Прах и Пророчество

"Чем шире твои объятия, тем проще будет тебя распять."

«Книга Апокалипсиса», запретный фрагмент 11:9

      Прижав локоть к прохладной деревянной плоскости, Одри сидела за массивным столом и рассматривала тонкие, естественные полоски, характерные для натурального материала, пересекавшие поверхность, как нечёткие линии на старинной выцветшей карте. Планшет лежал перед ней, яркий экран подсвечивал лицо, выставляя напоказ угрюмую решимость. Поисковые рапорты, доклады, снимки с мест обнаружения символов — всё это складывалось в одну неутешительную картину. Девушка пролистывала их почти на автомате, ловя себя на том, что читает одно и то же по два раза, не в силах сосредоточиться.       Больше всего на свете ей хотелось разгадать главное — ту самую чёрно-белую загадку, где чужая рука перечеркнула лицо её отца на фотографии. Голова сама продолжала упрямо и болезненно рассуждать об этом, пальцы дрожали от желания снова коснуться снимка, вырваться из кабинета, отправиться к Микаэлю и, не подбирая слов, заставить его говорить. Но долг всегда был на первом месте — не из-за благородства, нет, а потому что так били молоточки в её внутреннем механизме: сначала срочное, сначала то, что она с Исполнителями нашли в квартире еретика. А потом… потом уже можно будет заняться призраком отца.       Не помогали сконцентрироваться и мысли, которые неизменно возвращались к вчерашнему вечеру. Он казался ей чем-то инородным, незнакомым, словно не она принимала участие в этой оказии, а наблюдала за происходящим со стороны, запертая в собственном теле. Она не мучилась похмельем — её организм никогда этим не страдал, — но вместо отравленного утра явилось следующее: странное состояние, когда душа чувствует себя так, словно её вынули, поковырялись внутри, потрясли со всей силы и запихнули обратно. Она не могла припомнить, когда в последний раз так расслаблялась и проявляла подобную беспечность.       И хотя проснулась она обновлённой — физически лёгкой и даже почти счастливой, словно что-то тяжёлое выжгли раскалённым глифтом — возвращавшаяся по кускам память царапала изнутри острыми краями. Она позволила себе слишком много: слишком легко смеялась, слишком честно говорила, слишком долго держалась за руку Малека. И хуже всего — он в ответ вёл себя так, точно это было нормально. Точно он, в отличие от неё, знал, что она способна на подобное.       Теперь она не понимала, как быть. Вчера всё было зыбко: полутона, невысказанные сомнения, едкие шутки. Сейчас — Порядок, отчёты, Догма, служба. А он? Где он? Что он теперь о ней думает?       Утром заглядывал Давид. Осторожно, будто боялся разбудить нечто, чего бы не хотел видеть снова. Он спросил, как она, и, не дождавшись внятного ответа, исчез, оставив после себя неловкую, беспокойную пустоту, а Одри не попросила его остаться, только сдержанно распорядилась ему и Рафаилу приступить к некрологам, хранившимся у последователя Зверя.       Рапорт, в который она наконец решилась вчитаться, был огромным, включал в себя все подробности и мелкие детали. Девушка похвалила Инквизитора Малой Печати, который усердно выполнял свою работу, как и обязывала его должность. Миновал полдень и она собиралась отправить ему ответ, но в дверь назойливо постучали, дважды — громко, без паузы. Похоже, сегодня ей было не суждено как следует заняться делами. — Войдите.       Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл Рафаил в лабораторном халате — его он явно надевал чаще, чем обычную одежду. Он нёс синюю папку, с которой девушка уже была знакома. Он шагнул внутрь воодушевлённо, как тот, кто обнаружил нечто удивительное и впечатляющее — и оттого Одри сама сразу же приободрилась. — Инквизитор! — с восторгом выпалил ангел, едва переступив порог её кабинета. Он даже не снял перчатки — словно боялся, что сокровище испарится, если он замедлится хоть на миг. — Я хотел бы сообщить вам лично — мы с Давидом нашли нечто невероятное.       Девушка едва узнавала его — лицо, обычно задумчивое и угасающее, точно огонь масляной лампы в покинутом храме, сегодня горело: глаза блестели, движения стали резкими, энергичными, голос дрожал от нетерпения.       Он бросил перед ней папку — увесистую, с символом Службы Догмата — и принялся раскрывать страницы одну за другой, наклоняясь, почти тыча пальцами в строки и фотографии. — Нашли связь: погибшие — те, чьи некрологи были у еретика, — не случайные жертвы, все четверо родственники сотрудников Догмы. Раскиданы по миру, убиты с интервалами в пять-семь лет: 2008, 2012, 2017, 2023. Сын Инквизитора Малой Печати из Новой Зеландии, брат Инквизитора из Бразилии, племянник аналитика из Египта и сестра следователя из Алжира. Может быть, их и вовсе больше, но еретики, без сомнений собирают их, они нацелены на нас, на Догму. — Что ж, это... — энтузиазм Одри мгновенно угас, шестерёнки в голове заработали со скоростью торопливой речи Рафаила и следом пришло пугающее осознание. — Да, проделанная вами работа... впечатляет.       Её голос был слишком кроток для её привычной интонации, словно внутри у неё что-то надломилось, сминая в ней даже способность на сарказм.       Ангел замер, опешив. Лёгкая тень тревоги скользнула по его лицу — но лишь на секунду. Он был чересчур увлечён открытием, чтобы по-настоящему почувствовать её состояние.       А она уже не слышала его, в голове эхом проносились слова еретика о том, что она станет пятой, что Зверь за ней идёт. Перед глазами стояла фотография. Теперь — уже не напоминание об утрате, а вестник погибели. Ведь на снимке был не только отец, она, безошибочно узнаваемая и связанная с ним кровью, тоже была там. И всё вдруг сложилось: сумасшедшие речи, нападения на её отряд, «случайные» смерти. Реальные доказательства указывали на одно — она должна стать следующей. Зверь не просто преследовал её, он уже коснулся её, нарёк своей и застыл в ожидании.       Рафаил, не обратив внимания на побледневшую девушку, вдохновлённо продолжал перелистывать документы. — Через Фелонию мы подняли всё, что смогли, включая человеческие архивы. Вы уже в курсе, что ни одно из дел не поступало в Догму, полагаю, родственники решили, что это просто... несчастье, хрупкость человеческой жизни. Но наш еретик за ними следил, он знал, как они связаны, и ставлю свои крылья на то, что ему было известно следующее имя в списке.       Ты даже не представляешь, насколько прав. Давид, похоже, решил умолчать об обнаруженном среди бумаг снимке и ничего не сказал Рафаилу. Неужели демон не понял связи?       Одри заставила себя подняться с кресла: пальцы сцепились в замок, голос дрогнул — но остался уверенным. — Нам это не даёт основного мотива, мы всё ещё не понимаем, почему выбрали именно их в качестве жертв. Маловато того, что они просто родственники сотрудников Догмы. Как можно быстрее найдите всех, кто остался из родных, и привезите их сюда, мы должны поговорить лично.       Фразы были сжатыми, чёткими, как у бойца, понимающего, что медлить больше нельзя. Но она не сказала вслух того, что гремело внутри: пора. Пришло время сообщить Догме о её роли в этой постановке. Больше нельзя скрывать угрозу её жизни, иначе пострадает не только она, но и те оставшиеся двое из семи жертв, которых упомянул еретик. — Родственник парня из Бразилии уже мёртв, к сожалению. По естественным причинам. Сами понимаете, что мы не можем привлечь кого-то другого из семьи, ведь им ничего неизвестно о Догме. Попрошу Фелонию слетать на место, может что-то выяснит. Но остальных постараемся собрать завтра, — ангела ничуть не удивлял сдержанный тон Инквизитора, он давно привык, что эта человеческая женщина в целом была скупа на эмоции, и это не мешало ему испытывать удовлетворение от собственных побед. — Вы проделали отличную работу, — коротко и излишне спокойно сказала она, хотя сердце било тревогу, а разум кричал. — Всегда рад, Инквизитор. Кстати, амулеты... — он на секунду замялся, потер висок. — Ещё не успел всерьёз за них взяться. Но один точно активный, он связан с источником, я в этом уверен, нужно лишь немного времени. — Пока не в приоритете, не забывай об отдыхе.       Ангел уже повернулся к выходу, но на пороге вдруг замедлил шаг и оглянулся. — Ах да. Синнер уже сидит в своём кабинете. Зарылся в бумагах, ему дали допуск к делу по архиву, как вы и велели.       Одри машинально кивнула, хотя внутренне сжалась от осознания, что мужчина прямо сейчас находится за дверью в комнате, напротив неё. Встреча с ним казалась ей неизбежной — и всё же она до сих пор не состоялась. Странно, что Малек не решился пройтись по ней катком из иронии после этюдов, которые она вчера исполняла. — Спасибо, поняла. Ты свободен, — произнесла девушка, и тут же уточнила, — Рафаил, ещё кое-что. Не копайте глубже, не ищите других погибших. Я точно знаю, что их пока всего четверо, объясню позднее.       Поднимая руку для напрашивающегося вопроса, он нахмурился, но затем всё же опустил ладонь, коротко хмыкнув, и покинул кабинет.       Когда за ангелом закрылась дверь, пространство заполнила тишина, в которой отчётливо слышалось прерывистое дыхание Одри. Она медленно опустилась на диван, не расправляя складки на форме. Просто села, уронив спину на подлокотник, и замерла, будто внутри неё тоже что-то захлопнулось. Зависла взглядом на Кодексе отца, точно пыталась перенести в него рой, что жужжал в сознании, которое медленно утекало, теряя берега.       Нечаянно девушка поняла: ей не страшно умирать. Не то чтобы это стало откровением — она чувствовала это давно, просто раньше не было причин говорить об этом вслух. Она уже не раз стояла одной ногой по ту сторону и если до сих пор присутствовала на этом свете, то лишь потому, что у судьбы паскудная привычка медлить.       Нет, её страх имел другую природу. То, что поднималось в ней сейчас, было много ярче и глубже. Ярость. Не дурманящая и не та, которая сбивает столку. А подобная отраве, к которой привыкаешь, постоянно принимая небольшими дозами, пока она не становится частью тебя. Бешенство от того, что после всего, через что ей пришлось пройти, теперь кто-то решил, что имеет право забрать и её. Добить — как будто она фрагмент мерзкой коллекции Зверя.       Она столько раз смотрела в лицо смерти, что перестала считать. Те, чьё существование она вычёркивала из памяти без колебаний, жили в ней лишь в качестве статистики: число, цель, точка на карте. Но в эту минуту она чувствовала, как они восстают вместе с воспоминаниями. Все, чья смерть стала её работой, её тяжким крестом. Все, за кем она приходила — с приговором и без права на ответ.       И вот теперь очередь дошла до неё. Не как до судьи или палача, а как до одной из списка, как до следующей в той беспощадной последовательности, которую Зверь чертит меткой на спине.       Одри резко встала, словно каждый нерв в теле оборвался и не знал, как собраться обратно. Подошла к окну, не чтобы посмотреть в него, а чтобы просто не слышать, как в ушах звенит собственное имя.       Её мышцы свело, пульс ускорился, в отражении она увидела себя — не женщину в белом, не Инквизитора с наградами, а ребёнка. Того, что стоял над закрытым гробом, держа руки в карманах, с влажной могильной землёй под ногтями. И сейчас этот ребёнок смотрел на неё из стекла. Смотрел так, будто знал, что всё повторяется.       Отдать себя еретикам? Стать частью их ритуала, их гнилой веры, где мёртвое тело — всего лишь инструмент в угоду новой мерзости?       Нет.       Если конец и приближается, он состоится только на её условиях. Если она и сгорит — то в том огне, что она подожжёт своими руками. Пусть воздух станет горьким, а стены рухнут. Пусть её смерть будет детонацией, а не следствием. Зола — да, пепел — возможно, но она не обернётся пылью, которую позже используют для лживой цели. Она проследит за этим лично — даже если смотреть придётся из самой тьмы.       Эта мысль вовсе не ломала, потому что вместе с ней уйдут и они — все, до кого она сумеет дотянуться. Она заберёт их с собой — и станет не жертвой, а возмездием. Будет гнать их до самого Ада, до тех пор, пока её имя не станет проклятием.       Порядок не спасёт её, но месть? Месть была простой, понятной, честной и знакомой. И она, как ни странно, создавала место для покоя.       Она не думала — просто взяла телефон, пальцы скользнули по экрану без колебаний. Ни осторожной паузы, ни заранее составленной фразы, с которой обычно начиналась их беседа. Она не пыталась быть вежливой, просто нажала кнопку вызова так, будто весь накопленный за годы самоконтроль вылетел с первой цифрой его номера.       Обычно всё было иначе — до абсурда чётко. Она писала коротко: Свяжись, когда освободишься. И ждала, потому что у Микаэля всегда был Порядок, потому что у них была договорённость — молчаливая, но безошибочно соблюдаемая. Но сейчас ей было плевать на правила, на то, где он и с кем. Хоть в облаках, хоть в чьей-то постели, хоть на экзекуции — всё это больше не имело значения.       Гудки тянулись лениво, точно сама связь пыталась её отговорить, напоминала, что обратного пути не будет.       Когда он наконец ответил, его голос прозвучал спокойно, почти обыденно. — Одри, я ждал этого звонка ещё вчера. Мне уже доложили о твоих подвигах, я собираюсь прочитать тебе Кодекс, ведь ты, как всегда, полезла туда, куда ни один вменяемый сотрудник не сунется без...       Она не дала ему договорить. — Командор, на это нет времени, — перебила она, не повышая голоса. Холод в её интонации был комфортным, как хорошо подогнанное пальто — лёгким, родным. — Мне нужно, чтобы ты срочно посетил мой корпус.       Молчание на том конце длилось чуть дольше обычного. — Поверь, я бы с удовольствием явилась сама. С полным отчётом, с вещдоками, может быть, даже с покаянием, — продолжила она, и на её губах мелькнула короткая усмешка. — Но, к сожалению, крылья мне пока не выдали.       Неуместная язвительность вернулась, чтобы сохранить рассудок — подобно незаметной трещине, что медленно расползается по толще арктического льда. Ирония прибыла в разговор для того, чтобы прикрыть неотвратимость. — Насколько всё серьёзно? — спросил он, и тон его резко поменялся. — Я редко о чём-то прошу, а особенно — вот так.       Он знал её слишком хорошо, чтобы не понять. Это была не паника, не истерика — это была финальная партия: либо ты приходишь, либо я действую в одиночку и стреляю во всё, что движется. — Буду через полчаса, — коротко сказал он. — Закончу одно дело.       Связь оборвалась.       Одри не убрала телефон — просто держала его в руке, будто ещё чувствовала тепло присутствия собеседника или пыталась его уловить. Полчаса. Ни много, ни мало. Вполне достаточно, чтобы собрать себя по частям или — наоборот — окончательно разойтись по швам.       Она набрала ещё один номер и в этот раз звонила уже не как та, кого можно было отложить на потом. — Давид, — сказала она, не дожидаясь приветствия. — У тебя двадцать минут, чтобы принести мне всё, что у нас есть по еретику. Все некрологи, досье на погибших, даже сырые данные — собирай всё, что только можно, — произнесла она, не теряя ни секунды на объяснения.       В ответ послышался неразборчивый шёпот вперемешку с красноречивыми высказываниями, так глухо, словно микрофон прикрывали рукой. — Чёрт, — наконец чётко произнёс он. — То есть… ты действительно… ты на той фотографии была не просто так? Я прав, да? Ты одна из них? — У нас нет времени на драму, жду у себя, — отрезала она и разорвала соединение, не дожидаясь возражений.       Телефон упал на стол с глухим стуком, а она уже шла в кабинет Синнера — не по собственному решению и не по зову импульса, тело просто подчинялось маршруту, который прописывали рефлексы.       Всё, что было вчера, — смех, смутный трепет в животе, громкие слова — теперь это казалось жалкой нелепостью. Как будто её подменили — или, точнее, как будто она снова стала собой: точной и раздражающе ледяной.       Стыд, неловкость, те мелькнувшие глупости, что она так старательно гасила в себе после ужина — всё это исчезло, обнулилось на фоне настоящей угрозы. На фоне привычки, смерти и того, что теперь смотрело на неё не издали, а в упор.       Она не помнила конкретного момента, когда это началось, когда эмоции перестали быть чем-то естественным, а стали лишним багажом, от которого нужно было избавиться, чтобы выжить. Её мир в целом никогда не давал ей права на такую роскошь, как счастье, в нём царили кровь, утраты и поражения. Потому чувства очень быстро стали не источником силы, а причиной уязвимости. Сначала она просто отложила их, потом забыла, куда спрятала. И, в конце концов, разучилась даже искать. Радость, тоска, влечение, влюблённость — всё это казалось ей чем-то из другого времени. Чтобы избежать боли, ими нужно было пожертвовать, и она так и поступила.       Она обрушилась на Синнера, как шторм, распахнула дверь без стука — с тем размахом, который обычно берегла для еретиков на допросе. Хлопок дерева об стену прокатился по коридору, но мужчина даже не вздрогнул.       Он сидел, склонившись к экрану, бумаги были разбросаны в каком-то своём, сугубо аналитическом хаосе. Его пальцы скользили по страницам, взгляд выискивал что-то между строк, будто девушки не было в комнате вовсе. Ни вздохом, ни движением он не давал понять, что заметил её появление. — Здравствуй, Малек, — произнесла Одри и речь её была, возможно, нарочито бесцветной. — Командор скоро будет здесь, полагаю, он захочет увидеться с тобой лично, оставайся на месте, пожалуйста.       Лишь тогда он оторвался от своего занятия, настолько, чтобы повернуть голову, но не весь корпус. Окинул её быстрым, пустым взглядом, как будто отметил факт её присутствия, но не её саму. Как будто это была не она — не та, что вчера касалась его, не та, что позволила себе быть живой, а просто очередная фигура в поле зрения. — Угу, — выдохнул он, и снова вернулся к монитору.       Она застыла, непроизвольно подняв бровь.       Серьёзно?       Она прошептала это мысленно, не доверяя губам, сердце её сделало резкий кульбит. После того вечера, после взглядов, что будто вырезали её заново. Просто — угу?       Одри на миг подалась вперёд — чисто инстинктивно, словно хотела что-то сказать — а может даже сломать. Но сразу же одёрнула себя, кивнула и развернулась — без рывка, вышла, словно всё было по плану.       Каждый шаг отзывался в ней стрекочущим, противным треском. Она вернулась в кабинет, как если бы там можно было сохранить хрупкое равновесие между контролем и тем, что готовилось сорваться с цепи.       Через пару минут на пороге возник Давид — мрачный, растрёпанный, с глазами, в которых вращались бесконечные гипотезы. Он почти влетел в помещение, волоча за собой документы, подобно неподъёмной гире. Вывалил всё на стол, скомкал — будто надеялся, что сам факт транспортировки этой информации хоть как-то компенсирует ужас, что пробуждался внутри него, и встал перед девушкой в ожидании объяснений. — Давид, сейчас мне необходимо побыть одной, наедине со всем... этим.       Он не шелохнулся, только моргнул, пытаясь уловить в её лице намёк на то, что происходит, но видел лишь гнетущую пустоту. — Достаточно, уже походила в одиночестве, и смотри, к чему это привело, — он сморщился, и нервно провёл рукой по своим волосам. — Ты не понимаешь, всё это тянется годами. — Ну так объясни же мне! — раздражённо бросил демон. — Хватит играть в молчанку, ты такая же часть Догмы, как и мы все. Если хочешь, я напомню тебе о том, что ты обязана рассказывать нам о подобном, у тебя просто нет другого выбора. — Возможно, тебя успокоит, что моё одиночество продлится совсем недолго, ведь буквально через пару минут здесь будет Микаэль. И я была бы тебе признательна, если бы ты дал мне время подготовиться и изучить бумаги хотя бы мельком.       Мужчина дёрнулся и удивлённо посмотрел на Инквизитора, а она застыла напротив с самодовольной усмешкой. — Я всё расскажу, — добавила она, чуть смягчившись. — Вечером, даю слово.       Затишье между ними на миг стало ощутимым, Давид колебался и тогда она посмотрела на него прямо, без сомнений, буквально подталкивая его к двери взглядом, который не терпит возражений. И этого хватило, он вышел неуверенно, почти боком, как будто всё ещё надеялся, что услышит хоть слово вслед.       Она опустилась в кресло и раскрыла файлы, один за другим потянулись разрозненные отпечатки, тянущиеся через материки и года, связанные с ней, с её прошлым, с Инквизитором Континента, с той, кто должна быть центром цепи, а не её звеном. С той, кто обязана разрывать замкнутые круги, а не обнаруживать себя в самом их сердце.       Ей было унизительно вызывать Микаэля, мысль об этом оставляла внутри стылый осадок, служивший напоминанием — несмотря на власть, бесконечные усилия, она всё ещё была вынуждена просить, пускай не о помощи, но о знании. Потому что если хоть кто-то в Церкви хранил ответы, даже если они и звучали полунамёками — это был он. Ангел знал больше, чем кто бы то ни было, и, как всегда, говорил меньше, чем должен.       Девушка скользила по данным: имена, даты, фрагменты фраз, фотографии — лица, которым уже нечего было бояться. Она не запоминала, а впитывала, как если бы сама превращалась в живой архив.       И вдруг — стук: осторожный, почтительный, но постыдный для Одри, если учесть, чья ладонь могла быть сейчас по ту сторону двери.       Она оцепенела.       Наверняка весь корпус уже знал, не мог не знать. Он пришёл без сопровождения, без объявленного визита — такие вещи не нуждаются в словах, они разлетаются сквозняками по коридорам. Сотрудники чувствуют подобное на уровне подкорки: Микаэль не просто выше них в иерархии — он её воплощение.       Инквизитор поднялась, подошла, вытирая ладони о бёдра, открыла и увидела его.       Он, конечно, не изменился. Или, может, изменился так, как меняется что-то вечное — не внешне, а в своём безмолвии. В его светлых глазах отражались звуки нетленного, в аккуратно уложенных волосах цвета снега мерцал божественный свет. Белоснежная кожа контрастировала с полностью чёрным одеянием — длинное пальто, брюки, рубашка. И серебряное, особое распятие у горла — не просто знак Догмы, как у неё, а единственная деталь, от которой неизменно хотелось отвести взгляд, служившая напоминанием о том, с кем ты говоришь.       Микаэль, он был здесь, перед ней, как вопрос без точки, как меч без ножен, как предостережение обо всём, чего она когда-либо боялась знать и чего страстно желала: Порядок, власть, баланс, могущество. И всё же она выдержала его взгляд, не вздрогнула, только впустила его внутрь. — Спасибо, что прилетел так быстро, — сказала она, будто это не было чем-то особенным, не требовало благодарности.       Ангел был безмятежен, даже блики света обходили его стороной. Он, как и всегда, походил на скульптуру, не созданный для того, чтобы двигаться или выражать эмоции. Его взгляд был мёрзлым, тень, упавшая на его плечи, казалась слишком незначительной, чтобы потревожить его. — Конечно, — его ответ был лишён живых интонаций, как если бы он говорил через толщу воды. Он медленно осмотрел её кабинет и застыл, сложив руки за спиной. — Что происходит, Инквизитор?       В груди её всё кипело, чувства, что она так тщательно скрывала, распирали её, как натянутые струны. Но ни один её мускул не дрогнул, всё было под контролем — по крайней мере, на поверхности. — Позавчера твой консультант принёс мне досье на еретика, — начала она, не отрывая взгляда от его совершенного лица. — На одного из тех, что проник в архив. Я поехала к нему — сразу признаю свою ошибку, да, я отправилась без Исполнителей, хотела поговорить с ним лично. — Зачем? Что мешало тебе сделать это в стенах твоего корпуса? — его вопрос был лишён какой-либо горячности, сухой, как холщовое полотно.       С каждой его фразой грудная клетка девушки сжималась, а дыхание становилось чуть тяжелей. Замечания Командора проникали прямо в неё, как острые иглы, но она не собиралась показывать свою неуверенность. — Я поступила опрометчиво, — слова звучали ровно, в них была сила, которая не позволяла сомневаться в её решимости. — Поддалась эмоциям.       Он молчал, намеренно используя долгие паузы — те, что заставляли её нервничать. — Продолжай. — По итогу полученных результатов, я могу сообщить, что была права. — Нет, ты не была права, Одри, — сказал он, словно ударив её куда-то в область живота, посмотрел на неё с укором. — Ты не была права. — Если бы мы ворвались в квартиру сектанта с целым отрядом, я уверена, мы бы не нашли тех улик, которые я обнаружила в одиночку, всё бы вспыхнуло ещё до того, как мы переступили его порог. Ты уже читал отчёт?       Он помедлил с ответом, снова окинув её взглядом, который проникал в её душу, пытаясь дать оценку её реакции. — Не успел, — девушка с облегчением поняла, что сейчас сможет поднять свой авторитет в его глазах и перенаправить разговор в другое русло, ведь ей было чем его удивить. — Да, еретик погиб, — начала она. — Воспламенился на моих глазах, но не сразу. Это случилось только после того, как он раскрыл, что Зверь идёт за мной. — Что это значит?       Тогда Одри рассказала ему всё в деталях: как заметила в глазах культиста узнавание, как он кричал ей о ритуале с её участием, как секта подготавливала неизвестную часовню к её вознесению. Микаэль слушал молча, но лицо его постепенно становилось всё более напряжённым: непонимание и тревога ложились на его тонкие черты. — Наверное, мне следовало сообщить всем об этом сразу, — продолжила она, стараясь не выпускать тот огонь, что рвался наружу. — Следовало. — Но я не придала этому такого значения, не думала, что это связано с кем-то кроме меня, даже когда увидела вчера фотографию отца среди бумажек еретика. И только сегодня я...       Мужчина перебил её, его голос стал резким, и в нём проявился нехарактерный оттенок нетерпения. — Фотографию? Твоего отца? — его глаза слегка сузились, лицо омрачилось вспышкой гнева. — Да, смотри, — девушка передала ему копию снимка и показала пальцем на девочку. — Как видишь, я тоже здесь, и буквально час назад стало понятно, что это не случайность. Я действительно должна стать одной из жертв в их кровавом ритуале.       Она выдохнула, собираясь с мыслями, и начала раскладывать на столе полученные от Давида файлы. — Эти некрологи и фото я успела спасти по случайности из квартиры еретика. Вчера мы не поняли их значение, но сегодня Давид и Рафаил нашли между ними связь. Все жертвы — родственники сотрудников Догмы, можешь изучить досье на каждого, — сказала она, передавая ему планшет с данными. — И, как ты понимаешь, я — девочка на фотографии — тоже член семьи Инквизитора Догмы и должна стать пятой из семи. Они планировали это годами, Микаэль, Синнер косвенно подтвердил вчера.       Ангел вчитывался в цифры и фамилии на экране, которые образовывали чёткие образы. Он был поглощён деталями, словно эти улики сами по себе могли изменить ход событий. — Ты обсуждала это с Малеком? — спросил он, не поднимая головы. — Не стоило? Я спрашивала только обо мне, об остальных четырёх и связи между ними он пока не в курсе. — Нет, ты поступила верно, я ему доверяю, — ответил ангел, пролистывая страницы на планшете, в его голосе скользило непривычное для него изнурение. — Одри, это действительно всё меняет, колесо Пророчества пришло в движение. То, что вы обнаружили — бесценно.       Она почувствовала, как слова мужчины отзываются глухим эхом в её груди. — Я догадалась, и поэтому ты здесь. Не расскажешь, что всё это значит? — У меня нет ответов на все вопросы, — Микаэль чуть нахмурился. — Но только что я был в Канаде, и там… там сегодня с утра по твоему времени убили дочь Инквизитора Младшей Печати. — Что? — взволнованным шёпотом переспросила девушка — не потому, что не расслышала, а потому, что новость её ошарашила. — Как? И разве не мне было уготовано стать пятой? — Не думаю, что порядок в самом деле имеет значение. И, похоже, произошло нечто, что подтолкнуло еретиков действовать не столь тонко, как с предыдущими четырьмя. Девочку распяли и оставили приколоченной к стене, прямо в квартире Инквизитора.       Внутренности Одри скрутило узлом, невидимым, но мучительным. Она не могла не думать о том, что ей предназначалось оказаться на месте жертвы. То, как еретики свершили свою мрачную расправу над невиновной — бесчеловечно, таким зверским способом — не могло не вызвать содрогания. — Нам нужно созывать совет, немедленно, — сквозь зубы процедила она, в её голосе звучала решимость. — Осталось всего две жертвы, и одна из них — я. — Паника — это последнее, что нам сейчас нужно, — ангел подошёл к ней, взял её ладонь и нежно сжал в жесте поддержки. — К тому же мы не понимаем, как выбирают жертв. Если тебя мы можем скрыть, то о том, кто седьмой в их списке, даже догадок нет. — Я не буду сидеть под замком, — прошипела она и вырвала руку, сжимая кулаки. Казалось, каждый нерв в её теле трепетал, пытаясь удержать ускользающий контроль.       Микаэль переменился, очнулся, задержал на ней взгляд, наполненный светом. Он не просто смотрел — он внимательно изучал её бледное лицо, в его глазах появился оттенок того, чего он обычно избегал — неуверенности. Девушка стала для него чем-то важным, личным и хоть подобное было ему чуждо, он давно ощущал, как это охватывает его. — Будешь, Инквизитор, в этом случае я не предлагаю тебе выбора.       Это не был приказ, это было его внутреннее решение. Он не давал ей возможности возразить, в его интонации была заметна тревога, и Одри не могла не почувствовать, что ангелу не безразлична её судьба, хотя он и не собирался этого показывать. — Ты смеёшься? Сколько мне придётся прятаться? Год? Пять лет? Или всю оставшуюся жизнь? — она не позволяла тону его голоса сбить её с пути, который она для себя с таким усердием выстраивала. — Мы приставим к тебе Исполнителей, больше никаких прогулок, никаких случайных выходов, с тобой всегда будут демоны, — продолжал Командор гнуть своё, словно пытался её запугать. — И что? Они будут жить со мной в одной квартире? И объясни мне, чего я не знаю о смерти отца? Как это связано с ним? — Никак, он просто один из Догмы, как ты сама заметила. Всё дело в тебе, — слишком быстро ответил Микаэль, будто готовился к этому вопросу.       Одри не обратила внимания на его изменившиеся интонации, отвлекаясь на то, что всегда пробуждало в ней более глубокие эмоции. Она горько хмыкнула. «Просто один из Догмы» — как равнодушно это звучало. — Во мне нет такой уверенности, — продолжила она, стараясь не дать слабости выйти наружу, но голос её срывался. — Вполне возможно, что нас выбирают из-за наших семей, а не из-за нас самих. Поэтому, Микаэль, лучше убей меня сейчас, прямо здесь, потому что я не потерплю к себе такого отношения, — с каждым произнесённым словом она выходила за черту, которую прежде оберегала как святыню. Но время тонких манер миновало — и она больше не собиралась прятаться за благородством. — Так мы лишим их жертвы для ритуала, а тебя — девицы, которая задаёт бесполезные вопросы.       Мужчина оцепенел, словно её слова глубоко ранили его. Взгляд наполнился тем, что невозможно было скрыть, подобно тому, как яркий луч, пробивающийся сквозь облака, не поддаётся затмению. В нём читалась неизречённая правда — то, что он, быть может, не решался признать, то, что не знал, как сформулировать словами. Это смешивалось и сплеталось в выражении глаз, настолько многослойном и многозначном, что Одри, несмотря на все усилия, не могла постигнуть его до конца. — Ты не должна говорить такое, — его голос был мягким, но в нём звучала невидимая угроза, точно это было не просто его пожелание. Он произнёс это так, словно пытался унять её боль.       Он вздохнул, не мог отмахнуться от её слов, был обязан найти способ утешить её, дать ей хоть что-то, что помогло бы не потерять веру в то, что на мир не обрушится геенна огненная, в которой они вместе утонут.       Ангел шагнул к девушке медленно, с такой тяжестью в движениях, как если бы каждое его приближение было для него испытанием, словно сам ход времени требовал от него неимоверных усилий. Он был тем, кто должен был её остановить — остановить её слова, её бездонное отчаяние. Но, вопреки своему предназначению, он, Командор, в этот момент оказался бессилен перед её страданиями. — Ты не можешь так говорить, ты не имеешь права, ты не осознаёшь, насколько разрушительна сама для себя, когда произносишь такие вещи, когда уничтожаешь свою последнюю защиту... свою душу.       В этом и заключался весь Микаэль — подлинный, каким Одри познала его в редкие часы истлевших бессонных ночей, когда они вместе разгребали последствия предательства предыдущего Инквизитора. Он был необычайно мудр и полон сострадания, безгрешен до такой степени, что в груди у неё поднималась тоска, почти желание зарыдать: рядом с ним её собственный мрак ощущался вдвое тяжелее. Он верил в неё так беззаветно, что эта вера пугала до дрожи в коленях, и она знала — на всём белом свете она не боялась никого так, как его. В его присутствии ей хотелось укутаться в знамя Порядка, стать чище, сильнее, достойнее самой лучшей версии себя. Но, странное дело, этот зов к свету приносил невыносимую боль — словно всякий раз она предавала собственное сердце, жаждущее тьмы, и шла против самой себя, лишь бы приблизиться к сиянию, в котором он жил и дышал. — Я бы никогда не совершил того, о чём ты просишь, ты не будешь одной из жертв, Одри. Ты должна знать, что я не дам тебе выбрать другой путь. Подобное решение проблемы не для меня. Не для нас.       Он замолчал, но в необъятной глубине его глаз мерцало то невысказанное признание, которое вечно витало между ними, не находя слов и не осмеливаясь прорваться наружу.       И хотя говорил он, Одри чувствовала себя так, словно исповедовалась сама. В одно мгновение её спесь рассеялась, как дым над потухшим пламенем, и в голове всплыл привычный мучительный вопрос, что всегда приходил в такие минуты: чем же она заслужила подобное к себе отношение? Вот что она имела в виду, называя Догму своей семьёй: Давид, Микаэль и прочие, кто стал её опорой. Она не знала, почему дорога им, но в глубине души чувствовала: они не бросят её в пекло, всегда подставят плечо, будут бороться за неё до конца. И каждый раз она с изумлением встречала их заботу, так и не научившись принимать её как должное — всё шарахалась, будто дикая птица, не веря, что когда‑то сможет быть достойной подобного.       Возможно, потому, что она и вправду не была достойна: никто из них не видел её настоящей, а она упорно пряталась, наивно веря, что когда‑нибудь сумеет слиться с тем безупречным образом, который столь долго и старательно создавала для себя.       Но разве не поступки наши определяют нас, а не тайные нереализованные помыслы? Разве не достоин ещё большего восхищения тот, кто по природе своей не является чистым, кто до краёв исполнен греха, но всё же держит в узде свои тёмные желания и пагубные намерения? Лишь бы только не встретился на пути такого существа тот, кто способен проскользнуть в самую глубину и прочитать мысли запачканного скверной разума. — Я прошу прощения, Микаэль, — склонив покорно голову, прошептала Одри. — Ты во всём прав, я сделаю всё, как ты скажешь. — Тебе не за что извиняться, — ангел отошёл от девушки к окну, чтобы перевести дух, как она сама нередко делала. — Я рад, что ты меня услышала. — Я всегда тебя слышу, — прикусив губу, произнесла она и тут же добавила следом, не желая дожидаться натянутого ответа. — Как мы поступим дальше? — Пока всё не уляжется, ты переедешь в корпус. Попроси того, кому доверяешь, помочь собрать твои вещи. Без особой необходимости не покидай Догму и установи внутренний протокол изоляции, чтобы сотрудники из других корпусов получали допуск только через согласование с тобой. Надеюсь на счёт местных у тебя подозрений нет? — Нет, — глухо ответила девушка, осознавая, что её ждёт. — Хорошо, приступай сегодня же. В течение недели здесь будет Инквизитор Северной Америки и мать убитой. Она, конечно, пока пребывает в шоке, но у нас нет времени на скорбь. Я хочу, чтобы она жила здесь вместе с тобой, скажем, под предлогом того, что ей тоже может угрожать опасность — понаблюдай за ней. — В каком смысле? — Она должна знать, почему для ритуала выбрали её дочь. Может быть она пока сама этого не осознаёт, но что-то ей точно известно. Если она будет доходить до этого в одиночестве, боюсь, у нас уйдёт гораздо больше времени на всё. Она переедет сюда, как только состоятся похороны. Впрочем, об этом ей ещё только предстоит сообщить. — Завтра в корпус должны прибыть сотрудники Догмы — родственники остальных жертв из списка. — Мне нравится, что ты действуешь быстро, но будет лучше собрать их вместе. Перенеси встречу на момент приезда матери-Инквизитора. Вполне вероятно, что в обществе друг друга они заметят сходства между убитыми. А пока нам стоит задать несколько вопросов Малеку, что думаешь? Он сейчас здесь?       Как и предполагала девушка, Командор намеревался встретиться с консультантом, чтобы выведать у него всё, что тот знал о ритуале. Это было разумно — в такие времена глупо пренебрегать еретиком, оказавшимся под рукой. Сейчас был важен каждый, до кого они только способны были дотянуться, время сжималось, как петля, и каждая крупица знания рисковала стать решающей. — Прямо в кабинете напротив. — Твои подозрения на его счёт развеялись? — У нас состоялся разговор, после которого, скажем так, я примирилась с тем, что придётся с ним работать, — Микаэль уловил в голосе Инквизитора едва заметное раздражение, и уголок его губ дрогнул сам по себе. Ему была по-своему мила её внутренняя борьба, и то, как она, сквозь гордость и упрямство, пыталась не выдать своих настоящих чувств. — Тогда пригласи его сюда.       Вздохнув, девушка отправила короткое сообщение и через мгновение Синнер вошёл в комнату. Стоявший у окна Микаэль обернулся, его лицо озарилось узнаванием. — Малек, — почти с теплом произнёс архангел, — ты совсем не изменился, сколько прошло с нашей последней встречи? Как поживаешь? — мужчины шагнули к друг другу навстречу и крепко пожали руки. — Не так уж я и стар, чтобы скукожиться за год. Развлекаюсь тут и там, знаешь, — Синнер ответил сухо, по-деловому настолько, чтобы не показаться невежливым.       Одри молча наблюдала за ними. Прямо сейчас они стояли друг напротив друга — архангел Небес и человекоподобное олицетворение дьявола. Её не покидало ощущение, что если бы кто-то запечатлел этот момент на холсте, она бы прокомментировала его одним словом — «оксюморон». Свет, протягивающий руку, и тьма, которая её принимает, но не пускает внутрь. — Я слышал, ты добыл контакты еретика буквально за вечер. Благодарю тебя за помощь, как тебе это удалось?       Синнер будто усмехнулся самому себе. — Он болтал об этом на каждом углу внутри секты. Честно говоря, было проще, чем отнять игрушку у ребёнка.       Микаэль только качнул головой в ответ. Он сел за стол, на кресло Инквизитора, жестом указав Малеку занять место напротив. Девушка, скрестив руки на груди, встала за спиной архангела. Она рассматривала Синнера, а он продолжал делать вид, что её нет. — Одри кое-что достала из его квартиры. — Раз ты здесь, вероятно, это что-то очень ценное, и она не зря там чуть не задохнулась. Мне даже пришлось насильно вытаскивать её — дама совсем не торопилась уходить.       Похоже, он решил вспомнить о ней в самый неподходящий момент. Микаэль медленно повернулся к девушке, посмотрел с осуждением несколько долгих секунд, но она выдержала этот взгляд, прикусив внутреннюю сторону щёк. — Хм, за это тебе отдельное спасибо, — напряжённо произнёс архангел, пожимая плечами, как будто его плащ слишком сильно сдавливал их. — Пожалуйста, — хмыкнул Синнер. — Мы получили доступ к записям, — продолжил Микаэль. — Семь душ, связанных с Догмой — очевидно, они все не спонтанные жертвы. Мы полагаем, секта совершает некий обряд. Тебе что-то об этом известно? — Я так понимаю, твоя Инквизитор одна из них? У вас есть что-то ещё? Конкретика? — ангел протянул ему файлы с досье на погибших, на что Одри недовольно свела брови — она не планировала посвящать Синнера во все детали.       Мужчина без энтузиазма взглянул на данные — ни один его мускул не дрогнул. — Да, выглядит знакомо. Возможно, я получал сведения о чём-то подобном, но не знаю всех аспектов. — Ты же говорил мне, что в курсе того, что они за мной охотятся, — усмехнулась девушка, не выдержав того, как неизящно он игнорирует её. — Я также сказал тебе, что у еретиков множество причин, чтобы хотеть снести тебе голову, — ответил он равнодушно, продолжая смотреть мимо неё.       Лицо Малека оставалось совершенно неподвижным — идеальная маска отрешённости, за которой, как чувствовала Одри, скрывалась изворотливая сущность мужчины. Она напряглась. Это не был тот, кто смотрел на неё за бокалом виски. Сейчас он был собранным, сухим, и это сбивало с толку сильнее, чем его вызывающая попытка приударить за ней. — Вчера ты дал мне понять, что знаешь этих еретиков, — осторожно, но с нажимом произнесла она. — Почему сейчас ты делаешь вид, что впервые слышишь о ритуале?       Малек наконец медленно повернулся к ней, склонил голову и сощурил глаза. Всем своим существом он показывал, как сильно его утомляли её вопросы. — Потому что я впервые слышу о ритуале, Одри. Иногда всё действительно настолько просто.       Микаэль внимательно следил за ними обоими. — Я уверен, что это часть Пророчества, Зверь ищет выход. И возможно, эти убийства — шаг к его освобождению. Если я прав, то скоро объявится Избранный, — просто произнёс он.       Внезапно образовался вакуум, будто древнее зловонное покрывало опустилось на них. Время застыло, и воздух переменился — стал плотным, почти осязаемым, как если бы высшие силы сплели его из шелеста забытых молитв и порочного дыхания.       Неужели то, чего Догма дожидалась веками, свершится не только при мне, но ещё и с моим непосредственным участием? Зверь готовился вырваться на свободу, а я пыталась потакать собственным капризам — о чём я только думала? Но почему я? Откуда у меня такое везение?       Одри отчётливо ощутила, как кто‑то невидимый уже расставил фигуры на доске, и один неверный шаг мог привести к тому, что спящий Зверь пробудится. Как она сама не догадалась раньше? Не могла представить, что такое действительно возможно? Что нечто подобное начнёт происходить у неё на глазах? Заявив об этом открыто, Микаэль не оставил ей иного выбора и буквально заставил сложить один плюс один. Против воли она осознала, что это действительно больше не была просто очередная мерзость секты, это был продуманный паскудный план по освобождению их повелителя. — Избранный? Это уже звучит… как сценарий из старой легенды. Кто-то реально полагает, что он существует? — в сравнении с переполненной эмоциями девушкой, Малек, похоже, едва ли беспокоился о Звере. Инквизитор с разочарованием отметила, что он выглядит как тот, кто не боится Пророчества, а жаждет его исполнения. — Я, — сегодня архангел получил сведения, которые подтверждали его худшие опасения, и теперь звучал с обречённой уверенностью — ему предстояло забрать материалы и отправиться к Серафимам, мыслями он был уже в зале Верховного Совета. Он знал, что однажды Пророчество проявит себя, и этот день настанет, Догма готовилась к нему веками, но это совсем не облегчало его задачу, у него едва ли получалось сохранять невозмутимость. Особенно теперь, когда Одри оказалась втянутой в этот гнилостный процесс. — И, поверь, я бы хотел ошибаться. — Интересно, кто он, — пробормотал Малек. — Или она. — Не смей думать, что тебя посвятят в это, — кинула раздражённо Одри, но тут же исправилась под осуждающим взглядом Микаэля. — Мы не просим тебя искать Избранного. — Даже если бы я мог... — с лёгкой ухмылкой ответил Синнер. — Оно того не стоит, у вас ведь всё под контролем, верно?       Ответа не последовало, потому что девушка больше ни в чём не была уверена. — Пока прошу тебя сосредоточиться на поиске информации по краже в архиве и жертвах ритуала, возможно, всё это звенья одной цепи. Ищи в секте — но можешь оставаться в корпусе столько, сколько пожелаешь — Одри в это время будет действовать внутри Догмы. Как и договаривались вначале, обращайся по всем вопросам только к ней напрямую, полагаю, я в ближайшее время буду серьёзно занят на другом континенте, — архангел сказал своё решающее слово и встал с кресла. — Ну что ж, — поднимаясь следом, произнёс Синнер, — попробую выяснить, кто за этим стоит, у еретиков длинные языки. Может, ты торопишься насчёт Пророчества, и кто-то просто решил поиграть в Бога. Или кто-то собирает этих несчастных из примитивной мести, потому что когда-то сам был одним из вас.       Одри почувствовала, как у неё перехватывает дыхание от злости. Каждая его фраза казалась ей очередной ложью, ей хотелось схватить его за шиворот и хорошенько встряхнуть. Но невероятным усилием воли она приказывала себе оставаться на месте, ей было достаточно того, что Микаэль спокоен, и она сама, не замечая того, начала сомневаться в себе. Пока ей придётся верить, что всё под контролем. Или хотя бы делать вид, что верит. — Это не очень обнадёживает, — бросила девушка, опуская глаза в документы, не потому, что хотела их перечитать — просто не могла больше смотреть на его холодное лицо. Этот контраст, это расслоение внутри неё самой начинало её выматывать. Вчера Малек был почти человеком, сегодня, ей казалось, что он играет роль. — Связывайтесь со мной в любое время, как только что-то будет известно, — архангел посмотрел на часы и поторопился к выходу. — Был рад видеть вас обоих. Да пребудет с нами Шепфа. В каждом нашем слове, в каждом шаге сквозь мрак.       Девушка не успела издать и звука, как Микаэль уже оказался за дверью — они с Синнером остались наедине. — Ну что, дорогая, мы официально вместе. Теперь не получится вышвырнуть меня из корпуса? — ехидство в голосе мужчины разъедало её до костей. Казалось, проведи она с ним ещё одну минуту, и с неё кусками начнёт отваливаться плоть.       Одри не выдержала и бросилась вслед за архангелом, даже не подумав о том, что оставляет Малека одного в своём кабинете. — Микаэль! — почти сорвавшись на бег и догнав его в конце коридора, она схватила его за руку и заглянула в лицо. — Почему ты так ему доверяешь?       На губах Командора показалась полуулыбка. Он нежно коснулся пальцев девушки, всем своим видом давая ей понять, что она раздувает проблему из ничего, продолжая подозревать Синнера, но его безупречный профиль не выражал раздражения. — Десять лет назад он серьёзно подставил еретиков, чтобы помочь мне в одном личном деле. Он никогда бы не поступил подобным образом, служи он Зверю, — мужчина звучал так, словно объяснял ребёнку почему небо голубое. — Этого достаточно. — Откуда такая безграничная вера? Ты не думаешь, что он может играть за всех сразу? Подставлять и тех, и других, одновременно сливая данные обеим сторонам? — Потому что он ни разу не давал мне повода усомниться в нём. Да, он эксцентричен, резок и нередко жесток — но ты сама знаешь, что среди Исполнителей десятки демонов куда хуже. И главное — он умён, Одри. Он не желает утонуть вместе со всем миром в пасти Зверя. Его интересуют мирские удовольствия, полагаю, льстит быть вхожим в наше общество, знать то, что недоступно простому смертному. Кто знает, может быть, он тоже по-своему готовится к концу света, надеясь избежать его, сотрудничая с нами. У него было предостаточно шансов, чтобы подставить нас, однако он никогда не совершал подобного. Он заслужил своё место. Честно говоря, не имею представления почему он так тебя взволновал. — Чутьё, — буркнула девушка. Ей казалось, что она сходит с ума, что одна видит то, чего на самом деле нет. — Он же спас тебя — кстати, об этом мы ещё поговорим позднее — неужели этого недостаточно? — Я уже не знаю, Микаэль... — она опустила взгляд, окончательно потерявшись в собственных чувствах. Она не могла понять, не могла доверять, и не могла отпустить. — Ты устала, тебе нужно отдохнуть. Сколько дней ты работаешь без выходных? И сколько часов ты спала за это время? — Ладно, хорошо, я от тебя отстану, — девушка пожалела, что снова начала этот разговор. Она попятилась, отпуская ангела, но вместо этого он положил вторую руку на её подбородок и приподнял голову вверх, встречаясь с ней своими бездонными глазами. — Я знаю, ты не хочешь переезжать в корпус. Не хочешь соблюдать осторожность, жаждешь быть в центре событий, боишься потерять контроль над ситуацией. Сейчас ты со всем справляешься, твои усилия приносят плоды, пускай и действуешь ты бездумно, постоянно рискуя собой. Но я прошу тебя довериться мне. Не как Командору, а как твоему другу. Ты всего лишь человек, Одри, не взваливай на свои плечи больше, чем должна — ты не обязана нести эту ношу одна.       Всего лишь человек.       Он сказал ей столь многое, но она услышала лишь это. Его фраза пробудила её, словно её окатили ведром ледяной воды. Сейчас, стоя так близко к Микаэлю, она почти провалилась в бурные потоки своих неясных чувств. Но она окунулась в его свет только для того, чтобы с новой силой почувствовать оглушительное давление собственной тьмы. Злоба, разочарование, сожаление и зависть наполнили её до краев. К чему стремиться быть лучше, если всё равно никогда не будешь достаточно хороша? Если тебя всегда будет мало такой, какая ты есть? Конечно, когда Зверь готовился проникнуть сквозь червоточину, кто она такая, чтобы противостоять ему? Что она — ничтожество, обычный человек — может сделать в этой борьбе, которая продолжается столько, сколько существует род людской?       Но вместо того, чтобы произнести это вслух, она, как и обычно, проглотила подступивший к горлу ком и заставила себя улыбнуться в ответ. — Я ценю твою заботу, Микаэль. Спасибо, что ты всегда рядом, когда мне это нужно, — от осознания собственной никчёмности у девушки свело живот. — Иди, ещё не хватало, чтобы кто-нибудь из сотрудников застал нас в таком виде. Благодарю, что выслушал меня.       Шумно выдохнув, он отпустил Одри и отступил на шаг. — Я хочу, чтобы ты знала, что можешь на меня положиться. Я со всем разберусь, как делал это раньше, и как продолжаю делать веками — мы выстоим. Твой вклад важен, ты одна из лучших в Догме на моей памяти, но я не прощу себе, если в погоне за невидимым врагом ты лишишься рассудка. У тебя впереди целая жизнь — помни о том, что тебе ещё предстоит её прожить. — Ты необыкновенно мудр. Боюсь, чтобы угнаться за тобой, мне потребуется ещё несколько столетий, — усмехнулась девушка, хотя внутри у неё всё рвалось и она чувствовала, как наружу готовились хлынуть непрошеные слёзы. — Не недооценивай себя, — мужчина мягко улыбнулся и вновь взглянул на свои часы. — Мне действительно пора, Одри. Верю, что мы друг друга поняли. Если потребуется моя помощь — тебе, не Догме — я всегда в твоём распоряжении. — Конечно, — только и смогла выдать девушка.       Она легко кивнула и направилась к своему кабинету, не дожидаясь пока Микаэль скроется из поля зрения. У неё оставалось так много дел, но всё, чего ей сейчас хотелось, это лечь на пол и залить всё вокруг слезами. Она редко позволяла себе даже мысль об этом, а теперь уже второй день подряд порывалась устроить истерику. Узнав, что за её душой идут еретики, она сохранила спокойствие, услышав о пришествии Зверя — проявила хладнокровие. Зато слова Микаэля о том, что она обычный человек, привели её в исступление.       Открыв дверь, она надеялась тут же запереть её изнутри и ненадолго опуститься на любимый офисный диван, чтобы наконец дать волю чувствам. Но вместо этого она обнаружила перед собой Синнера, облокотившегося на её стол. — Ты ещё здесь? — спросила она непривычно тонким голосом, отводя взгляд вниз. Глубоко и медленно втянула воздух носом, но это не помогло, не удержало от падения одинокую слезу, которая предательски скатилась по щеке. Девушка поспешила смахнуть её, но было слишком поздно — зоркий глаз мужчины уже всё заметил. — Проблемы в раю? — спросил он, нахмурившись. — Нет, — она продолжала глубоко дышать, и в попытках скрыться отвернулась от него, притворившись, что ковыряется в шкафу с одеждой, не представляя, что такого могла достать оттуда в качестве предлога. — Неужели ты так разочарована моим пребыванием здесь? — Не знаю о чём ты, — пискнула она и зажмурилась, услышав нелепый звук, который издала. — Мне кажется, знаешь, — через мгновение он подошёл к ней и захлопнул дверцу шкафа, почти прищемив ей пальцы, которые она успела отдёрнуть в последний момент. — Не всё в мире вращается вокруг тебя, Синнер, — девушка метнулась в противоположную сторону кабинета, избегая его взгляда. Встала и, по привычке, сжала ладони. — Ты что-то хотел?       Мужчина, засунув руки в карманы, облокотился на стену и больше не делал попыток сократить дистанцию. — Пожалуй, был не прочь выписать парочку дерзких острот в твой адрес, но похоже ты не в том настроении. Отвезти тебя домой? — Не понимаю, ты метишь на должность моего водителя? Что-то ты повадился подвозить меня. В любом случае — с этим покончено, теперь я буду жить в корпусе. — Ух ты, Командор запер нашу рабочую пчёлку в улье? Из-за этого ты расстроилась?       Девушка свела брови, обхватила себя руками и, не выдержав пристального взгляда Синнера, отвернулась от него, позволяя рассматривать её спину. Как и он, боком прижалась к стене и прислонила висок к холодной поверхности. — Зверь дышит нам в затылок, а ты думаешь, что я настолько эгоистична, что буду вести себя подобным образом из-за изоляции? — Учитывая твоё отношение к еретикам и к культу, ты должна сейчас буйствовать как никогда прежде, но вместо этого ты... — Я устала, — прерывая его, она повторила слова Микаэля в её адрес так, словно сама пыталась поверить в них, и почувствовала, как по щеке пробежала ещё одна слеза. — У меня выдалось несколько непростых недель.       Малек цокнул в ответ. — Так ты плачешь от усталости? — А что, ваше высочество такого варианта развития событий не признаёт? — она удивилась, обнаружив в себе силы на идиотскую колкость. — Только не в твоём случае. — И какой же случай мой? — Не хочу вмешиваться в вашу с Микаэлем личную жизнь, — язвительно ответил мужчина.       Одри услышала, как он шагнул к столику возле дивана и налил воду из кувшина. Затем направился к ней, и через мгновение она увидела перед собой его руку, протягивающую ей стакан с прозрачной жидкостью. Она приняла его с неохотой, но тут же осушила, почувствовав, как проклятый спазм покидает её горло. — У нас нет никакой личной жизни, — её голос был твёрже, чем прежде. — Полагаю, это и есть истинная причина твоих слёз, — сказал он совсем близко, но всё ещё не попадая в её поле зрения. — Очень опрометчиво полагаешь, — почему-то его слова задели её настолько, что ей даже захотелось открыть ему правду. — Не знаю, зачем говорю тебе это… но всё дело в том, что я просто ему завидую.       Малек засмеялся, и его бархатистый тембр разлетелся по комнате мягкими волнами. — Прошу, не останавливайся, продолжай меня и дальше удивлять. Что же в нём пробуждает в тебе такие чувства? Его прекрасные белые волосы? — Ага, — девушка улыбнулась против своей воли. — Тогда это пустое, твои угольно-чёрные кудри мне намного милее.       Одри не выдержала и обернулась. Мужчина стоял от неё на расстоянии вытянутой руки и с улыбкой, которая скрывала совсем недобрые намерения, рассматривал её. Она почувствовала исходящий от него запах можжевельника и неосознанно вдохнула поглубже. — Что это сегодня было? Ты намеренно игнорировал меня так, что я просто не могла этого не заметить, — лучший способ избежать нежеланного разговора — перевести тему. — Действовал на опережение, — непринуждённо ответил Синнер. — И что это значит? — Был уверен, что ты станешь обходить меня стороной после вчерашнего. Не люблю проигрывать, поэтому начал первым. — Ну теперь, очевидно, врёшь мне ты.       Их увлекательнейший и совсем неуместный разговор был прерван настойчивым стуком в дверь. Они переглянулись, и Одри устало вздохнула, прикрыв глаза. — Здесь сегодня какой-то проходной двор, — раздражённо прошипела она. — Ты достаточно отдохнула? — спросил Синнер с привычной усмешкой. — Хочешь я всех прогоню? — Нет, нужно работать. Спасибо за... — Угу, — не дожидаясь, пока она подберёт подходящее слово для того, чего бы то ни произошло между ними, мужчина направился к двери и вышел без лишних взглядов, впуская внутрь недовольного Давида.       Демон пришёл, чтобы получить обещанные ответы. И он нашёл их спустя час в хабе, где, собрав команду, она — Инквизитор — заговорила. Не преуменьшая масштабов происходящего, не скрывая деталей, словно снимала с себя доспехи и выставляла на всеобщее обозрение гниющие раны.       А спустя ещё несколько часов эти знания обрушились на корпус Догмы и разошлись между сотрудниками, как огонь по сухой траве. Теперь все в здании осознавали: Инквизитор отныне не судья, а жертва. Зверь, сокрытый в недрах Пророчества, шевелится. А Избранный, быть может, уже идёт рядом с ними по этим же коридорам.       И тогда, как по мановению незримой руки, грянула она — настоящая, неподдельная паника. И страшна она была не своими криками, а подрывающей веру тишиной, словно стены, веками удерживавшие Порядок, задрожали изнутри.