. Я не вижу в этом ничего постыдного. — Ты меня шокируешь, — театрально вздохнул он, поднимая брови. — Скажи ещё, что заниматься этим больше одного раза в неделю нормально. — Если ты располагаешь таким количеством свободного времени, — сухо бросила она, — то почему бы и нет. — Я всегда нахожу время для того, что приносит удовольствие, — он наклонился к ней ещё ниже, и в его голосе зазвучала сладость. — Может, и ты найдёшь его для меня? Уверяю, я тебя не разочарую.       Одри дёрнулась, будто он коснулся её, а не сделал устное предложение. — И ты сейчас имеешь в виду… — Не разочаровывай меня этим наигранным удивлением. Не говори, что ты не поняла, чего я хочу. Всё предельно ясно. — Малек… — она на мгновение потеряла дар речи, зацепившись сознанием за то, что вечер — и без того непростой вечер с предполагаемым коллегой — вдруг приобрёл такой окрас. А алкоголь наоборот словно подчёркивал, что это не сон, не иллюзия. — Как мы вообще к этому пришли? — Ты была такая живая, с ритуальным кинжалом в руке, вся в крови, хотела шагнуть в окно — лишь бы убежать от меня. Вчера ты пробудила во мне аппетит… иного рода, чем тот, от которого мы избавились сегодня. Впрочем, он возник ещё при нашей первой встрече, теперь он лишь усилился.       Она сжала губы, сдерживая то ли смех, то ли отчаяние, в висках застучало. — Я не сплю с коллегами, — выдохнула она. — Это отвратительно влияет на репутацию. — Восхитительно, Инквизитор снова на месте, — прошептал мужчина, повертев свой бокал в руке. — Я начал думать, что тебя подменили. Но, к счастью, ты всё та же. Напоминаю — я не твой коллега, я здесь ненадолго. Это поможет нашему общему делу? — Подожди, ты серьёзно сейчас предлагаешь мне переспать с тобой? — Ни в коем случае, никакого сна. Я хочу овладеть тобой. Может, прямо этой ночью — на столе в твоём кабинете? Или у меня. Страх быть пойманным с поличным, как заведено, только подстёгивает тех, кто привык жить по правилам. — И ты вот так просто сообщаешь об этом? — Одри не была наивна. Да, между ними этим вечером возникло что-то — взаимное притяжение, рвущаяся наружу искра, — но услышать это вслух, с такой прямотой, без единой оговорки… он всё же застал её врасплох. Синнер был красив, он попадал в её предпочтения, но пойти с ним в постель? Это звучало абсурдно, она держалась подальше от нарциссических психопатов. — Я не вижу смысла тратить время на полунамёки, я привык говорить открыто о своих желаниях. — И… зачем мне это? — девушка улыбалась, всё ещё с трудом осознавая, что Малек произносит вслух такое. — Ты же сама сказала: мы живые. У нас есть инстинкты, тяги, голод. Так почему бы нам не утолить его вместе? — Боюсь, тебе придётся поискать кого-то другого. Мне не свойственны подобные интрижки. — Но я не хочу «кого-то», я хочу именно тебя. У тебя ведь никого нет, верно? Хотя можешь не утруждать себя ответом — я и так знаю. — Во-первых, надеюсь, ты осознаёшь, насколько безумно это звучит. Ты буквально признаешься мне, что тебя возбудило всё то... что произошло вчера с тем человеком и со мной. Радует только то, что ты не был внутри во время... пыток, слава Шепфе. Иначе у меня к тебе были бы куда более серьёзные вопросы. — Не думал, что ты принимаешь еретиков за людей. Ну же, Одри, не останавливайся, что "во-вторых"? — лениво бросил собеседник, но в его глазах играло нетерпение. — Во-вторых, просто нет, Синнер, — отрезала она с неожиданной для пьяной женщины ясностью. — Может быть, ты просто испугалась? — произнёс он с той уверенностью, которая раздражала девушку сильнее всего. — И чего же, по-твоему, мне бояться? — голос её звучал хрипло, но не дрожал. — Того, что наконец встретила кого-то, кто понимает твою жажду крови.       Одри усмехнулась, но усмешка вышла слишком быстрой, нервной, без тени настоящего веселья. — Думаешь, я ловлю кайф, когда получаю возможность перерезать кому-то горло? Или когда вдыхаю собственный горящий эпителий, потому что один из твоих дружков решил поиграть в самосожжение на глазах у Инквизитора? — Нет, — в его неспешном тоне сквозило знание, он словно разобрал девушку на части и сейчас готовился поделиться своими наблюдениями. — Я думаю, что ты ненавидишь сектантов до безумия. Ты убиваешь их не из-за долга службы, а с наслаждением. Вчера ты доказала это — ты была абсолютно другой. Ты ожила, сбросила с себя эту пресловутую добродетель и продемонстрировала кое-что куда более интересное.       Он остановился, давая ей возможность впитать всё, что он только что выложил на стол между ними. Девушка молчала. — Ты стараешься быть хорошей, — продолжил он медленно, — и, знаешь, в этом есть что-то трогательное, дорогая. Но я рад, что ты не такая, какой хочешь казаться. И этот, как я назвал его сегодня ранее, сюрприз… очень порадовал меня. Ты одна из тех, что раскрываются постепенно. Мне придётся снимать с тебя один слой за другим: пробовать на вкус, вдыхать твой запах, чувствовать на себе твою кожу — и каждый раз испытывать разное. Ты многослойна до головокружения. И я уверен, порой ты сама путаешься — какое из твоих лиц настоящее, а какое ты нацепила для нужной сцены.       Одри резко выдохнула, пальцы вцепились в кромку стола так, будто тот мог помочь ей не провалиться в лабиринт собственного сознания. Хорошо, что она пьяна. Потому что если бы Малек раскрыл её на трезвую голову — не факт, что она бы снова не разрыдалась или не заорала, или, хуже того, она набросилась бы на него с обвинениями. Нервный срыв за день номер три? Кто ведёт счёт?       Она ненавидела сектантов — это факт. Не просто презирала — именно ненавидела, до ломоты в суставах, до спазма в горле, до желания выцарапать ногтями их ритуальные татуировки, пока от них не останется ничего, кроме крови и мяса. И да, ей нравилось это чувство, нравилось ощущение, что она уничтожает заразу. И не было в этом никакого хладнокровия, сдержанности или бездушия, которое приписывали ей коллеги и которое искали в её белом костюме — они были лишь обязательным дополнением к основному… к бесконечной жажде.       Её всегда удивляло, что в Догме пели оды её самообладанию, как прятались за её спиной, потому что «Инквизитор всё сделает как надо». Смешно. Потому что в действительности — сквозь контроль и самоограничения в ней отчётливо просматривалось лихорадочное вожделение добычи, которое никогда не утихало.       И теперь Малек, чёртов Синнер, заметил это за пару дней. Он вскрыл её, в то время как остальные годами ничего не замечали. Или делали вид, что не замечают.       Одри прижала ладони ко лбу, накрыла ими веки и глубоко, болезненно втянула носом. Что теперь? Сделать вид, что ничего не было? Отшутиться? Устроить сцепку на сарказме, как обычно? Только не соглашаться, ни за что не соглашаться. — Не бойся, — усмехнулся он, наблюдая за ней, словно читал каждую эмоцию на её лице. — Я никому не скажу. — Я просто... просто выполняю свою работу, знаешь, — проговорила она, стараясь выдавить из себя что-то правдоподобное.       Но голос выдал её: она звучала хрипло, неуверенно. И Шепфа свидетель — эта её часть до жути пугала её. До этой минуты она могла убеждать себя, что всё под контролем, что монстра внутри не существует, если не произносить его имя вслух. А теперь Малек назвал его, вытащил из черноты внутри девушки — и существо не сможет исчезнуть. Оно будет сидеть рядом и требовать признания, касаясь её, мигая алой лампочкой. — Прекрасно тебя понимаю, я тоже всем так говорю, — голос Малека был задорным, будто речь шла не о том, как легко он считал её.       Одри искала, за что уцепиться — за остатки самообладания, за воспоминания о долге, коллегах, ответственности или об отце?       Садистка. Садистка, прикрывающаяся писанием. Садистка под эгидой Церкви. Малек хотя бы не притворяется святым, а я... получается, я ещё хуже, чем он. — Моя жизнь… она немного… другая, — начала она вяло. — Да, конечно, с этими отговорками я тоже знаком. Но я избавлю тебя от необходимости дальше объясняться. Я больше не буду поднимать тему — ни об этом, ни о нас. Пока ты сама не захочешь, конечно. Я лишь предлагаю — брать силой не в моих вкусах. — Ты напридумывал себе уйму всякого, — проворчала она, растирая лицо тыльной стороной ладони. Ей было душно и стыдно, хотелось исчезнуть. — Как скажешь, дорогая. Достаточно одного твоего слова, и мы сделаем вид, что этого разговора не было вовсе, — он едва заметно хмыкнул. — Вечер мог бы считаться почти приятным, но ты не удержался и всё извратил. — Я всего лишь честно сказал, что хочу тебя. — Нет, ты не это сказал. Ты обвинил меня в том, что я такая же, как ты. Не путай свои фантазии с действительностью. И вообще, тебе ничего со мной не светит, заканчивай свои дела и уезжай. — Боишься не удержаться? — усмехнулся он, в очередной раз перехватывая инициативу.       У девушки от злости хрустнула челюсть. — Ну да, конечно, ведь я девочка-подросток с хроническим недотрахом, а ты — единственный мужчина на необитаемом острове, и я вот-вот полезу на пальму, чтобы не наброситься на тебя прямо здесь, — Одри закатила глаза с таким демонстративным изнурением, будто Малек только что предложил ей выучить весь Кодекс заново.       Алкоголь оглушал её, делал едкой, колючей. Она сама удивлялась, как долго балансировала на грани — трезвой она бы не проронила и половины того, что сегодня ему высказала. — Ты явно не знаком со словом «стыд». И да, теперь мне точно пора, — задрав подбородок, выпалила она. — Если когда-нибудь захочешь это обсудить... я никуда не тороплюсь. Хотя времени у нас осталось не так много, — сдержанный голос собеседника растворялся в её сознании. — Какая трагедия, — она состроила фальшиво-сочувственную гримасу, встала из-за стола — и всё вокруг тотчас взбесилось.       Пол зашатался, словно был ей лично чем-то недоволен, и Одри пришлось сделать шаг, потом ещё один, чтобы не опрокинуться назад. — В общем, Малек… славно поболтали, но мне пора возвращаться к своей блестящей и захватывающей взрослой жизни. Поспать, потом поесть, а потом снова в Догму — всего лишь спасать этот мир. Если когда-нибудь захочешь вписаться в мой унылый график — милости прошу. Если, конечно, это не повредит твоим имперским планам.       Она была в ударе — слишком в ударе.       Пальцы так и чесались ткнуть Синнера в нос с издёвкой — просто чтобы досадить, просто чтобы напомнить, кто здесь всё ещё держит дистанцию.       Она почти решилась сделать это. Почти.       Но затем прикусила губу и вскинула брови.       Боже. Я реально пьяна. — Я отвезу тебя, — произнёс Малек, его руки тяжело легли на талию девушки.       Одри даже не поняла, в какой момент он оказался так близко. Всё плыло, как в дурном сне после отравления.       Ну да, она определённо была в ударе. Напилась так, будто завтра собиралась умереть. Или сегодня. Зависит от того, кто смотрел на часы. — Нет, — выдохнула она, оставаясь в его руках, будто поддавшись этому мгновению, — я хочу пройтись. — А как же еретики? Не выскочит ли один из них из-за угла, чтобы утащить тебя в свой подвал для очередного обряда крови? — едва сдерживая улыбку, прошептал мужчина. — Ты сам сказал, — её губы практически касались его кожи, когда она ответила вкрадчиво, прямо в его шею, — я буду сопротивляться. Им ещё не поздоровится, кинжал всегда со мной! — Да-да, это если ты раньше не сломаешь обе ноги на этих своих адских каблуках, спускаясь по ближайшей лестнице. — Шепфа… — Одри промычала. — Хорошо, можешь проводить меня, но ехать я с тобой никуда не собираюсь.       Она сдалась — не сказать, что под силой его напора, а скорее от слабости собственной опьянённой воли. — Пойдём, — он наконец отпустил её, и в этот момент... мысль о том, чтобы всё-таки переспать с ним — впервые за вечер — перестала казаться ей отталкивающей.       Возможно, он расплатился за ужин. Возможно, они перекинулись парой слов с персоналом. Возможно, кивнули охране. Всё это было неважно.       Главное — они двигались. Не к машине, а мимо неё — по направлению к её дому.       И в этой короткой прогулке была обречённая покорность, от которой Одри точно хотелось бы держаться подальше, но ноги её сегодня не слушались.       Они шли рядом, шаг в шаг, будто между ними и правда образовалась та самая гармония, в которую не верит ни один из них и о которой с такой яростью спорят философы. Город дышал вокруг устало, будто тоже выпил слишком много и теперь старался не потерять равновесие. Асфальт отливал серебром, отражая свет уличных фонарей, витрин и неоновых табличек, а сверху — несмотря на световое загрязнение — всё равно прорывались звёзды.       Одри остановилась. Задрала голову вверх и на секунду позволила себе просто смотреть. И даже не на звёзды, не на свет, а в никуда, в чёрную бархатную пустоту между ними, где, возможно, и было настоящее утешение. — Не понимаю я еретиков, — сказала она, негромко выдохнув. — Ни за что бы не захотела лишиться этого мира.       Она не была уверена, говорит ли сейчас сама или это глифт в её крови нашёптывает ей, но её голос звучал по-настоящему и, неожиданно, впервые за долгое время она чувствовала себя неплохо, без «но». Её вдруг ужасно потянуло на откровения и обмен мнениями, пускай даже рядом был такой, как Синнер. — Ты просто смотришь вверх, — отозвался Малек с хриплой усмешкой. — А если посмотришь себе под ноги, то увидишь разложение и людей с пустыми лицами. Их разум уже поражён, и с каждым годом они становятся только больнее. Еретики — лишь симптом, а Догма всё ещё охотится за отражением в зеркале, вместо того чтобы заглянуть в глаза тому, кто в него смотрит.       Девушка не перебивала, не спорила. Впервые ей не хотелось парировать, язвить, отшучиваться. — Возможно, ты прав, — сказала она с утомлением, будто эта фраза требовала от неё тех же усилий, что и срочный ночной допрос вне графика.       Они приближались к крутому склону, мужчина сразу же подставил свою руку Одри, и она без колебаний приняла её. Её пальцы коснулись его ниже плеча — и всё внутри неё сжалось. Всё было слишком близко: его тело, ночной воздух, этот проклятый и по необъяснимым причинам внезапно нахлынувший покой, за который нужно будет заплатить слишком высокую цену после. — Постой… — он повернулся к ней, держа на лице знакомую полуулыбку. — Ты только что согласилась со мной?       Под его взглядом кровь приливала к щекам, но угрызения совести обжигали сильнее любого огня. Ей было стыдно — не за слёзы перед Давидом, не за выпитое, и даже не за правду о её садизме, а за то, что в этой бесконечной гонке за Порядком она вдруг захотела утонуть в стуже Малека, позволить его длинным пальцам разжать хватку сознания и оставить её дрожащей без единого намёка на присутствие рассудка. — Угу, наслаждайся моментом, — хмыкнула она. — Завтра я этого не вспомню.       Только сейчас она заметила: Малек несёт её пиджак. И её сумку. Его противоречивая забота почему-то причиняла ей боль. — Ты сегодня какой-то другой, — пробормотала она. — Красота в глазах смотрящего, — усмехнулся он, прикусив губу. — Или это белая рубашка на меня так действует.       Он стоял перед ней — высокие скулы, острый взгляд, тёмные, как уголь, волосы. И в её груди возникло желание одновременно и отшатнуться и раствориться.       Они подошли к началу затяжного спуска — старой каменной улице, которая с самого детства Одри казалась чем-то средневеково-угрожающим, особенно ночью. Булыжник был отполирован дождями, шагами, временем, а теперь ещё и её каблуками — не самыми удобными спутниками после коктейлей и внутренних надломов. — Откуда ты, Синнер? — её голос прозвучал нарочито легко, как будто исходил не из пьяного горла, а из динамиков. Для равновесия она сжала его руку сильнее. — Что ты имеешь в виду? — Откуда ты родом? — Из Иерусалима. — Чего-чего? — Одри замерла на месте и уставилась на него, всматриваясь в черты лица, будто пыталась отыскать в нём восточный архетип. — Не может быть, ты там родился? — Нет, я там... взрослел. — Это тебя там завербовали? В секту? Или в Догму? Или в обе сразу? — Да, — любитель поговорить, сейчас он отвечал коротко, и даже в её состоянии девушка поняла, что дальнейших подробностей не последует.       Женские шпильки стучали в тишине улицы, ночь заворачивалась вокруг них влажной вуалью, дышала в затылок, а Одри всё сильнее вжималась в руку Синнера — не от внезапно нахлынувшей нежности, а потому что иначе рисковала улететь лицом вперёд. Она не могла поверить, что в таком состоянии вообще решилась на прогулку по склону, это же так не в её духе. Пьяная, злая, шаркающая по кривым улицам, обутая неподходяще, одетая не по сезону и с мужчиной, которому не доверяет. Идеальная ночь.       Но одно точно — если бы Малек не пошёл с ней, она бы уже лежала где-нибудь в канаве. — Меня почему-то туда тянет, — сказала она задумчиво, будто говорила не с ним, а с собой. Голос был тихим, с замедленным дыханием, как у человека, у которого подгибаются колени. — Ты там была? — Много раз. И по работе, и просто. Там... спокойно. Странным образом. Хотя тебе, похоже, там не очень? — Мне нигде не нравится.       Она чуть не оступилась, перевела дыхание и усмехнулась. — Тяжело же тебе приходится, бедный Малек. — Не говори так, — отозвался он с усмешкой, но продолжил холодно. — Я не нуждаюсь в сочувствии.       Они, наконец, добрались до конца спуска. Одри не сразу поняла, что находится на ровной поверхности — ноги были ватные, как после марафона, и ей понадобилась секунда, чтобы собраться. Но она не отодвинулась от мужчины, не убрала руку. Всё внутри неё по-прежнему было чересчур пластичным, хрупким, и, может быть, немного излишне живым. — Ты слишком одинок, это очевидно, — её пробивало на непрошеную откровенность. — Я тоже одинока, но у меня есть Догма. Надеюсь, ты когда-нибудь найдёшь то, что ищешь.       Малек задержал на ней острый взгляд, в котором было нечто личное — почти признание, но Одри этого не заметила. Она снова подняла глаза к небу, словно оттуда кто-то мог дать ей более вразумительный ответ, чем стоящий рядом мужчина. От неё пахло тяжёлыми духами — густыми, насыщенными, агрессивными, — такими, что обволакивали всё вокруг и, попав в чьё-то пространство, оставались в нём надолго. Уже сейчас Малек понимал, что всю оставшуюся ночь он будет чувствовать этот аромат — и не сможет избавиться.       В темноте, озарённой оранжевым свечением фонарей и отблесками далёких фар, её лицо выглядело умиротворённо, невинно. Сейчас, держась за него, она словно светилась, озаряя собой пространство вокруг и ослепляя его. И это странно резонировало с его воспоминаниями о том, какой она была в Догме, в квартире безумца и после. Свет и тьма в одном человеке — это было неправильно, нелогично, нечестно. Разве можно быть и тем, и другим одновременно? Где проходила черта?       Одри внезапно повернулась к нему, поймала его взгляд и улыбнулась — так просто, как будто делала это каждый день. Улыбка получилась мягкой, усталой, но от этого только более очаровательной. — Ты разбираешься в созвездиях? — спросила она, направляя палец вглубь неба. — Я вот абсолютно ничего в них не понимаю. — Неужели есть что-то, в чём ты не хороша? — Ещё как. Я не умею готовить и отвратительно подбираю одежду, — фыркнула она, прижимаясь чуть ближе к его плечу, и резко рассмеялась. — Вот почему я всё время хожу в белом — чтобы не думать об этом. — Это Андромеда, — вдруг прошептал Малек и показал на паутину звёзд, сливающуюся с небом под слепящим городским светом. — Чистая и прекрасная, невинная... По сравнению с ней я запятнана грехом. — И как же ты согрешила? — Я убиваю людей, Малек. — Второй раз за ночь ты называешь еретиков людьми, неужели они тебя действительно волнуют? — Меня удивляет, что я, призванная уничтожать тьму, не сделала ни одной попытки, чтобы побороть её внутри себя. Я приняла её как данность с первой встречи, впустила внутрь и позволила занять угол — пускай и крошечный. Поэтому я и понесу своё наказание... Да, забавно, что ты выбрал именно Андромеду. Её ведь тоже должно было сожрать чудовище. — Что значит «тоже»? — нахмурился он, повернувшись к девушке. Она ещё несколько секунд всматривалась ввысь, и затем они двинулись дальше. — Я имею в виду миф об Андромеде. Я, как и она по легенде, тоже обещана Зверю, судя по всему, — выдохнула Одри, объясняясь. Голос у неё стал чуть тише, и в нём появилась нехарактерная для неё нотка — почти нежная. — Только меня никто не спасёт. Ни Персей, ни кто-либо ещё. Жаль, что нет отца, только он смог бы.       Она замолчала сразу после, будто сама испугалась произнесённого. Слово «отец» отозвалось внутри неё болезненным эхом, и это эхо почему-то услышал и Малек. Он нахмурился, сощурил глаза, покачал головой, будто боролся с мыслью, которую сам же не хотел произносить вслух. — Досадно, что ты так слепо веришь в его фигуру, — вырвалось у него слишком резко, словно это пробивалось наружу уже давно и несло в себе куда большее, чем просто скепсис.       Теперь настала очередь Одри хмуриться. Она медленно повернула голову, и в её взгляде снова появилось нечто холодное, враждебное. — Ты не знаешь, о чём говоришь. Он был прекрасным человеком. — Конечно, — выдохнул Малек тяжело, как будто на него внезапно опустилась тень. — Но ты можешь собой гордиться, Одри. Ты справилась без него. — Это тебе так только кажется, на самом деле всё иначе, — прошептала она, и голос её предательски дрогнул. Но спасение пришло в обыденности: они свернули за угол, и перед ними возник дом Инквизитора.       Пришло время сказать друг другу до свидания, но девушка едва ли могла найти в себе силы, чтобы отлипнуть от своего спутника. Заблудившись в приятной неге тяжёлых напитков, она испытывала глубокое разочарование от того, что время невозможно остановить. Неужели она не заслуживала небольшой передышки?       Она медленно отпускала руку мужчины, нехотя разжимая свою хватку на нём. Сначала цепляясь за его рубашку, затем проводя вниз по голой коже его предплечья, а потом скользнув по его ладони и ощутив, как Синнер резко сжал её пальцы своими. Одри рвано выдохнула и замерла, чувствуя, что Малек тоже застыл. Низ её живота стянуло, на языке появилась горькая сладость, возникло ощущение, что её засасывает куда-то во тьму.       Он отпустил её первым, становясь к ней вполоборота, и тогда девушка забрала у него свои вещи, возвращая их с каким-то скрытым усилием. Сняла туфли прямо на холодной, шероховатой поверхности, чтобы не разносить по лестнице грохот каблуков. — Спасибо, что проводил, Малек, — сказала она сдержанно и сделала шаг назад. Мужчина зафиксировал свои руки в карманах, будто ему срочно нужно было что-то с ними сделать. — Не за что, Одри.       Он смотрел, как за ней закрывается дверь — медленно, с хрипом пружины, словно у всего происходящего был дополнительный вес. Потом остался стоять на месте, вглядываясь в небо, в проплывающие мимо тучи несколько долгих, неподъёмных минут. Как будто надеялся на что-то. Как будто пытался себя в чём-то убедить.       Затем он медленно осмотрелся по сторонам, словно вдруг не узнал этот квартал. Буркнул себе под нос что-то непереводимо раздражённое и пошёл прочь, точно вспоминал, как ходить. Но запах женщины, которая провела с ним этот вечер — горьковатый, упрямый — всё же оставался на его рубашке, въевшись в ткань в том самом месте, где её пальцы держались за него.       И от этого было не отделаться.