Прах и Пророчество

"В любой организации две группы ролей: управляющие и управляемые. Власть и авторитет — главный источник конфликтов и перемен в обществе. Те, кто правит, стремятся сохранить своё положение, а те, кто подчиняется, настроены изменить свой статус и добиться власти."

«Кодекс Единого Света», Параграф 27.

      Миновало ещё две недели — запутанные, пропитанные чадом скорби и провалов. Корпус Догмы за это время превратился в место траура: со всего мира сюда один за другим прибывали родственники жертв Зверя. Инквизитор подмечала на их лицах узнаваемое выражение: боль потери уже не терзала их что есть мочи, обратившись белёсым едва видимым шрамом. Такой след не напоминает о себе каждый день, но стоит его коснуться — и начинаешь ощущать резь под слоями эпителия. Она приглушённая, спрятанная в глубине, но во время разговоров о случившемся, она давила с такой силой, что сбивалось дыхание.       Одри вместе с Аннелизе провели в их обществе несколько долгих, изнуряющих дней. Разговоры, с чего бы они не начинались, неизменно сводились к утратам, к последним мгновениям рядом с теми, кого уже нет, к зияющей пустоте, разраставшейся в сердце. В едином порыве они пытались обнаружить хотя бы малейшую связь между историями своих близких, найти закономерность, способную объяснить происходящее. Но взамен обретения ответов они лишь бередили раны, а Инквизитор про себя признавала, что ей до дрожи дискомфортно пребывать в их окружении — открытую слабость, пускай она даже проявлялась по её же просьбе, девушка не терпела, и она считала, что имеет полное право на порицание. В какой-то момент у неё и вовсе возникло ощущение, что все их сокрушения лицемерны, на показ, потому как никто не старался удержать себя от сетований, сопровождавшихся нередкими всхлипами. Она прерывала их, останавливала, как Аурелиан Аннелизе, но толку от этого не было.       Совсем не такого ожидала Одри от встречи. Ей казалось, что если собрать всех вместе, если сообщить им, что их руками может свершиться долгожданное правосудие, ведь прежде они даже не догадывались, что еретики имеют отношение к смертям их близких, то среди их голосов промелькнёт истина, которой не достаёт Догме и Порядку. Девушка верила, что в разрозненных воспоминаниях всплывёт та самая деталь, которая ускользала прежде. Но ни одно умозаключение не складывалось с другим, вместе они не составляли аккуратно сплетённый узор, а напоминали пятна от кофе, которое кто-то ненароком разлил на бесценный фолиант. Когда они разъехались по домам, увозя с собой остывшие слёзы и тяжёлый шёпот, у Одри внутри царили лишь раздражение и ощущение очередного провала.       Как и планировалось, Аурелиан вместе с Микаэлем отправились в Канаду. Их прибытие в корпус Аннелизе стало событием, о котором ещё долго будут судачить: Командор и Инквизитор их континента в одно время, два бессмертных, чьи слова не подвергались сомнению. Сотрудников допрашивали методично, не оставляли ни одного вопроса без ответа, и всё же от этих дискуссий не удалось получить ничего, кроме ужаса, отпечатавшегося на лицах служителей Порядка. Люди дрожали не из-за Зверя — куда более они опасались тех, кто распоряжался правом вершить их судьбы в Догме. И даже будучи непричастными к делам секты, они тревожились, что ненароком совершили ошибку, повлёкшую за собой смерть Клаудии.       Но за страхом не скрывалось ничего дельного. Никто не предполагал, откуда пришли убийцы, никто не открыл подозрительного происшествия. Даже когда Микаэль и Аурелиан прибегали к самым жёстким приёмам, когда заставляли сотрудников пересказывать свои дни по минутам, в их историях не находилось фрагмента, способного зацепить острый слух Командора. Сектанты ускользнули, словно их никогда и не существовало. Аурелиан, не принимая поражения, решил остаться в корпусе, Командор же покинул его, ясно ощутив, что там они исчерпали свои шансы.       К этому времени Рафаил закончил исследования амулетов, которые Исполнители Света обнаружили в квартире еретика. Спустя несколько недель кропотливой, усердной работы, ангелу удалось обнаружить, что два камня сохранили следы аур своих бывших хозяев. В тот момент корпусу было необходимо почувствовать эмоциональный подъём, и все очень воодушевились зацепкой.       Один из амулетов привёл к мужчине с другого континента — он числился в списках Догмы несколько лет, но ему удавалось оставаться в тени. Стоило Исполнителям появиться возле его дома, как он, даже не попытавшись сбежать, сам распахнул дверь и на глазах у демонов перерезал себе горло. Кровь хлынула по ступеням, а в головах воинов металась всего одна мысль: еретик знал, чем всё обернётся. Когда Одри получила рапорт, то против воли сделала вывод — культ осведомлён о том, что в распоряжении Догмы теперь имеются артефакты Серафимов, способные потушить демоническое пламя. И сей случай был очередным доказательством того, что в их рядах, ближе некуда, орудует предатель — как иначе секта могла так быстро узнать о новом средстве защиты? Девушка чувствовала, что в очередной раз Порядок лишился преимущества.       Второй камень подавал больше надежд. Он вёл в глушь, на окраину континента, где в заброшенном поселении укрывались культисты. Исполнители провели зачистку с безукоризненной точностью, но перед тем успели выдернуть из тьмы несколько ключевых фигур общины — живыми. Их притащили в корпус, бросили к ногам Одри, подобно подношению. У девушки дрожали пальцы от нетерпения, её разрывало от желания самой заняться ими, исследовать вдоль и поперёк не только замаранную душу, но и осквернённое грехом тело. Однако, как и велел протокол, она отступила в сторону.       Несколько ночей подряд она наблюдала за допросами. Сектанты кричали, умоляли, а потом теряли рассудок, заходясь в молитве, повторяя имя своего Повелителя, будто оно могло спасти их, но освобождающее пламя в этот раз не явилось — не могло. Никаких признаний или ответов, только бесконечное восхваление Зверя. Одри стремительно осознала, что перед ней были не стратеги, не носители знания, а расходный материал, мелкие сошки, которыми жертвовали без сожалений.              В конце концов объекты были устранены: их тела утилизированы, их крики растворились в серых стенах комнаты для допросов, с которых дотошно стёрли свежие алые капли. В другие времена они бы отпраздновали победу над очередным очагом скверны, но сейчас причин для хвалебных од не находилось. Снова наступила тишина: больше не осталось осколков, за которыми можно было бы потянуться, у Порядка не было ни малейшего понимания о свершающемся ритуале, а консультант Командора молчал. Догма металась по Земле с пустыми руками, и ощущение поражения только глубже проникало в сердце Одри. В коридорах корпуса всё чаще звучало неподъёмное признание: всё, что они делали, было заранее спланировано, их борьба сводилась к бессмысленному топтанию на пепелище.       Инквизитор тонула в работе, хваталась за задачи, словно за спасательный круг, и всё же каждую ночь возвращалась к тому, что из бесконечного вороха дел не выходило ничего стоящего. Четырнадцать дней и потраченные до последней капли силы, оказались выброшенными в мусорное ведро, бессилие разъедало девушку хуже усталости.       Она покончила с попытками понять собственные чувства: раздражение смешивалось с виной, надежда с пустым отчаянием. Во многом от падения в пучину безумства Одри удерживало присутствие Аннелизе. Будучи поблизости, она помогала не словами, но своим обществом и почти материнским вниманием, которое девушка принимала с благодарностью. Постепенно между ними возникло доверие: они делились опытом, обсуждали происходящее, и Одри казалось, что она уже несколько лет знакома с этой женщиной. Но при всей близости ни одно воспоминание Аннелизе, ни один случайно брошенный комментарий не давал зацепок о том, почему Клаудию выбрали в качестве жертвы для Зверя.       Догадка Аурелиана, высказанная в его надменной манере, разбилась о реальность: в канадском корпусе Догмы еретиков не оказалось, пришлось вновь увеличить круг подозреваемых. Но расширить список — значило растянуть время, а его и так не хватало. Теоретически можно было начать с отца Клаудии, затем допросить родственников, знакомых, и так шаг за шагом идти дальше. На практике же это означало месяцы, если не годы, проверок и отсевов.       К тому же допросить человека, не имеющего понятия о Догме, — отдельное искусство. Это было похоже на танец по тонкому льду: слишком прямой вопрос обернётся катастрофой, слишком осторожный — ничего не даст. Нужно было двигаться поверхностными тропами, обходить острые углы, чтобы не выдать лишнего. И каждый раз, когда Одри садилась за очередной план, она понимала: вероятность случайно наткнуться на еретика ничтожна, а секта уже подобралась к сердцу Порядка — у Догмы едва ли были в запасе месяцы, не говоря уже о годах.       Инквизитор никогда не пропускала вечерних воскресных служб, и даже теперь, когда каждое её движение отслеживалось двумя тенями, она пришла на проповедь, чтобы восстановить равновесие. Стражи не вмешивались — они занимали место в углу, застыв неподвижно, и лишь изредка обводили взглядом зал. Церковь при корпусе Догмы была скромной, но в ней ощущалась копившаяся веками вера. Порядок сюда стекался от молитв последователей Догмы, они же и подпитывались им, создавая бесконечный круговорот. Раньше девушка была той, кто отдаёт, сегодня она пришла, чтобы забрать. Высокие молочные своды поднимались в полумраке, окна тянулись узкими разноцветными стрелами, не давая блеску звёзд проникнуть внутрь.       Аннелизе по обыкновению сопровождала Одри, сидела рядом, сложив руки на коленях, тихая и печальная, как и подобает женщине, недавно потерявшей ребёнка. Они обе выбрали скамью почти в конце зала — ради уединения, а не для того, чтобы наблюдать за другими прихожанами.       В эти дни Церковь давала не просто веру, а демонстрировала единство, напоминала, что Порядок всегда будет оставаться опорой для каждого, кто теряет силы на праведном, но тернистом пути. Чтобы поддержать коллег Одри пригласила вести службу Инквизитора из числа ангелов. Его присутствие было благодатью, опустившейся на корпус и залечивавшей раны. Лицо ангела оставалось юным, морщинки не трогали его совершенную кожу, но девушка знала, что за идеальной оболочкой скрываются века мудрости, каждое слово мужчины было пропитано опытом, недоступным смертным. Голос его напоминал тягучее и густое бордовое вино, насыщенное горечью и крепостью. — Свет не погаснет, если мир погрузится во тьму, — его напутствия эхом отражались под сводами. — Великий Порядок прощает сомнения, но сам не подвластен им. Мы — его верные посланники на Земле, его дети, его пепел и его пламя. Пусть плоть наша будет сожжена, пусть наши кости рассеются прахом — голос Шепфы не умолкнет, ибо он — начало и конец, и ни одна рука еретика не обладает властью сокрушить его.       Одри внимала словам ангела так сосредоточено, что сама не заметила, как её дыхание стало повторять ритм его проповеди, а мысли — подстраиваться под его голос. Она почти растворилась в тяжёлой мелодии его речи, когда рядом с ней вдруг опустилось чьё-то тело. Лёгкое движение воздуха, скрип дерева — и она вздрогнула, словно вынырнув из-под воды. Повернув голову, она с удивлением встретила знакомый профиль. Малек.       Места вокруг было предостаточно, полупустые ряды зияли свободой, но Синнер выбрал именно её скамью, её пространство. Он сел настолько близко, что его бедро задело её ногу, и ощущение чужого присутствия обожгло сильнее, чем огонь алтарных свечей.       Последние недели они почти не попадали в поле зрения друг друга. Всё сводилось к идеально выверенным отчётам — придраться девушке было не к чему. Он поддерживал Порядок в корпусе, и этим лишал любой возможности обвинить его в пренебрежении уставом Кодекса. Он игнорировал тщательно, словно старательно вычищал даже намёк на прежнее напряжение между ними, и эта демонстративная отстранённость должна бы была устраивать Одри.       Инквизитор была застигнута врасплох, увидев его в колыбели Порядка, мужчина смотрелся в святом лоне инородно. Она вскинула брови, ожидая от него хотя бы косого взгляда или язвительной ремарки, но он по прежнему не замечал её. Его глаза были устремлены прямо на ангела-проповедника, внимание — сосредоточено, лицо — непривычно серьёзное. Справа от девушки сидела Аннелизе, излучавшая скорбь и задумчивость, слева, вплотную, Малек, который всегда приносил с собой свою личность, сложную и запутанную, грузную, словно он тащил её в мешке, обмотав смоляную верёвку вокруг пояса.       Одри могла бы подвинуться ближе к женщине, намекнув на необходимость пространства, но мысль об этом показалась ей ребяческой. Поэтому она замерла, будто сама превратилась в часть скамьи, стараясь вернуть внимание к словам ангела, но их смысл теперь ускользал от неё, как тень, которая исчезает в свете яркого фонаря.       Ничего особенного ведь не произошло, верно? Просто сел рядом, обычный жест. Всего лишь коллега, с которым она провела пару рабочих дней. Всё стандартно, может, за исключением нескольких моментов, когда во фразах Малека таилось слишком много намёков, и того вечера в ресторане, который всё ещё зудел в памяти. Девушка и сама не заметила, как мысленно начала обзывать Синнера искушением. Неуместным, раздражающим, наводящим на подозрения, но всё же притягательным. Она заставила себя поверить: лучший способ избавиться от него — зеркалить его отстранённость, отвечать тем же безразличием, и тогда он уйдёт, исчезнет из её жизни, и она забудет его, как спутанный сон.       Да, он однозначно выделялся, привлекал внимание, но не настолько, чтобы поселиться в её мыслях. Она не могла себе позволить видеть в нём что-то большее. Инквизитор и еретик? Коллега и преступник? Есть чёткая грань, и её Одри не собиралась переступать. Она даже начала уважать мужчину за то, что после ресторана он соблюдал дистанцию. Теперь он наконец стал похож на того консультанта Командора, о котором все шептались в разных корпусах. Хотя, в глубине души, её грызло любопытство: неужели он и вправду просто подчинился её словам? Или за этим отступлением скрывалось что-то большее? Тем не менее, искать ответы она не намеревалась.       Спустя несколько минут его плечо, едва касавшееся её пиджака, перестало напрягать, стало восприниматься почти естественно. И, как это уже бывало в его присутствии, к ней вернулся странный покой, в котором тревога гасла, а раздражение растворялось. Она вновь повернулась к алтарю и заставила себя вслушаться.       Ангел продолжал читать проповедь, его интонации разлетались по залу, как удары древнего колокола, раскатисто звуча по всей церкви. — Взгляните на Зверя и осознайте его ничтожность. В отличие от Шепфы, сотворившего мир из своего дыхания, он не создал ничего. Всё, на что он способен, — это искажать и разрушать то, что воздвигалось веками, впрыскивать гниль в то, что когда-то было прекрасным. Его последователи столь же жалки, как и он сам: марионетки, служащие пустоте и разбухшему эго. Что может противопоставить тьма Порядку? Что может слепец возразить вечности?       И в этот миг Одри почувствовала, как рядом с ней шевельнулся Малек. Он слегка наклонился, почти касаясь её уха, и прошептал так тихо, что только она могла расслышать. — Забавно, как бессмертные утешают себя тем, что враг незначителен. Если он так убог — то почему они все дрожат при одном упоминании его имени?       Девушка медленно втянула воздух, решая — ответить или промолчать. Конечно, он сел рядом с ней не просто так, у него появилось желание поболтать. Подсознание подсказывало ей, что он заговорит, но внутри она ощутила, что ей самой сказать было нечего, кроме самого очевидного. — Может, потому что они знают цену глупой беспечности, однако это не значит, что Зверю стоит придавать дополнительный авторитет, — спокойно ответила Инквизитор. — А ты? Что бы сказала ты, если бы сама читала проповедь? Для пущего эффекта можешь представить, что она станет для тебя последней, — мужчина чуть повернул голову, его ухмылка коснулась уголка губ, а глаза по-прежнему цеплялись за ангела. — Я бы не стеснялась в выражениях, приказала бы разодрать еретикам глотки. Но это не тот подход, который нужен Порядку, — Одри поддерживала диалог, как ни в чём не бывало, после всего ей было легко говорить с Малеком. Его действия за последние недели усыпили её бдительность и она смирилась с его манерами, больше не испытывая раздражения по поводу и без. — Ты бы нравилась мне ещё больше, если бы делала всё то, о чём помышляешь, — Синнер откинулся на спинку скамьи, вытянул ноги вперёд, задевая девушку всем телом, демонстративно расслабленный — будто они сидели не в церкви, а в кабаке. — Хочешь знать, что у меня на уме прямо сейчас? — шёпот Инквизитора звучал почти соблазнительно, касаясь тёмных прядей Малека. — Не то слово. — Я представляю тебя за этой кафедрой. — Продолжай. — Как ты воодушевлённо твердишь о том, что нужно жить в своё удовольствие, что нужно преследовать только личные цели, что нужно наслаждаться каждым днём, а не прозябать в окружении дурацких правил, кодексов и уставов. — Инквизитор, вы прилежная ученица, — Синнер повернулся к ней, прикусив нижнюю губу, и девушка почувствовала манящий тонкий запах табака, исходящий от его тела. От желания закурить у неё скрутило пальцы. — В переполненном зале ты вещаешь об этом тем, кто веками борется со скверной, кто посвятил свои жизни Порядку, кто потерял близких в этой войне. И потом я представляю, как они встают один за другим, окрестив тебя дураком, а ты начинаешь возмущаться, оставаясь в церкви в гордом одиночестве: «Как так? Вы, идиоты, не поняли моей гениальности? Да вы сами марионетки!».       Грудь мужчины задёргалась и Одри заметила, как он глухо смеётся, не желая нарушать тишину и интимность их момента. — Так вот каким ты меня видишь. Я бы и сам держался от такого подальше. — По неведомой мне причине, именно ты из нас двоих уже три с лишним недели игнорируешь меня совершенно небрежным образом. — Три недели? — он сделал вид, что задумался. — Точно. Ты считала? Я хотел проверить, как долго ты продержишься без моих восхитительных замечаний. Признаюсь, ты меня удивила: я думал, к этому моменту ты уже начнёшь скучать. — Не надейся, мне некогда о себе подумать, не говоря уже об этом — бросила Одри равнодушно, хотя перед глазами промелькнули несколько моментов, когда руки Синнера всплывали в памяти против её воли. — Я и не надеюсь, — он чуть наклонился к ней и добавил с той самой ленивой усмешкой, которая, словно перманентным клеем была прикреплена к его лицу. — Я просто пришёл попрощаться.       Девушка чересчур резко повернулась к нему, подалась вперёд, почти задевая его нос своим. — Попрощаться? — Да, — его голос оставался шутливым, будто он обсуждал пустяк. — Мои дела здесь закончены.       Повисла неловкая пауза, Одри замерла, как от внезапного порыва ветра, проповедь ангела фоном отзывалась в глубине сознания. Она уставилась на мужчину, пытаясь ухватиться за что-то — за жест, за незначительную деталь, которая дала бы ей понять, что он шутит или провоцирует её, как обычно, но ничего подобного не находила. — Значит, уезжаешь? — наконец спросила она, едва слышно. — Сегодня ночью, может, завтра утром. У вас тут стало чересчур скучно, — кивнув, он переплёл длинные пальцы на колене. — Скучно? — в её голосе звякнул сарказм. — Ты, который не мог оставить меня в покое в первые дни, теперь вдруг уезжаешь, потому что тебе скучно?       Одри буквально говорила ему: «Эй, начни снова ходить за мной по пятам, полноценно участвуй в расследовании — и развлечения тебе будут обеспечены». Хотя на деле, едва договорив фразу, она осознала, что её слова прозвучали с иным подтекстом. — А что, тебе льстит, что я задержался так надолго? — Это ты льстишь себе, думая, будто меня это волнует, — девушка отошла от неожиданной новости и теперь, сложив руки на груди, общалась более сдержанным тоном.       Малек тихо рассмеялся, негромко, но так, что его смех снова заиграл на и без того тонких струнах нервов Инквизитора. — Ты прелестна, Одри, — начал он, так, будто хотел, чтобы слова растворились в шуме голоса проповедника, но они пробирались прямо под кожу девушки. — Красива, умна, умеешь держать лицо, даже когда земля под ногами расходится, но при этом чувственна. Однако самое редкое в тебе — твой огонь, который не видно снаружи, пока не подойдёшь достаточно близко. И тогда ты обжигаешь, сама того не замечая. И это... чертовски забавно.       Он улыбнулся, чуть склонив голову, словно признавал её заслуги, отмечая, как ему казалось, её сильные стороны. — Ты меня позабавила, — добавил он уже мягче, почти спокойно. — И знаешь, я доволен тем, что мы встретились.       Он снова уставился вперёд, на кафедру, будто всё сказанное им было пустяком, но Одри чувствовала: это были не те лёгкие, привычные и дразнящие фразы. Она сидела неподвижно, пока сердце не стукнуло так громко, что показалось — Аннелизе рядом его тоже услышала. И всё же она заговорила в ответ, приглушённо, но отчётливо, впервые позволив себе сделать шаг навстречу. — Я тоже. Ты останешься в моей памяти, — её голос дрогнул, но она не отвела взгляда. — Спасибо за помощь, Малек. И... удачи тебе. И не забывай, что никогда не поздно встать на сторону света, как бы противно для тебя это не звучало.       Он повернулся к ней, и в этот миг она не узнала его лицо — слишком серьёзное, слишком чужое, с оттенком какой-то непонятной печали, будто его кольнули её слова глубже, чем она рассчитывала. Он странно посмотрел, кивнул один раз и больше не проронил ни звука. Они сидели рядом, ненароком касаясь друг друга до конца проповеди. Слова ангела бурной рекой текли мимо ушей Одри, терялись внутри неё. И когда Малек поднялся, уходя за несколько минут до завершения службы, она не задержала его.       Она лишь подумала: вот и всё, конец. Моё искушение ушло. И это даже к лучшему.       Она бы солгала, утверждая, что ей безразлично, чем обернётся его дорога. Любопытство жгло под рёбрами, беззвучное и такое унизительное, как запретная жажда: чем закончится для Малека его бесконечная служба на два фронта, к чему приведут его собственные демоны — не те, что во плоти, а те, что он взращивал в душе. Она чувствовала, как тьма тянула его вглубь, и девушка сомневалась, что он ещё не провалился в её бездну.       Она представляла, что возможно, когда-нибудь, на очередной миссии или в логове еретиков, они столкнутся вновь. Не как здесь, на скамье в безопасности толстых стен церкви, а среди крови и огня, где решения принимаются за доли секунды, где не останется места для двусмысленностей и улыбок. Там всё будет предельно ясно — он либо враг, либо союзник, и третьего пути не окажется. Но сейчас всё говорило о том, что его история в корпусе завершена. Микаэль, очевидно, отпустил его — потому что понял, что пользы от Синнера больше не будет.       А у неё внутри осталось только тихое недоумение, вперемешку с нежеланным сожалением: человек, который мастерски умел держать её на грани, исчезал, и она могла лишь гадать — утонет ли он однажды в собственном мраке или выплывет на поверхность, чтобы снова ухмыльнуться ей в лицо.       Попрощавшись с коллегами и поблагодарив Инквизитора за проповедь, девушка вместе со своей верной спутницей и стражами направилась по привычному маршруту — прямиком в её комнату, чтобы выпить травяного чая и расслабиться за недолгой беседой после сложного дня. — Консультант Командора? — спросила Аннелизе, получив в ответ затуманенный взгляд девушки. — Я имею ввиду, сидел рядом с тобой? — А, — глухо ответила она. — Да, приходил попрощаться, он покидает наш корпус. — Он необыкновенно хорошо собой, не так ли? — прошептала женщина и мечтательно улыбнулась, заставив Одри невольно поднять бровь вверх. — Эти его плечи, чёрные волосы, а нос — просто бесподобен! Согласна?       Уж точно не такой реакции Инквизитор ожидала от Аннелизе и сейчас растерялась, не зная что ответить. Сплетничать ей совсем не хотелось, да было и не о чем. — Не могу думать о внешности, когда за душой ничего не скрывается, — пробубнила она, понимая, что всё же слегка лукавит. — Он чертовски умён, Одри, — заметила женщина с каким-то благоговением. — Я об этом столько слышу, но подтверждений практически не вижу, — закатила глаза девушка, открывая дверь ключ-картой. — Вы, что, с ним знакомы? — Да так, пару раз пересекались по работе, ничего особенного, — Аннелизе вошла в комнату, но обернулась на пороге к стражам, которые обычно оставались снаружи, когда она была внутри. — Друзья, может быть и вам чая?       Демоны равнодушно посмотрели на неё и затем перевели взгляд на Одри, негласно подтверждая, что употребят всё, что прикажет женщина, если того пожелает Инквизитор. — Почему бы и нет, у меня и вправду создаётся впечатление, что вы даже воду пьёте по расписанию, — выдохнула девушка, получив в ответ насмешливые взгляды. — Нет, нет, не говорите, если это правда — я знать не хочу! Меня будет мучить совесть. Сделаем на вас ещё две чашки, и съешьте, пожалуйста, всё, что я вам вынесу. — Благодарим, Инквизитор, — демоны в поклоне опустили головы, а Одри махнула на них рукой, уже привыкнув к их безэмоциональному поведению. Но, впрочем, это была их работа и Микаэль гарантированно приставил к ней лучших из лучших, поэтому на этот счёт девушка предпочитала не придаваться размышлениям. — Как тебе проповедь? — пока Одри подошла к планшету, проверяя рабочие сообщения, Аннелизе доставала чашки и включила чайник, неуклюже и по-спартански разместившийся на тумбочке. — Очень понравилась, — воодушевлённо ответила женщина. — Сегодня вообще прекрасный вечер, я испытываю такой эмоциональный подъём, что ты даже представить себе не можешь. — Я рада, — ухмыльнулась Одри, обернувшись к собеседнице. В её движениях и правда проскальзывало что-то новое, она словно очнулась ото сна, и это можно было считать не иначе как хорошим знаком — она постепенно приходила в себя, хотя горе, однозначно, навсегда теперь поселилось в её груди. — У меня не хватит слов, чтобы выразить всю благодарность, которую я испытываю к тебе. Я слышала о Белой Гончей, как о фанатичной женщине, но ты оказалась ровно такой, какой тебя описывал Микаэль. Ты добра, Одри, заботишься о своей семье по службе, если так можно выразиться. — Я... — девушка смутилась, за прошедший час это был уже второй человек, отписывавший ей комплименты. — Я не могу иначе, в этом нем поводов для восхищения, у меня ведь не осталось никого кроме людей Догмы. — Любишь нас принудительно, значит? — засмеялась женщина, звеня склянками, из которых сыпала травы по кружкам. — Выходит, что так, — машинально ответила Инквизитор. Она вернулась к планшету и теперь вчитывалась в текст перед глазами.       Писал Давид. Он прислал сообщение несколько минут назад, сопроводив файл во вложениях множеством красных восклицательных знаков.       «Одри, я не должен тебе этого показывать — не по уставу, но ты обязана это видеть. В поселении еретиков, которое недавно зачистили, после более тщательного обыска Исполнители сегодня обнаружили одну из страниц Книги Апокалипсиса. Не представляю, как она там оказалась. Похоже, скоро тебе придётся искать Орден, но это действительно настоящие письмена Шепфы. Я впервые с ними сталкиваюсь: у нас в архиве, как ты знаешь, хранились незашифрованные копии фрагментов, посланные Догме Серафимами, но это… это что-то из по-настоящему запретного — просто невероятно. Ни слова не понимаю, конечно, но выглядит очень изысканно. Интересно, как бумага и чернила остались целыми спустя столько веков. Рафаил наверняка бы душу отдал, чтобы изучить этот листик. Но его однозначно к нему не подпустят, Серафимы уже завтра его изымут, так что окажи милость — не тревожь парня лишний раз, не говори ему, что я прислал тебе копию. И вообще никому не говори, сама понимаешь, иначе мне снесут голову. Завтра буду рад услышать твои впечатления. Пиши, если не хватит терпения, как не хватило мне. Надеюсь, нас никто не читает…»       Девушка прекрасно понимала почему демон так взволнован, она и сама ощутила дрожь в руках, пока файл загружался. Прикоснуться к написанному самим создателем Вселенной, было не только почётно, но и пугающе. Она не могла поверить, что она, простая смертная, заслужила такое право, что она имела возможность заглянуть за ширму мироздания.       Но стоило только цветному скану, заботливо сделанному Давидом, растянуться на экране, как у Одри свело дыхание. Полотно цвета льна с тщательно выверенными темнеющими символами на нём, заставило девушку содрогнуться, стоило ей только увидеть его. Она пыталась вдохнуть, бегло всматриваясь в строчки снова и снова, но не смогла. Всё втягивала и втягивала носом воздух, а ком в горле не давал кислороду пробиться. Она чувствовала, как с тонкими иероглифами корень языка прилипает к гортани, как слюна скапливается во рту, норовя растечься по подбородку. Глаза её налились кровью, зрение затуманилось, вена на лбу запульсировала.       Господи. Боже. Мой. — Одри? Что с тобой такой? — воскликнула Аннелизе, бросившись к девушке. — Ничего, — шипя и отстраняясь, пряча планшет, прохрипела она. — Дай мне минуту.       Инквизитор села на кровать, опустила голову, закашлялась, ощущая, как гланды норовят выпрыгнуть через горло. Мысли её не складывались в связный поток, бились короткими обрывками.       Что? Что делать?       Она схватила телефон и набрала номер Микаэля — только ему она могла доверить то, что обнаружила. Однако на том конце сообщили, что абонент недоступен.       Когда уже проведут связь на Небеса? Наверняка сладко спит на своей перине, а мне теперь, как пережить эту ночь? Шепфа, как я так влипла? — Одри, ты точно ничего не хочешь мне сказать? — нахмурившись, спросила Аннелизе и села поблизости. — Извини, наверное ладана надышалась, — прошептала девушка, прижимая руку к груди. — Вынесешь чай стражам? С десертом, отрежь себе, а остальное отдай им. Он у меня в холодильнике. — Конечно, — кивнула женщина, подозрительно косясь на Инквизитора.       Этого не может быть. Это какой-то бред.       Пока Аннелизе отвлеклась, Одри снова разблокировала планшет. Она перечитывала письмо Давида, приближала и отдаляла текст страницы Книги, переворачивала его туда-сюда, надеясь обнаружить ошибку, но её не было.       Я не могу в это поверить.       Девушка лихорадочно пыталась понять, что делать с обнаруженной информацией. Отправлять сообщение напрямую Командору она боялась — его могли прочитать сотрудники, обслуживающие связь Догмы. Нет, конечно, специально они не станут этого делать, не имеют права, но всё же повсюду были еретики, вдруг один из них подключен к их внутренней сети? Но девушка и не могла написать завуалировано, ей требовалось срочное присутствие Микаэля, ведь выхода на Серафимов у неё не было, а попросить, например, Аурелиана передать такую важную информацию, она опасалась — слишком рискованно.       Минуту она размышляла над тем, какую формулировку выбрать для послания. Что-то в духе: «Привет, я Избранная», или «Привет, я понимаю, что написано в Книге Апокалипсиса», или «Здравствуй, Командор, свяжись срочно».       В итоге она остановилась на: «Микаэль, у меня появились догадки насчёт Избранного. Дело не требует отлагательств, прошу, свяжись как можно скорее».       Она отправила текст по электронной почте Догмы, и тупо уставилась в серую стену. Внутри у неё словно прошлись огнемётом, всё одновременно и горело и тлело. Она не могла поверить, что действительно, едва взглянув на страницу, она сразу же поняла значение слов на ней. Она просто знала эти буквы и всё, читала свободно, строчку за строчкой, как детский букварь.       Инквизитор Континента, жертва Зверя, Избранница Шепфы — дальше? Что дальше?       Первоначально она пускалась в Догму с головой из-за отца, но сейчас ей казалось, что иного выбора у неё никогда и не было. Она просто была одним из основных звеньев этой цепи, хотя чувствовала себя при этом так паршиво, что с удовольствием сейчас возложила бы свои почётные титулы на кого-то другого. Раньше её цель в жизни была понятна — устранять еретиков. Теперь придётся не только выжить, но сначала найти Книгу, потом прочитать её, а после решить, как полученные знания применить. Назад дороги уже не было.       Это просто потрясающе.       Девушка оглянулась, схватила свою чашку, в которой уже плескался горячий чай, и одним разом выпила всю жидкость, не обращая внимания на температуру. Горло обожгло, но Одри уже ничего не чувствовала, погрузившись в тягостные размышления. — Ты начала без меня? — Аннелизе улыбнулась, вернувшись от стражей, и прикрыла за собой дверь. — Миссия выполнена, твои демоны накормлены. — Звучит прекрасно, — кивнула Инквизитор, сжимая фарфор в руках. — Можно мне ещё? Голова раскалывается, хочу поскорее заснуть. — Тебе сегодня можно всё! — воскликнула Аннелизе, и живо выхватила у неё кружку. — Ты ничего не распробовала, когда пила? — Прости, ты решила добавить что-то новое? Я сейчас не очень соображаю, — отвечая, девушка заметила, что комната зарябила, вокруг стали появляться полосы. — Всё в порядке, я понимаю. Хотелось бы, чтобы свои последние минуты ты провела без этой боли, но, ох уж этот организм, да? Всегда подводит, когда особенно нужен.       Женщина заливисто засмеялась, пока Одри с ужасом и отвращением осознавала смысл её слов. Ей потребовалась секунда, чтобы понять, что расслышала она всё правильно, и пазл в её голове стремительно сложился. — Господи, конечно, это ты, — прошептала она, чувствуя, как её тело безвольно оседает на пол. — Кто ещё мог остаться настолько незамеченным?..       Она сползла с кровати, рухнув лицом вниз. Она должна бы была больно удариться подбородком, но яд уже накрыл её мягким одеялом, лишая веса и дыхания. — Только не подумай, мне действительно очень понравилось твоё общество. Я понимаю, почему Повелитель был так нежен с тобой, берёг до последнего. Но увы, милая, ритуал должен быть завершён до конца года, иначе все наши старания пропадут.       Женщина присела на корточки перед Одри, перевернула её на спину, заглянув в глаза. — Ты едва ли тяжелее меня, я легко закину тебя в портал, — деловито прикидывала Аннелизе, рассматривая девушку. — Так ты убила собственную дочь? — прошептала Одри, из последних сил стараясь не отключаться. В то же время за дверью послышался тяжёлый звук от падения демонов. — О, а вот и твои пёсики готовы! С ними мне однозначно придётся потруднее, нужно затащить их в комнату, чтобы никто не начал искать тебя раньше времени.       Женщина кинулась за порог, и Одри, словно через вакуум, услышала, как она один за одним тащит мощные тела по деревянному полу. Девушка попыталась пошевелиться, но даже не смогла дёрнуть пальцем.       А как же Книга? Как они без меня? Есть ли ещё Избранные?       О чём кроме могла думать Инквизитор в последние мгновения, если не о долге? Не о многом. В её сознании всплывали отец, её команда, Давид и Микаэль, даже ухмылка Малека успела занять отдельное место. Не было сожалений по поводу прожитых дней, страх не накрывал с головой, только картинки мелькали с бешеной скоростью перед глазами, так ярко, что хотелось сощуриться, но закрыть веки сильнее было невозможно. — Ты пока дышишь? — голос Аннелизе прозвучал где-то рядом, следом девушка ощутила её руки на своих щеках. — Странно, должно работать моментально. Стражам, конечно, пришлось достать ангельскую пыль — обычным ядом их не скосишь. Но твоё снотворное действует на человека ни чуть не хуже. Тебе должно быть приятно, милая, ты у нас во всём особенная. Даже Повелителя ты заинтересовала. Он об этом, естественно, нам не говорил, по правде сказать, он вообще с нами не общается, будто знать не хочет, но мы пришли к такому выводу коллективно. Вот как раз с теми, кого ты видела недавно в корпусе — с остальными родственничками бездарностей, которых мы принесли в жертву.       Всё, что смогла ответить девушка — дёрнуть бровью, которая тут же опустилась на место. — Удивлена, что я так называю свою дочь? — Аннелизе засмеялась, её тщательно сдерживаемое безумие в полной мере прорвалось наружу. Она расхаживала по комнате, стуча каблуками над ухом Одри. — Какое мне до неё дело, у меня есть ещё двое прекрасных сыновей. Клаудию едва ли можно считать платой за господство, которое мне сулит. Я теперь в секте одна из главных, милая.       Одри хотела бы продолжить слушать еретичку, пускай та и была ей омерзительна, ведь подробности ритуала всё ещё важны для неё. Однако яд, по всей видимости, наконец подействовал и девушка провалилась в глубину сознания.       Что тут скажешь? Совсем не так она представляла собственную смерть. Да, Аннелизе обвела всех вокруг пальца. Но разве могли они в Догме помыслить что она, Инквизитор, убьёт родную дочь? Что все они, пятеро служителей Порядка, хладнокровно положат своих близких на алтарь Зверя? Всё это время они рыскали в тылу врага, хотя сперва нужно было взглянуть на то, что находится у них перед глазами. Стоило признать, что их главная ошибка была в том, что они всё-таки принимали сектантов за людей, а те таковыми, пожалуй, не являлись с момента рождения.       Девушка отдавала культу своё почтение — они составили идеальный план. Подобрали тех, кто точно знал, как замести следы, будучи частью системы. Хотела бы она получить представление об обещанной им Зверем награде. А ещё о том, почему все они были сотрудниками Догмы. Разве не легче было бы использовать обычных смертных?       Рой из вопросов и тревог жужжал в её голове, но стоило ей открыть глаза, как он растворился. То, что мучило её — ушло, боль растаяла, стеснённое злобой сердце обрело кристальную ясность, и с каждым вдохом она освобождалась от мирских забот. Одри оказалась в месте, наполненном светом, в великолепном саду. Ветви склонялись приветственно, и в их движениях не было угрозы, только забота. Птицы пели так, что их звуки проникали прямо в душу.       Она конечно была осведомлена о том, что есть ничтожный шанс попасть на Небеса или в Ад после смерти, но чтобы так сразу в рай — нет, такого с Одри случиться не могло, она понимала, что всего лишь пребывает в галлюциногенном бреду, и наверняка совсем скоро её мозг навсегда отключится.       Она была одета в белое длинное платье с разрезами на бёдрах, края которого украшали тончайшие золотые полоски. На своих ногах она увидела сандалии, коричневыми нитками обвивавшие голени до самого колена.       Солнце ласкало её кожу, ярко-зелёные лепестки деревьев приятно шелестели, словно играли девушке серенаду. — Чудесное место для того, чтобы умереть, — прошептала она, встречая долгожданный покой.       Она могла бы пройти дальше, рассмотреть пространство вокруг, но зачем? Ей и так уже было хорошо и безмятежно на душе, ничего другого она не желала.       Одри опустилась прямо на влажную траву, не боясь испортить платье. Положила голову на колени и стала наблюдать за просторами, расстилавшимися разноцветным ковром. Разнообразные виды растений были раскиданы перед её взором, в нескольких метрах сверкал хрусталём ручеёк. Девушка ещё не успела коснуться его, но точно знала, что он прохладен и что в нём течёт свежая родниковая вода. Возможно, когда ей надоест сидеть на одном месте, она выпьет из него и съест один из персиков, что свисали с перегруженных плодами ветвей.       Неожиданно к её руке приткнулся белый кролик, будто материализовавшийся из воздуха. — Дружок, неужели ты меня совсем не боишься? — засмеялась девушка и осторожно, боясь спугнуть, погладила ластившееся животное по мягчайшей шерсти, а он в ответ доверчиво зажмурился.       Ей казалось, что она касается само́й невидимой ткани покоя, из которой соткан сад, когда сзади послышались тяжёлые шаги. Она обернулась. — Мо́рвен, я потерял тебя, — произнёс Малек, и на лице его отразилось облегчение. — Тебе следовало бы предупреждать меня, когда ты столь надолго покидаешь дом.       Девушка не поняла о чём он говорит, попыталась нахмуриться, задать вопрос, но тело её не слушалось. И на душе её царил такой мир, что физически она не могла испытывать волнение.       На мужчине было длинное до земли одеяние — лёгкое, струящееся, но со строгими складками. Чёрного цвета, переливающееся серебристым отблеском, словно ткань соткана из сумерек. Широкие рукава распадались мягкими волнами, а высокий ворот, охватывающий шею, подчёркивал острые черты лица.       Он опустился на траву рядом с Одри, обнял её одной рукой, прильнув лбом к её плечу. Ей было некомфорно, захотелось сбросить его с себя, но вместо этого она прижалась шеей к его голове. — Прости, никак не привыкну, — ответила она, поразившись собственным словам. И тогда паника всё же накрыла её.       Она задрожала, дёрнулась, практически упав назад, но Малек удержал её. — Тебе опять нездоровится? — Мне нездоровится от того, что... — прошипела она, но замерла на половине фразы.       Её вновь парализовало, впрочем, в глубине души она и не понимала почему на самом деле беспокоится, её ведь ничего не тревожило. Да, Малек явился в её предсмертный сон, да, она не может пошевелиться, но она и в жизни не могла из-за очевидных последствий интоксикации. Возможно, её должно бы напрягать присутствие Синнера, однако ничего кроме лёгкого удивления по отношению к нему она не испытывала. Неужели её симпатия к нему была настолько глубока, что мозг решил избрать его для последних кадров? Ей действительно было сложно поверить в это. — Ты снова бодрствовала? — спросил мужчина, нежно проводя пальцами по её щекам. — Почему не разбудила меня?       Его привычно холодные серые глаза лучились беспокойством и заботой, и девушке лишь оставалось поражаться портретам, которые рисовала её отравленная фантазия. — Зачем? Ты так крепко спал, с моей стороны было бы кощунством тревожить тебя, — продолжало говорить тело Одри.       Малек встал, одним движением подняв девушку за собой, и взял её на руки, прижав к груди. В отличие от воспоминаний из реальной жизни, он был тёплым, почти горячим, и она невольно прикрыла глаза. Ей действительно хотелось уснуть. — Всё кончено, Морвен.       Девушка провалилась в темноту, но на смену Синнеру пришли другие знакомые голоса. — Я понятия не имею почему она никак не сдохнет, я влила ей лошадиную дозу.       Раздался злобный писк Аннелизе. Одри ощутила тяжесть в конечностях, но само наличие чувств не могло её не радовать — каким-то чудом она всё ещё была жива. Сознание возвращалось мучительно, словно ей приходилось вылезать из бездонной ямы. Сначала в нос ударил запах воска, едкий, будто каждая свеча догорала прямо на её коже. Потом она услышала гул голосов, сливающихся в непрерывном бормотании. Это были молитвы, чужие и враждебные, совсем не похожие на стройные песнопения Догмы.       Она дёрнулась и с усилием открыла глаза. Перед ней расплывались силуэты, десятки фигур в длинных чёрных плащах, их лица скрывали капюшоны, а движения были размеренными, одинаковыми, словно у них была одна воля на всех. Среди них она различила знакомые очертания — Аннелизе. Её светлые волосы выбивались из-под капюшона, губы женщины были сжаты в тонкую полосу, а глаза горели ненавистью. Она больше не была покладистой и приветливой, как тогда, когда думала, что проводит с девушкой её последние минуты. В ней не осталось и следа от женщины, которая упоённо и со скорбью рассказывала о своей дочери.       Возле неё кружилось несколько лиц, которые Одри не могла перепутать ни с какими другими: коллеги, близкие жертв — с ними она встречалась в корпусе несколько дней назад. Кто-то из них вскинул голову, и девушка заметила изумление: они ожидали трупа, готовились к безропотной жертве, а вместо этого перед ними была живая Инквизитор, цепляющаяся за свет и пытающаяся понять, почему всё ещё дышит.       Она попробовала вдохнуть глубже — и только тогда осознала, что её тело не свободно. Грубые верёвки впивались в запястья и лодыжки, удерживая её в распятом положении. Древесина под спиной была шершавой, цеплялась о белую ткань костюма. Плечи ломило, дыхание было тяжёлым, каждая секунда казалась вечностью — сколько же времени прошло с того момента, как она потеряла сознание?       Осмотревшись, она поняла, что часовня была ей незнакома. Обычный католический интерьер — каменные стены, простые скамьи, несколько икон в золочёных окладах. Но именно эта обыденность и пугала больше всего. Впервые за долгое время она почувствовала — да, это и есть то место, куда вели все нити, та самая сцена, для которой секта готовила её. Будто здесь, под самой привычной оболочкой, пряталось то, что могло уничтожить весь мир.       Аннелизе торопливо подошла к ней, девушка недоумевала, как никто из них раньше не заметил её отвратительной и неприглядной натуры? Её шаги гулко отдавались по каменному полу, пока она поднималась к кресту. Одри перебрала руками, но верёвки стянули кожу до боли, и каждое незначительное движение отозвалось судорогой.       Пальцы женщины скользнули по её телу бесцеремонно, методично. Она рыскала, как опытный палач, наслаждаясь процессом. Одри дёргалась — вяло, будто добыча, пойманная в силки, и зная, что эти слабые рывки только развлекают её истязателей. Аннелизе провела ладонью по её плечам, задержалась на запястьях, ощупала карманы и ткань, даже проверила туфли. — Ничего... — пробормотала она, но вдруг замерла, наклонилась ещё ближе, и руки её пробрались под ворот белой рубашки Инквизитора. Там, под тканью, прохладой отозвался металл. Аннелизе зловеще ухмыльнулась. — Может быть, дело в этом? — её голос звенел от удовольствия, и она с силой дёрнула. Цепочка затрещала, тонкая кожа на шее Одри содралась, оставив красноватую борозду.       Амулет, тот самый, что ей подарил Микаэль, упал в ладонь женщины. Девушка стиснула зубы, чтобы не выругаться. Было ощущение, будто с неё сорвали не украшение, а защитный слой Порядка. — Как мило, — Аннелизе приподняла артефакт к свету свечей, и тот отозвался слабым блеском на её лице. — Ты, наверное, думала, что эта игрушка убережёт тебя. Трогательно. — Ну ведь уберегла же, — Одри нашла в себе силы, чтобы издевательски улыбнуться.       Женщина демонстративно бросила находку к ногам остальных, словно трофей, доказательство того, что жертва наконец лишена последнего оберега. — Ты должна была сделать это раньше, — подал голос один из еретиков. — Уж извините, что я так торопилась исполнить волю Повелителя, — раздражённо ответила женщина, закатив глаза. — А ты, милочка, даже не представляешь на что подписалась. Тебе достанется сполна за всё, что ты с нами делала. Пускай Повелитель и приказал тебя усыпить, но что поделаешь — так легли карты и теперь мы с тобой вдоволь развлечёмся.       Одри закрыла глаза на секунду, чтобы собрать остатки сил. Слабость от яда ломала её тело, но до души они пока не добрались. Она понимала: если будет молчать, они сами начнут выдавать больше, чем рассчитывают. В её груди билась надежда, она верила, если достаточно потянуть время, то кто-то обязательно придёт за ней, обнаружит её отсутствие, и она уйдёт отсюда живой и с информацией, неважно в каком состоянии — главное продержаться достаточно. — Свечи, плащи — сплошная театральщина. Не слишком для простого убийства? — голос Одри звучал хрипло, но твёрдо, даже с оттенком тщеславия. — Для чего весь этот спектакль? — Чтобы навсегда уничтожить твой жалкий Порядок, дура. Разве не очевидно? — один из капюшонов разразился коротким смешком.       Девушка прищурилась, заставив себя не реагировать на боль от верёвок, сжимающих тело. — А поконкретнее можно? — в её интонации слышалось издевательство. — Или ваши планы ограничиваются пустыми лозунгами? — Ещё не поняла? — другой, более молодой сектант, с фанатичным блеском в глазах, подошёл ближе. — Мощь Зверя сойдёт на землю, как только ритуал завершится. Шепфа падёт, а вы — исчезнете. — Хватит болтовни! — резко оборвала их Аннелизе, в её тоне прорезалась звериная ярость, и песнопения утихли. — Кто хочет заняться Инквизитором? Предлагаю начать с её прелестных ножек.       Одри заметила, как её собственный кинжал — любимый, верный, тот самый, что всегда висел у неё под пиджаком, — оказался в руках женщины. Видимо, она достала его, пока девушка была в отключке. Это был удар, болезненный не меньше верёвок: как будто оторвали кусок от неё самой.       Аннелизе, не спеша, присела и коснулась лезвием кожи внешней части ступни, что была оголена. Там, где пряталась под тонким слоем плоти кость. Холод металла сменился огнём, когда женщина сделала первый надрез. Одри вцепилась зубами в губу, но не издала ни звука. — Какая стойкая, — насмешливо протянул один из мужчин, разглядывая, как струйка алой крови стекает на пол. — Думает, что молчание спасёт её. — Нарисуем Инквизитору печать с двух сторон, уверен, она и её Порядок оценят, — предложил другой, забирая кинжал из рук Аннелизе. Лезвие вошло в правую ступню, прорезая плоть бороздами так медленно, что у Одри затуманилось зрение. Боль была такой концентрированной, но всё же она держалась, только вдыхая глубже, чем никогда прежде. — Что вы получили за все эти жертвы? — каждое слово отдавалось пульсацией в свежих ранах девушки. — Все пять смертей ваших рук дело?       Фанатики переглянулись, и смех снова прокатился по рядам капюшонов. — Калеб уже отошёл на тот свет, бедняга, переборщил с веществами... ну да, мир его праху. Зато мы получили верховные места в секте, — гордо бросил один. — Деньги, власть в земном мире и шанс на бессмертие, — подхватил другой, наслаждаясь каждой буквой. — И да, — закончил тот, что держал её кинжал, вытирая лезвие о её же брюки, оставляя тёмные мазки, — убивали мы их всех с наслаждением. С особым, Гончая.       Одри стиснула зубы сильнее, почти до хруста, сдерживая проклятия, что с ненавистью рвались наружу. — Почему такие вопросы? — Аннелизе склонилась к ней, и её лицо вдруг исказилось в гримасе. — Хочешь присоединиться, милая? Прости, но уже поздновато.       В следующую секунду её руки перехватили нож, и знакомое остриё рывком вонзилось в плоть. Металл прошёл через ступню, пробивая её насквозь, вонзаясь в дерево креста. Боль была ослепляющей, такой невыносимой, что мир провалился во тьму. Каждая клетка тела загудела, как от удара током. Сердце билось с надрывом, воздух не вмещался в лёгкие, и чёрные круги заплясали перед глазами. Девушка впилась ногтями в ладони, прикусила до крови губы.       Одри лишь успела вдохнуть, когда ещё один еретик подошёл и вогнал железо в другую ступню, так же грубо, насквозь, без малейшей жалости. На этот раз приглушённый стон вырвался у неё против воли, и от этого звука сектанты упоённо захохотали. — Ах, вот оно... — Аннелизе хищно усмехнулась. — Милая, у нас впереди вся ночь, а на твоём теле ещё столько интересных мест для узоров.       Инквизитор задыхалась от боли, тяжёлые своды давили своей высотой, чернота вокруг застилала глаза, но она сумела выдавить из себя несколько слов. — Так кто же седьмой? И почему я? Схема... не совпадает... логика рушится. Со мной она не работает. — Логика? — передразнил её кто-то. — Что ты знаешь о логике, подстилка Шепфы?       Их смех снова прокатился по залу, голоса смешались с песнопениями, которые они вновь начали тянуть, на этот раз громче, с каким-то остервенением, захлёбываясь в собственной экстазной ярости. Одри чувствовала, как тьма оплетает её сознание, и лишь чудом она удерживала себя от провала в небытие. — Давайте-ка сменим область, — один из капюшонов, с мерзким оживлением, протянул руку к её груди.       И в этот миг всё изменилось. Словно тонкая вуаль вдруг поднялся лёгкий дым, тошнотворный узнаваемый запах забился в нос, и затем возник он — огонь. Фигуры еретиков одна за другой вспыхивали, будто кто-то поджигал их изнутри. Аннелизе и остальные кричали, выли, катались по полу, но пламя не отпускало. Они вопрошали: «За что?». Но ответа не последовало.       Одри сперва решила, что это новая галлюцинация, очередная ловушка сознания, вызванная болью и слабостью после отравления. Но аромат жжёной плоти был слишком явным. Она ощущала его горечь на языке, он въедался в волосы и кожу. Это было реальностью, они горели — все, без исключения.       В этот момент из-за её спины, словно поднялся из Ада, показался Синнер. Он стоял там, как будто всё это время наблюдал за ней. Он был слишком красив сейчас, невозможно красив — высокий, бледный, с отрешённым лицом, и на фоне ревущего огня его фигура была неким подобием демона, которого сама смерть выплюнула в этот мир. Пламя вычерчивало его силуэт, выделяя резкие линии скул и подбородка, и Одри поймала себя на том, что не может отвести взгляд: он был воплощением ужаса и чуда одновременно. — М... Малек... как... что ты?.. — её голос сорвался на хрип. — Потом, Одри, — бросил он резко, сухо.       Спасена. Она спасена. Мысль ворвалась в голову, обрушилась, наполнила тело. Совсем не его она ждала, совсем не он должен был оказаться здесь — но был именно он. Малек. И от этой нелепой, невозможной реальности сердце билось так яростно, что казалось, оно само разорвёт путы. И как же она была рада видеть его.       Его пальцы двигались быстро, методично: сначала он развязал её руки, затем ноги, освобождая пробитые, залитые кровью ступни. Узлы падали, верёвки свисали, а она чувствовала, что силы покидают её. Когда последняя петля ослабла, колени предательски подогнулись, и она рухнула бы, если бы он не поймал её. На мгновение Одри встретилась с его взглядом — она готова была поклясться, что обычно белёсые, прозрачные глаза Синнера полыхали сейчас чёрным огнём. В них не было света, было что-то бездонное и страшное.       Малек держал её крепко, в холодных объятиях. Провиснув, Одри судорожно схватила свои туфли — странный жест, будто привитая отцом привычка не раскидывать личные вещи, — в этот раз она не сопротивлялась, когда он поднял её на руки.       Часовня уже горела целиком, стоны утихли, огонь гудел в стенах, словно в огромной печи, срывал с потолка балки, пожирал иконы. Пламя билось о витражи, выплёвывая наружу огненные брызги, подобно чудовищу. Воздух внутри был обжигающим, каждая частица пахла гарью, раскалённым деревом и человеческой плотью.       Синнер вынес её из полыхающего здания, сквозь языки огня, через раскрытую пасть дьявола, и не дрогнул. Его лицо застыло, глаза зияли пустотой, будто его здесь не было вовсе.       А Одри лишь успела подумать: ещё недавно я видела это во сне, и в нём он был тёплым, живым. Но это был мираж. В жизни Малек настоящий айсберг.       Он шёл уверенно, его пальцы впивались в её кожу так сильно, что оставляли следы, словно он нёс не человека, а трофей, который никому не отдаст. Она чувствовала, как кровь с её раненых ступней пропитывает его одежду, оставляя на чёрной ткани тёмные пятна. И это, отдавая безумием, радовало её — он теперь отмечен ею, помечен её болью. Впрочем, после всего она могла позволить себе сойти с ума.       Влажная тьма ночи окутала их, свежий воздух ударил в лёгкие, и у Одри закружилась голова от резкой перемены.       Чёрный кабриолет Синнера ждал неподалёку, словно и вправду был частью его тени. Малек не заботился о салоне, не щадил кожу, стоившую целое состояние: он открыл дверь, и одним движением, почти небрежным, засунул кровоточащую Одри внутрь, будто лёгкую вещь. Тело девушки дрожало, она вжалась в кресло, откинулась на прохладную обивку, и только тогда поняла, что пульс её замедлился. Внутри было глухо, мир остался снаружи, а рядом только он — Малек.       Она удивлялась тому, как близко была к краю: один шаг — и стала бы частью ритуала, жертвой, принесённой в угоду чужому божеству. Именно Аннелизе привела её к этому кресту, именно та нежная, заплаканная женщина оказалась проводником в пасть к Зверю. И вопреки всему спас её не свет, не Догма, не молитвы, а Малек. Только на этот раз это было не так, как в квартире еретика: его присутствие больше не вызывало страха — оно смешивалось с чем-то обжигающе противоречивым, заставляя её теряться в собственных чувствах.       Он устроился за рулём, завёл двигатель, и машина сорвалась с места. Шины утонули в песке, впереди тянулась узкая лесная дорога без намёка на асфальт. Одри успела бросить последний взгляд назад: часовня горела так ярко, что освещала всю округу, точно дьявольская рождественская ёлка. И всё же в этот миг её глаза снова вернулись к нему.       Он сидел рядом, мрачный, с нахмуренными бровями. Одри нахмурилась в ответ и почувствовала, как к ней возвращаются первые ясные мысли — не мысли жертвы, а мысли Инквизитора.       Зачем он здесь? Он же говорил, что уедет. Почему вернулся?       По обыкновению долго она не продержалась, и когда за окном осталась лишь темнота, её голос нарушил тишину. — Ты всегда появляешься следом за пламенем, — прошептала она осторожно, почти уверенная, что он усмехнётся. — Не думаешь, что дело в тебе? — отозвался он не сразу, глухо, с каким-то злым надломом в голосе. — Возможно, — её губы тронула хрупкая улыбка. — Ведь ты спасаешь меня уже во второй раз, но я не привыкла быть дамой в беде, знаешь ли.       Он не ответил, только сжал руль крепче. Внутри машины вновь нарастала тяжёлая тишина, и будто сам лес прижался к стёклам, подначивая говорить, желая услышать их. Несколько минут они ехали в напряжённом молчании, пока он наконец вымученно не произнёс: — Ты загадка, Одри. — Мне казалось, я для тебя открытая книга, — она повернула голову и чуть прищурилась.       Его губы дрогнули, но улыбкой это нельзя было назвать. — Не больше, чем я для тебя. — Как ты меня нашёл? — девушка решила соскользнуть с опасной темы, пока мысли не увели её туда, куда не хотелось. — Я следил за Аннелизе, — лениво бросил Малек. — Мамаша мне сразу показалась подозрительной.       Одри кольнула острая, почти унизительная ревность. Он заметил то, чего не увидела она. Она, Инквизитор. Она, чья работа — распознавать ложь. Никто в корпусе не заподозрил Аннелизе. Никто, кроме него. — Следил? — её голос стал жёстким. — Она перенесла меня через портал.       Уголки его губ дрогнули, но не в усмешке — скорее невротично. Он явно не ожидал этого услышать. — А ты говорил, что уезжаешь, — напомнила она. — Пришлось задержаться. И я установил на её телефон маячок. Так, на всякий случай. — Придётся подтвердить это, — буркнула Одри. — Моего присутствия недостаточно? — Малек повернул голову, и ухмылка заиграла в полумраке салона. — Нет, — отрезала она. — Смотри, — Малек вытащил смартфон, развернул экран. На нём мигал застывший сигнал в истории приложения. Самого телефона уже не существовало — он расплавился в огне вместе с хозяйкой. — Значит мы в нескольких часах езды от города. Когда успел? — нахмурилась девушка. — Было время, — уклончиво прошептал он, словно это вовсе не требовало объяснений. — Почему они вспыхнули, как думаешь? — Полагаю, из-за моего появления, — равнодушно заметил Синнер. — Зверь понял, что ты выживешь и пошлёшь туда Исполнителей, а может быть они уже были вместе со мной. В любом случае он не стал рисковать и решил убрать тех, кто слишком много знает. — Исполнители... — Одри расправила плечи. — Точно, надо их вызвать. — Я уже вызвал, — сказал Малек, будто речь шла о чём-то незначительном.       Она вскинула на него глаза. — Как много ты успеваешь. Ты сказал им, что еретики похитили меня? — Нет, только отправил координаты, иначе бы Микаэль привёл туда армию. — Хорошо, и не говори, это подождёт до утра, — она устало поелозила в кресле. — Я хочу переночевать сегодня дома. Они, конечно, уже наверняка ищут меня и сложили один плюс один, может быть даже отправили кого-то в мою квартиру, но я с этим сама разберусь.       Малек хмыкнул и усмехнулся уголком рта. — Как пожелаешь. — У меня ещё есть вопросы, — Одри потёрла шею, разминая мышцы, но на самом деле это был отвлекающий манёвр — она из последних сил приказывала себе сохранять бдительность, помня о том, какие эмоции вызвал у неё Синнер при первой встрече. Сейчас же, после чудесного спасения, она готова была расплавиться рядом с ним, хотя он смотрелся непривычно отстранённым. — Я не сомневался, — кивнул мужчина, не отрывая взгляда от дороги. — Ты установил маячок, но почему-то поехал за сигналом. Почему? — Зашёл к тебе в комнату в корпусе. — Мне казалось, мы уже попрощались, — она прищурилась. — Хотел спросить у тебя насчёт Книги, — он чуть улыбнулся краем губ. — Мне стало известно, что сегодня обнаружили страницу. — Интересно, откуда, — задумчиво протянула она, но отмахнулась. — Ладно, это потом. Что дальше? — Дальше я увидел твоих мёртвых стражей и понял, что Аннелизе тоже исчезла. Решил отправиться за ней. — И никому ничего не сказал? — Какой смысл? — в его голосе мелькнула насмешка. — Я работаю в одиночку. — А если бы я пострадала? — её тон сорвался на полушёпот. — Ты и пострадала, дорогая, — он тяжело выдохнул, так, как будто его заботила её судьба.       Она стиснула зубы, пытаясь не показать, как эта фраза отозвалась в ней. — А как же твоя секта? Моё спасение не повлияет на твоё место в ней? — Да, возможно, у меня будут проблемы, — он пожал плечами легко, словно это не имело значения. — Зверь наверняка окрестит меня предателем среди последователей, но оно того стоило.       Одри уставилась на него с каким-то новым чувством. Впервые она увидела не только маску и ухмылку. Впервые сквозь хищный оскал проступил человек. Не приспешник тьмы, не соблазнитель, не враг — а существо с умом, с волей, с выбором, который он сам сделал. В её груди расцветал букет эмоций: страх, благодарность, злость, восхищение — всё смешалось в такой буре, что удержать её казалось невозможным. Остатки адреналина били по венам, и она решилась дать этому выход.       Плевать. Даже если он попытается использовать это позже — моя репутация переживёт. Малое падение для большого облегчения. — Малек... подожди. Останови машину, — тихо произнесла она, и сама удивилась решимости в своём голосе.       Он мгновенно напрягся, взгляд стал сосредоточенным. Резко свернул к обочине, заглушил двигатель. — Что случилось? — Твоё предложение... оно ещё в силе? — она ощущала, как часто бьётся сердце, но не отвела взгляда. — Я могу быть уверена, что об этом никто не узнает? И что ты остановишься, если в следующий раз я скажу тебе нет?       Он замолчал на секунду, всматриваясь в неё пристально, будто проверяя серьёзность её слов. Затем выдохнул и скользнул взглядом по её ногам. Кровь ещё стекала по капле, пачкая всё вокруг, но он, кажется, предпочёл не обращать внимания на неё. В этом было что-то пугающе честное: он не собирался делать вид, что благороден, он не посоветует ей ещё подумать или выбрать более подходящее время. Он просто примет её такой, какой она была сейчас — израненной, упрямой, обезумевшей. И Одри вдруг поняла, что ей нравится эта черта в нём. — Конечно, дорогая. Мой ответ да на все три твоих вопроса, — голос его был удивительно мягок, но в глазах полыхал дьявольский огонь. Он сразу понял, о чём идёт речь. — Я сделаю с тобой только то, о чём ты меня попросишь.       Его губы тронула медленная улыбка и это было первое мгновение за ночь, когда он выглядел по-настоящему довольным.       Пожалев, что не была одета в ĸоротĸую юбку, ĸоторую сейчас можно было бы легĸо задрать, она, словно сорвавшись с цепи, торопливо расправилась с пуговицами и молнией на своих брюках, не заботясь о красоте жеста. Эмоции душили её, тело дрожало от нетерпения, разум раскалился добела. Всё происходило стремительно, будто промедление стало бы самым скверным из грехов. Когда она на руках перебралась к нему на колени, её движения были неуклюжими: кровь с ран оставляла пятна, дыхание сбивалось, ткань трещала, но Одри было плевать.       Она впервые позволила себе не думать о том, как выглядит со стороны. Потерялась в ощущениях, когда холодные пальцы Малека уверенно сжали её обнажённые бёдра, и этот контраст — жар её кожи и его ледяные прикосновения — вызывал трепет в каждом нерве.       Разделавшись с ремнём и штанами Синнера столь же буйно под его сардоничесĸую ухмылĸу, попадавшую в поле её зрения, Одри убедилась, что он не преуменьшал, ĸогда говорил, что хочет овладеть ей.       На миг она замерла, испугавшись себя. Происходило то, чего она ожидала — рядом с беспринципным Малеком она сама теряла контроль, заражалась его своеволием. Но он усмехнулся, подхватил её, и она ощутила на своей пояснице его ладонь, ĸоторая проникла под блузĸу — в этом движении не было ни тени сомнения. Словно он считал её мысли и говорил в обратную: поздно отступать, дорогая. И тогда она приказала себе отключить голову, забыть про Догму, Порядок и устав.       Я хочу этого. Дьявол бы тебя побрал, Малек!       Она не стала терять времени на прелюдии — ни одна из сторон этого не хотела. Девушка обхватила плечи, обтянутые чёрной рубашкой, приподнялась и затем резĸо опустилась, ощутив, ĸаĸ одним рваным движением член мужчины оказался внутри неё, заполнил её полностью, заставив её сжаться вокруг него. Он тяжело втянул воздух сквозь зубы, а рот Одри открылся, вопрошая, и с её широко распахнутых губ сорвался смелый стон. Она уловила, как на виске Малека вздулась вена, на его лице отразилась голодная жестокость, а пальцы вцепились в её тонкую талию.       Он начал вбиваться в неё грубо, так, будто пытался затолкать обратно всё то, что уже вывалилось из неё наружу: скрытую боль, саднящую усталость, угасающую веру. Движения его бёдер были резкими и настойчивыми, и она видела, как напрягаются мышцы его живота, когда он проникал в неё. Он метил, заявлял права, как Зверь, который не желал ни с кем делить жертву.       Она подавалась к нему — жадно, не обращая внимания на боль в ногах, на то, что тёплая кровь всё ещё лилась из хрупких сосудов. Это, напротив, добавляло ощущениям остроты: вся реальность была сведена к её плоти, где Малек вонзался в неё, к бешеному биению сердец и хрипам, заполнявшим салон. Одри хотела быть здесь, хотела желать его, хотела выжечь в своей памяти этот момент — самый первый по-настоящему неосторожный и сумасшедший. В мире остались только она и он, две бездны и одна точка соприкосновения, и этот контур мира пульсировал, становясь уже, чернее, и казалось, будто всё вокруг них потеряло смысл, уступая место этой необходимой близости.       Она отдавалась ему снова и снова, всё ещё внутренне сопротивляясь, но сопротивление тут же обращалось в захлёстывающее желание. Её ступни скользили по обивке кресла, и это почти не причиняло дискомфорта — он весь сгорел в огне возбуждения.       Их движения были неистовыми и отчаянными, словно у двух животных в период течки самки. Пот блестел на их коже, подчёркивая изгибы тел, а их глаза были полны необузданного голода. Не желая замедляться, вместе они сливались в размытое пятно из переплетённых конечностей.       Ударяясь поясницей о край руля, Одри прижалась к Малеку ближе, отвела руку и схватилась за его тёмные волосы, рванула пряди, заставив его запрокинуть голову. Он ответил, хрипло рассмеявшись и с силой толкнув её на себя. Его член вошёл до упора, разрывая её изнутри. Было больно — и в этой пытке заключалось такое облегчение, что девушка не сдерживала криков.       Нарастив темп, они двигались навстречу друг другу, и, выгнувшись дугой, Одри оказалась выше чем следовало, ударяясь затылком о тканевую ĸрышу ĸабриолета. Впрочем, её собственная тоже улетела рядом с Малеком. Обрывки отравленного видения, в котором был он, переплетались с реальностью, и она лишалась последних доводов рассудка. — Чёртова дурацкая машина, — прошипела девушка. — Просто она предназначена для другого, моя праведная.       Синнер по-хищному захохотал, щёлкнул какой-то кнопкой, и сиденье резко откинулось назад. Одри упала на его грудь, но быть придавленной ĸ нему ĸазалось на удивление правильно. — Таĸ-то... лучше, — гортанно простонала она, не останавливаясь. — А я ведь предлагал стол в твоём офисе.       Выпрямившись, теперь она прогнулась в пояснице и ощутила Малеĸа глубоко внутри себя. Её тело извивалось и дрожало от удовольствия, глаза закрылись в экстазе. — И всё же я был прав на счёт тебя, — прошипел он, направляя её бёдра. — Заткнись, — она наĸрыла ладонью его рот и почувствовала под ней его ухмылĸу. — Как же я мечтала о том, что однажды заставлю тебя умолкнуть.       В ĸачестве безмолвного ответа Синнер взялся за ворот её рубашки и с исступлением дёрнул его. Пуговицы разлетелись по салону, отĸрывая потемневшим глазам мужчины затянутую в белое бельё грудь и плоский живот Одри. Сжимая одной рукой её ногу, другой он провёл по её телу от низа живота к горлу, собирая ĸапли пота, и, схватившись за её шею, сжал горло, заставив перейти со стонов на хрипы. Тогда девушка лишь сильнее припечатала свои пальцы к его лицу, не давая ему издать ни звука, и усĸорилась, побуждая ĸорпус машины дрожать от движений.       Стёкла кабриолета запотели, у Одри было такое чувство, словно её силой погрузили в кипящее жерло вулкана, но, вопреки всему, ей казалось, что это пламя очищает. Оно смывало с её кожи липкий след рук сектантов, и походило на священный огонь, в котором она могла бы сгореть целиком, чтобы возродиться обновлённой. Она жаждала нырнуть в него с головой, раствориться, пока от её тела не отвалятся последние следы прикосновений еретиков вместе с плотью.       Сквозь прикрытые веки она видела его лицо — Малек не сводил с неё взгляда. Он подмечал каждое движение её бёдер, каждое искажение её дыхания, каждую гримасу боли или наслаждения, будто хотел просверлить её глазами насквозь, дойти туда, куда не добираются прикосновения.       Его движения были невозможны в своей точности. Он будто знал её лучше, чем она сама: когда нужно ускориться, чтобы разорвать её изнутри, когда замедлиться до изводящей пытки, когда дразняще замереть, вынуждая её саму рвануться навстречу. Он управлял её телом, будто оно давно принадлежало ему, и эта власть была сладкой, потому что она сама позволяла ему делать это с собой.       Долгие недели провалов обернулись тем, что Одри сейчас было так невыносимо хорошо, что внутри неё поднималась кощунственная благодарность: спасибо еретикам за то, что приволокли на свой ритуал, что она оказалась на волоске от смерти. Потому что иначе этого бы не было, не было бы его. И от этих мыслей с каждой секундой ей становилось всё страшнее. Она чувствовала себя невероятно, настолько, что разум подсовывал нелепые образы — вот сейчас Малек оттолкнёт её, выбросит наружу, оставив разгорячённой посреди тёмного леса. Или — где-то в углу салона скрытая камера, которая пишет всё это, и завтра запись разлетится по Догме, а её имя будет втоптано в грязь. Ведь такого с ней ещё не бывало, так не должно быть — не может быть с другим человеком настолько правильно и светло.       Раньше она испытывала нечто подобное только в момент, когда вершила дела во славу Церкви Великого Порядка — когда чувствовала, что её тело и душа служат чему-то большему, чем она сама. Но разве может быть грехом то, что творил с ней Малек сейчас, если её плоть и дух отзывались этим божественным наслаждением? Разве может тьма дарить такие чувства?       Малек уловил её дрейфующие мысли — то, как она начала ускользать внутрь себя, уходить в свои опасные размышления, вместо того чтобы быть здесь, в его руках. Его ладонь на её горле сомкнулась на нежной коже с такой силой, что у Одри перехватило дыхание. Она резко дёрнулась, распахнув веки, а он, потянув её за шею на себя, едва не заставил её лбом удариться об его лоб. Он приказывал, чтобы она смотрела прямо в его прозрачные глаза, из которых в этот миг пробивалась тьма, давал ей понять, что сам хочет довести её до финала, и она подчинилась, теперь не просто закрывая ему рот, а опираясь на него.       Он ускорился — неистово, беспощадно, будто хотел поглотить её, а затем расщепить на атомы. Одри задохнулась от яростного напора, её сознание плавилось, а в теле объединялись космические вихри боли и восторга, божественного ужаса и доисторической, животной страсти. В другой раз, при других обстоятельствах, она бы сочла всё это насилием — Малек брал из неё всё, что мог, словно хотел оставить после себя пустую оболочку. Но сейчас ей было всё равно, она подчинялась его воле, принимая его внутри себя, и удивлялась, с какой покорностью позволяла ему вести, хотя сама была сверху.       Их поза была изломанной, девушка поднималась и опускалась, подскакивала вверх, а затем снова насаживалась, почти повисшая на мужчине, с удавкой на шее из его пальцев, издающая затяжные хрипы прямо в его кожу — он управлял её дыханием, а вместе с ним и пульсом. Но именно так, лицом к лицу, в оковах его взгляда, Одри почувствовала, что находится на грани, ещё несколько толчков — и она достигнет пика. Тело будто двигалось отдельно от неё, подалось бёдрами вверх-вниз несколько раз с такой силой, что девушке показалось, что ещё немного и она получит перелом. Она сжалась, зарычала, и полностью вытащив Малека из себя, а затем по-новой позволив его члену проникнуть внутрь, добилась разрядки. Её тело сплющилось — ноги задрожали, руки сжали его губы. Ей не хватало кислорода, не хватало силы вдохнуть, и на миг показалось, что она сейчас растворится — исчезнет, как мираж, в котором они были вместе.       Спустя мгновение она почувствовала, как его тело напряглось следом, несколько волн быстрой дрожи прошли сквозь неё, его мышцы окаменели, и его глухой, рваный стон, задушенный её же собственными пальцами, вырвался наружу. Его ладони вцепились в её шею так, словно он решил свернуть её подобно сухой палке, но если бы Одри была сейчас способна думать, она бы пожалела, что всё закончилось — что эта безумная вершина позади.       Малек и сам не спешил её отпускать, его хватка ослабляла постепенно, превращаясь из удавки в ласку. Пульс в их висках стихал, дыхание возвращалось, дрожь уходила из ног. Но он не вышел, оставаясь внутри неё, как и она сама того желала.       Сил у Одри больше не было, она опустила руки, соскользнув ими с его лица, и всем телом рухнула на его грудь, полностью отдаваясь его опоре. Он глубоко вдохнул запах её волос, притянул к себе ещё ближе и обнял так, словно собирался удержать навсегда. Его ладонь мягко опустилась на её голову, другой рукой он начал медленно растирать ей спину в области лопаток.       В голове девушки не осталось ничего: ни долга, ни вопросов. Были только они двое и тихая, сладкая пульсация между их телами. Малек молчал, не нарушая этот зыбкий покой, и это молчание было прекрасным.       Уткнувшись носом в его ключицу, Одри вдыхала запах его рубашки — терпкий, въевшийся аромат хвои, вперемешку с горечью табака. Она поймала себя на странном желании: ей хотелось, чтобы этот запах забился в её лёгкие, вытеснив всё постороннее. Она слушала ровный стук сердца Малека — сначала стремительный, но понемногу замедляющийся, как и её собственный.       Вскоре их дыхание окончательно выровнялось, тела начали остывать, но его ладонь всё ещё покоилась на её голове, лениво скользя по волосам. Ей казалось, что никогда прежде она не ощущала такой абсурдной защищённости — и оттого внутри поднимался протест. Разве может она, Инквизитор, чувствовать себя в безопасности рядом с... таким, как он?       Мысли возвращались постепенно, одна за другой, и вместе с ними эйфория таяла. Ей всегда было хорошо после секса — она испытывала чистое, физическое облегчение. Но сейчас... она не припоминала, когда в последний раз позволяла себе так отключаться. И это, вместо привычного удовлетворения, призывало резкий прилив смущения, вперемешку со жгучим недовольством собственной слабостью.       Что я натворила? Как оказалась в его руках? Это всё на самом деле произошло?       Одри выпрямилась, отстранилась от тела Синнера, словно опомнившись. Соскользнув с его коленей, она почти болезненно ощутила пустоту внутри себя, и этот контраст был слишком явным. Перебравшись на своё кресло, она подтянула ноги к груди, обхватила их руками, будто хотела закрыться от него, спрятаться. Между бёдер предательски потекло несколько капель, впитавшихся в жалкие остатки её брюк.       Она осмотрела себя и ужаснулась: на лодыжках болтались обрывки ткани, вместе с тонкой полоской светлого белья, на рубашке не уцелела ни одна пуговица, шею саднило при каждом движении после стальной хватки Малека, одна серьга потерялась.       Бардак. Полный бардак. Что теперь? Сделать вид, что ничего не произошло? Потребовать забыть об этом? Или вытрясти из него клятву о том, что он будет молчать?       Украдкой девушка изучила Синнера. Он уже вернул кресло в исходное положение, подтянул ремень, поправил брюки, расправил рубашку. Словом — выглядел прилично, так, будто ничего особенного и не случилось. Только его брови были сведены, губы сжаты в тонкую линию — он нахмурился, задумчиво смотря вперёд. Но стоило ему заметить, что Одри следит за ним, как на его губах тут же расползлась знакомая до боли ухмылка, столько раз доводившая её до бешенства. — Мне доставляет искреннее удовольствие видеть тебя такой. Я догадывался, что эта часть тебя скрывается где-то внутри. — Исключительная проницательность, ничего не скажешь, — фыркнула Одри, закатив глаза и отвернувшись к тёмному лесу за окном. — Женщины у власти всегда хороши в постели, — протянул он лениво, как будто высказывал простое наблюдение, а не издевался. — И много ты таких перепробовал? — в груди неприятно кольнуло, хотя голос прозвучал холодно. — Не было ни одной лучше тебя. — Ну это уже неприкрытая лесть, знаешь ли, — нахмурилась она.       Он склонился ближе, и на секунду ей показалось, что он коснётся её губ своими. Внутри что-то дрогнуло, но вместо поцелуя он лишь прошептал, почти касаясь дыханием её щеки: — У меня нет причин, чтобы врать тебе об этом, дорогая.       И вот именно таким, как он, женщины почему-то особенно хотели довериться. Но к счастью, разум Одри ещё не покинул поле боя окончательно. — Снимай рубашку, — ровно бросила она, не отрывая взгляда от темноты за окном. — Уже соскучилась? Я только за, моя праведная, — хмыкнул он, и уголки его губ снова поползли вверх. — Я пойду в ней домой. — Жаль. Но к нашей общей радости я терпелив и способен дождаться следующего раза, — он перевёл глаза на обрывки её одежды, валяющиеся у её ног. — Однако не беспокойся, голой я тебя на улицу не выпущу. У меня есть кое-что. — Я не буду надевать чужие тряпки, оставшиеся от твоих пассий. — У меня нет привычки возить с собой женские вещи. — Тогда ближе к делу.       Малек потянулся к заднему сиденью, достал спортивную кожаную сумку и извлёк оттуда чёрную футболку и широкие шорты — очевидно, свои. — Не по размеру, но достаточно, чтобы дойти до квартиры и прикрыть срам, — ухмыльнулся он, подавая комплект. — Допустим, — процедила Одри и почти выхватила вещи у него из рук.       Стягивая остатки брюк, она поймала на себе его демонстративный взгляд. Малек ни капли не стеснялся: пожирал её глазами, не упуская ни одного движения. Ей было невыносимо неловко, но сказать ему «отвернись» после всего, что уже произошло, было бы просто глупо.       Сжавшись, она нацепила шорты прямо на голое тело, затем сбросила остатки блузки и осталась в бюстгальтере. Расправив на коленях футболку, натянула её поверх, и запах Малека мгновенно окутал её с ног до головы. Дерзкий, терпкий, уже узнаваемый аромат, который вонзался в память.       Что-то затрепетало в её груди, и она втянула носом глубже, чем следовало. Если бы она не знала, как пахнут небеса, то решила бы, что они пахнут Малеком.       С трудом игнорируя его взгляд, Одри отвернулась и наклонилась к боковому зеркалу. Поправила волосы, пригладила выбившиеся пряди, взглянула на себя со стороны — и не удержавшись, хрипло и невротично рассмеялась. — Представляешь, спортивный костюм, пробитые ноги и шпильки — вот так я пойду домой. Похоже, мне повезло, что сейчас так поздно. Есть шанс, что никого не встречу и не опозорюсь. — Тебя это волнует? — его голос прозвучал с привычной насмешкой. — Не то чтобы, но да. Скажу тебе по опыту — окровавленный костюм было бы легче спрятать, — признала она, чуть пожав плечами. — Вроде бы когда-то ты говорила мне, что это вполне естественно. Разве другие люди не занимаются сексом? — Да, но при этом они не выглядят, как животные, сбежавшие из зоопарка. И не разгуливают так по улицам. Во всяком случае, я подобного не замечала. — Ты не туда смотришь. — Ну хорошо, что хоть ты смотришь куда нужно. — Не выпускай иголки, дорогая. Мне хочется, чтобы ты немного расслабилась, — его голос стал мягче, почти искренним, и именно это в нём раздражало Одри сильнее всего.       Она знала, что ещё пожалеет о сказанном и Малек наверняка воспользуется её же словами, чтобы поддеть её после. Но мысли о недавнем между ними были куда опаснее, и она выбрала плохую тему лишь бы не оставаться наедине с собой. — Ты сам прекрасно понимаешь, что подумают о женщине, которая возвращается домой ночью в таком виде. В обществе подобное поведение порицается, причём с последствиями. — Плевать на общество, — безразлично бросил он. — К тому же я Инквизитор, Малек. — И? Может, тогда лучше было сразу податься в монахини? Хотя за закрытыми дверями они вытворяют такое, что тебе и не снилось. — Откуда тебе известно? С ними ты тоже спал?       В ответ он только ухмыльнулся, прищурив глаза, а она почувствовала, как тысячи и тысячи раз жалеет обо всём, что произошло в этой машине. — Отвратительно, Малек. Надеюсь, ты ничем не болеешь. Впрочем, чего ещё можно ожидать от такого, как ты, — слова её были полны презрения, и по резкой перемене в его лице она сразу поняла, что ему они не понравились. — Дорогая, — его интонация отдавала пренебрежением, — в отличие от тебя, я не стыжусь своих желаний. Я не борюсь с ними, бесконечно прикрывая слабость красивыми словами о Порядке. — Теперь я ещё и слабая? — её смех прозвучал натянуто, но звонко. — Мне так жаль, что разочаровываю тебя, что не кидаюсь на первого встречного, как дикарка. Завтра же приглашу толпу в свою постель и позову тебя посмотреть со стороны, раз тебе это так понравится.       Девушка по-настоящему взбесилась, так что на миг ей даже показалось — она и вправду готова воплотить в жизнь свою колючую реплику только ради того, чтобы утереть Малеĸу нос. Но её слова подействовали иначе, чем она рассчитывала: мужчина нахмурился и резко посмотрел на неё, взгляд обжёг сильнее пламени часовни. — Нет, мне это не понравится, — отрезал он раздражённо.       Конечно, ведь ты собственник. Полный комплект нарциссического психопата. Но не думай, что заполучил эксклюзивные права на меня. — Тогда закрой свой рот и отвези меня домой, пока я не вышла из твоей крохотной тачки и не поймала попутку, — выплюнула она.       Фраза про автомобиль была явным перебором. Одри сама знала — ей нравилась эта машина. Особенно теперь, после всего, что в ней произошло. Да и попутку в этом лесу она, конечно, не поймала бы, но слова вылетели без её ведома.       Малеĸ, похоже, удивился такому внезапному приступу её ярости. Его взгляд метнулся по ней сверху донизу, словно что-то взвешивая, и он молча отвернулся, заводя двигатель.       Они съехали с обочины, Одри вдруг с неожиданной тоской отметила, что ей жаль прощаться с этим местом внезапной парковки, которое на пару мгновений стало центром её вселенной.       Кабриолет набрал скорость, плавно скользя по ночной дороге. Синнер наполовину опустил стекло, впуская внутрь поток свежего воздуха. Он хлестнул в салон холодом, смешавшись с теплом тел. Мужчина достал из боковой панели пачку сигарет, привычным движением взял одну в рот и щёлкнул зажигалкой, валявшейся возле коробки передач.       Ещё одна ошибка в копилку, но хуже уже не будет.       Одри нагнулась вбок, распласталась на его коленях и выхватила из дверцы брошенную пачку. Прикосновений к Малеку хотелось бы избежать, но просить его о чём-то сейчас ей не позволяла гордость. Она не видела его лица в этот момент, но могла поклясться, что он ухмыляется.       Не поднимая глаз, она приоткрыла своё окно, локтём облокотилась на него, уткнувшись лбом в ладонь. Сигарета удобно и знакомо легла между пальцев, и, чиркнув огнём, она вдохнула в себя дым. Крепкий никотин тут же проник в тело, отозвавшись сладкой горечью во рту.       Она прикрыла веки, выпуская облако табака в ночь. Голоса, что до этого терзали её голову — оборвались, мысли разлетелись в разные стороны, и остался только тугой клубок где-то внизу живота, но Одри справлялась и с ним, делая каждую затяжку глубже предыдущей.       Несомненное преимущество Малека заключалось в том, что рядом с ним можно было забыть о правилах и не бояться осуждения. Он, скорее, осудил бы за обратное — за то, что она жила по ним. Но теперь, когда к ней вернулась трезвость, Одри ясно понимала: с таким человеком можно падать в бездну, испытывать яркие вспышки, но если говорить серьёзно, то в её жизни ему отводилось лишь место тяжёлой груды камней, которая потянет вниз, стоит только приблизиться.       Он добивался своего через разрушение, Одри же была дитя Порядка, и даже когда приходилось ломать — это происходило в первую очередь ради Шепфы. Что может быть ценнее стабильности, когда именно ты стоишь на вершине? Да, там порой слишком тихо и одиноко, но зато кошмары почти не беспокоят, как и большая часть тревог, от которых страдают обычные люди.       Синнер чувствовал ярче, чем она, его жизнь была насыщеннее, он знал и видел многое. Он принадлежал к тем, кто верит, будто сам вершит собственную судьбу. Хотела бы Одри быть похожей на него? Нет, нисколько. Она видела, как такие, как он, заканчивают в канавах безымянными телами. Как быстро сгорает их пламя, едва успев вспыхнуть пожаром. Её не манил этот фейерверк. Ей ближе был тихий, послушный огонь газовой лампы, заключённый в стеклянные стенки. Он не вырывается наружу, но при этом верно освещает и согревает. И зачем сознательно отказываться от такого? Нужно быть глупцом, чтобы променять его на хаос.       Поток её мыслей оборвался, когда Малек вторгся в её пространство. Его ладонь легла на обнажённую поверхность её бедра. Его сигарета уже догорела, и теперь свободные пальцы, холодные и уверенные, начали чертить на её коже невидимые узоры. Он то мягко сжимал её колено, то разжимал, словно проверяя, как далеко она позволит ему зайти.       Девушка отвлеклась от своего никотина и удивлённо перевела взгляд на Малека. Он сидел с такой безупречной маской равнодушия, что можно было бы подумать, что ничего не происходит. Его глаза оставались прикованными к дороге, лицо неподвижным, словно всё, что касалось её кожи, не имело к нему никакого отношения.       Одри должна бы была сбросить эту наглую ладонь, но пальцы будто приросли к её колену. Она не сделала ничего — лишь глубоко затянулась в последний раз и выкинула окурок в окно. Хватит, на сегодня с неё достаточно. Закрыв глаза, она позволила себе расслабиться.       Дорога пролетела для неё незаметно. Она то и дело проваливалась в вязкие мысли, и перед глазами сменялись образы: страница из Книги, лицо Аннелизе, обугленные тела еретиков, — и Малек, его голос, его прикосновения, его присутствие внутри неё. Одри то пыталась выкинуть это из головы, то наоборот цеплялась за воспоминания.       Когда машина плавно замерла у дома Инквизитора, мужчина убрал руку с её колена — и сердце её предательски дрогнуло. Ей отчаянно захотелось вернуть эту ладонь обратно, пусть бы даже силой. Сегодня ночью она бы предпочла пребывать в его объятиях, спрятаться от кошмаров, но это было невозможно. Если бы она попросила его остаться, этого не простил бы ни он, ни она сама.       Окна дома темнели, в них не горел свет. Жёлтые фонари растекались по тротуару пятнами, и эта тьма показалась ей неожиданно безопасной. Девушка поспешила выйти. Она стала шарить взглядом в поисках обуви и уцелевших пуговиц, но Малек перехватил её руки. — Позволь мне с этим разобраться, — сказал он, забирая у неё разорванную рубашку. Сложил её слишком тщательно, и на секунду, нарочито глубоко вдохнув, прижал к лицу. Потом скомкал остатки её брюк и спрятал всё в бардачке напротив. У Одри мелькнула крамольная мысль — интересно, что он собирается делать с её вещами потом. — Что ж... спасибо. За то, что подвёз. И... спас. И вообще, — ухмыльнулась она, сама не зная, нужно ли было добавлять в благодарность особый вид утешения. — Свою плату я уже получил, — лениво бросил он.       Одри закатила глаза. — Я провожу тебя до квартиры, — добавил он после паузы.       Ей хотелось возразить, но спорить с ним сейчас было бы наказанием, поэтому она лишь кивнула: — Как угодно.       Она попробовала выйти первой, но едва встала, и боль в ступнях, проколотых кинжалом, полоснула так, что дыхание сбилось. Её тело предательски замерло, будто отказывалось повиноваться.       И тут же перед ней возник Малек. Одной рукой подхватил за талию, легко, словно она весила не больше пера, и вынес из машины — Одри даже не успела возмутиться. Он понёс её по ступеням так быстро и уверенно, что сопротивляться было бессмысленно, — и уже через секунды она оказалась перед входом в дом.       Привыкшая за вечер к его силе и бесцеремонности, она не удивилась и не возразила. Она вытащила запасные ключи, спрятанные в небольшом отсеке в перилах — тот открывался только по её отпечатку. За годы службы она научилась быть готовой к любым неожиданностям.       Замок щёлкнул, но едва она попыталась проскользнуть внутрь, Малек снова подхватил её на руки. Одри, чувствуя власть, уже почти повелительно скомандовала: — Четвёртый этаж. На лифте.       Вернувшись в квартиру спустя несколько недель отсутствия и удивившись тому, что на пороге не оказалось Исполнителей Света, Одри глубоко вдохнула. Запах её дома ударил в лёгкие с такой силой, что она испытала наслаждение — во второй раз за вечер она достигла пика, только на этот раз духовного. Ни в одной точке мира ей не могло быть лучше, чем меж родных стен.       Одухотворённая, она развернулась к Малеку. — Я увижу тебя сегодня в корпусе? — Конечно, Одри. — Ты не уедешь? — Нет.       Он окинул её взглядом, и в нём были привычное высокомерие и оценивающая холодность. Он хотел шагнуть к двери, уже качнулся в сторону выхода, но внезапно передумал. Резко сократил расстояние между ними и пальцами сжал её подбородок. Так сильно, что девушке пришлось прикусить щёку изнутри.       В её квартире он выглядел чужаком. Инородное тело, занесённое случайным ветром, — и от этого его присутствие становилось тревожным для Одри, она не знала, как вести себя с ним здесь. Наверное, стоило обсудить правила, прежде чем она... прежде чем она позволила себе накинуться на него.       Малек молчал, его пальцы скользили по её лицу жёстко и неторопливо, словно он рассматривал объект под микроскопом. Он знал, что она не даст ему такого доступа к себе — не тогда, когда её тело и дух восстановятся. Ему хотелось большего, чем просто обладать ей. И это было не романтическое чувство — скорей, исследовательская одержимость. Он изучал её так, словно надеялся в её глазах найти ответы на собственные вопросы, разгадку, которая ускользала от него слишком долго.       А она злилась на себя за то, что сердце вновь стучало быстрее. Боялась, что ещё миг — и она попросит его остаться. Нет, не попросит — прикажет, и это будет конец для неё. Он словно почувствовал этот надлом и внезапно отпустил её, даже не оглянувшись, вышел из квартиры.       Впервые за столь долгое время она была абсолютно одна. Незаметно начало светать, время возвращало свой привычный ход, а она — всё ещё нет. Одри стиснула волосы обеими руками, зажмурилась и попыталась выдохнуть. Она буквально приказала себе: не думать о Малеке, не думать о том, что случилось этой ночью. Выписала себе жёсткий запрет, потому что понимала, что иначе сойдёт с ума.       Стремительно, насколько это было возможно в её состоянии, почти убегая от самой себя, Одри направилась в ванную. Повернула кран, наблюдая, как белая эмаль тонет под гладью набирающейся воды. Её нетерпение было таким сильным, что пока поток шумел и поднимался всё выше, она уже срывала с себя одежду Синнера. Эти шорты и футболка казались чужой личиной, от которой надо было немедленно избавиться.       Небрежно оставив их на холодном полу, она даже не подумала обработать свои израненные ноги — саднящие, проколотые, они горели всякий раз, когда она напрягала ступни. Вместо этого, скользнув в горячую воду, она закинула их на гладкие бортики, уверив себя забыть о боли.       Одри яростно начала тереть плечи, руки, шею, словно счищала не грязь, а свою память о прошедших событиях. Не щадила себя до красноты, до жжения, пока не заметила, что кожа пылает. В волосы тоже вцепилась с ожесточением, намыливая, смывая, и повторяя заново, решив, что с корнями могла выдрать чужой запах, прикосновения, всё то, что не имело права задерживаться на ней.       Когда сил больше не осталось, она отключила кран и тупо уставилась в потолок. — Потом, — выдохнула она шёпотом. — Всё потом.       Она позволила себе ещё ненадолго остаться там, провести несколько минут в остывающей воде, которая теперь стала смесью из её мыла, крови и пота. Она пыталась забыться, но жидкость, вобравшая в себя минувшие события, всё сохранила.       Одри прикрыла глаза и незаметно для себя уснула прямо в ванной, скрестив руки на груди, как будто защищалась от чего-то. Или от кого-то.