Прах и Пророчество

"Бунтарство подобно язве невидимой: стоит одному человеку, исполненному тревожным духом, вступить в святилище, как сердца прочих неминуемо теряют покорность и устремляются за ним в беспокойстве."

«Кодекс Единого Света», Параграф 17.

      Одри сидела за своим рабочим столом, и впервые за всё время службы ей казалось, что он давит на неё безукоризненностью гладкой поверхности. Давид мерил шагами её кабинет, размахивая руками и отчитывая девушку так, словно она была не Инквизитором Континента, а девчонкой, решившей прогулять лекцию в академии Догмы. — Знаешь, когда ты здесь, я теперь больше не беспокоюсь... Нет, нет — теперь я в ужасе. Ты понимаешь, что свела нас всех с ума? — его голос дрожал от возмущения. — Скольких сотрудников мы обзвонили, сколько раз нарушили устав, пока искали тебя! От тебя требовалось всего лишь одно слово! Но ты, как и всегда... — Давид осёкся, прижал пальцы к переносице, будто пытался сдержать гнев, но во взгляде его всё же было куда больше искреннего беспокойства, чем раздражения.       Она молча наблюдала за демоном, пока в душе у неё боролись два чувства: недовольство от того, что он смеет вести с ней беседу в подобном тоне, и горечь от того, что, по сути, он был одним из единиц, кто по-настоящему волновался за неё не из-за Кодекса, а по-человечески.       Стоило ей опустить голову, как в памяти всплыло утро. Поскольку её телефон вчера остался в Догме, разбудил её не привычный писк будильника — она проснулась сама, по шею в ледяной воде. Сердце сразу же бешено заколотилось: наверняка ищут, поднимают на уши весь город.       Во сне её бросало в жар, и бред казался ярче самой яви: Малек виделся ей в странных одеждах среди неизвестных живописных мест, как из её галлюцинации, то близкий, то неосязаемый. Его облик мерцал, и Одри не понимала — он ли это или фигура из чужого видения.       Вопреки долгу, она не кинулась собираться и оповещать коллег о своём чудесном спасении, позволив себе несколько минут утопать в холодных потоках. С закрытыми глазами она начала перебирать события прошедшей ночи так, словно пересматривала фрагменты жизни постороннего, которым было бы нелегко поверить, если бы каждая часть тела не ныла и кожа не саднила после верёвок. Вместе с этим пробивалось низменное, смущающее тепло, оставшееся внутри после того, что случилось в машине. Невольно она до сих пор ощущала лёгкую дрожь, глухую боль и сладкое эхо внизу живота, от которого хотелось задержать дыхание.       Когда очередь дошла до мыслей о Синнере, Одри неожиданно для самой себя улыбнулась.       Может, сблизиться с человеком, который связан с Догмой лишь наполовину, не такая уж и плохая мысль?       Она с досадой подумала о своих прошлых попытках построить романтические отношения — и с коллегами, и с «простыми смертными». С сотрудниками Догмы всё рушилось едва начавшись: её манера вести дела и положение в иерархии превращали любые подобные связи в неловкую минуту молчания. Те, кто был у неё в подчинении — с годами в этот список начали входить почти все — смотрели на неё снизу вверх, иногда пытались мериться силами, и это убивало красоту и интимность всякой близости. Служители Порядка, что в прошлом были рангом старше, напротив, видели в ней не женщину, а лишь инструмент, который можно удачно использовать в продвижении по карьерной лестнице.       Обычные люди, не посвящённые в тайну о существовании Шепфы, были ещё более безнадёжны. Они казались Одри беспомощными, нудными, слабыми и ограниченными. К тому же, как внятно объяснить, почему она всегда носит белое? Почему у неё на поясе кинжал? Почему серебряный крест на воротнике? Как правильно подать мысль о том, что внезапные исчезновения по ночам и возвращения домой в следах после резни — это нормально? Ни один разумный довод не смог бы передать того, на что похожа её жизнь, а создавать что-то серьёзное на бесконечной лжи и притворстве она не желала.       По правде она никогда и не искала себе нормального партнёра: на её пути не было места постоянству из-за слишком большого количества обязательств и тайн. Но всё же, в редкие свободные вечера ей не всегда хотелось засыпать одной в квартире.       Когда стало ясно, что вторую половину ей не суждено обрести, Одри перестала думать об этом вовсе. И тогда желание близости стало удовлетворяться иначе: она смирилась — начала заводить знакомства на одну ночь, исчезая из спален мужчин ещё до того, как они успевали проснуться. Ей было достаточно этих мгновений тепла и возвращавшегося личного пространства после.       А вот Синнер... вопреки недавней мысли о нём, как о тянущей вниз груде камней, казался всё же неплохим вариантом. Не для полноценных отношений, конечно, но для непостоянного развлечения как минимум. В постели он был хорош до опасной степени и выглядел... тоже ничего. Но важнее всего было другое: он знал, что её руки по локоть в крови, и его это не пугало. Он не задавал глупых вопросов, поскольку и сам прекрасно был осведомлён о том, что такое Догма. При этом он не был её частью, а значит ему было наплевать на её должность, на титулы и печати. С ним можно было попробовать быть просто женщиной, а не Инквизитором.       Увлекаясь этими тяжёлыми думами, Одри и сама не заметила, как на раненых ступнях, пошатываясь, вылезла из ванной. Подтянувшись к зеркалу, она подняла взгляд — и в ужасе отпрянула. Теперь ей было понятно, почему при пробуждении в её слизистой ощущался такой дискомфорт. Из отражения на неё смотрела израненная незнакомка, чья шея была сплошь усыпана бордово-фиолетовыми отметинами, по своей форме походившими на отпечатки пальцев. По бледному, тонкому телу, где под кожей угадывался рельеф мышц, выточенных годами упорных тренировок, расползались мелкие ссадины. И девушка не могла сказать с уверенностью, какие из них ей подарили еретики, а какие оставил... Малек. — Шепфа... — выдохнула она и сразу же зашлась хрипами. Горло сжало так, будто руки Синнера всё ещё лежали на нём. Болезненный кашель потряс тело, заставив её согнуться пополам.       Едва Одри коснулась одного из синяков, как ощутила резь, перешедшую в слабую пульсацию под челюстью. Мышцы шеи сводило в спазме, каждое движение гортани — глотание, речь и даже дыхание — оборачивалось пыткой. Повреждения были куда серьёзнее, чем она предполагала. Её горло пострадало не меньше, чем её ноги, которыми так вдохновились еретики.       Осматривая себя, она не могла поверить вырисовывавшейся картине. Её нежная кожа выглядела настолько изуродованной, будто кто-то намеренно пытался оставить на ней клеймо, которое не сотрётся за одну ночь. Чужие пальцы напоминали о себе каждой красной полосой, каждой россыпью багровых точек, каждым саднящим местом.       Внутри у неё всё переворачивалось. Вчера она доверилась ему, позволила себе упасть в его объятия, когда была на грани после случившегося — после грязных прикосновений еретиков, после их проклятых слов и глаз, разивших безумием. Она едва не попрощалась с жизнью, была измотана, раздавлена, и он это видел, понимал её состояние лучше всех. Но всё равно сделал с ней это.       Почему? Почему он был так груб? Зачем было добавлять ещё, когда я и так едва держалась? Зачем было доводить до хрипов, до того, что теперь я не могу говорить?       Отвращение и обида поднялись в груди Одри тошнотворной волной. Это совсем не походило на защиту или утешение. Это походило на следы от удовлетворения обладанием. Он взял её, когда она уже была сломлена, и сломал ещё раз.       Её дыхание сбилось, по коже пробежал мороз — мысли о том, чтобы связаться с Синнером, испарились. И следом пришло понимание: нет. Такое не должно повториться. Никогда. Человек, способный на подобное, прекрасно осознававший в каком состоянии она находилась, опасен. Не только для неё — для любого, кто по стечению обстоятельств окажется поблизости.       Я, полная идиотка, вчера почти молила тебя продолжать, пока ты делал со мной то, что рисовала твоя больная фантазия. Так вот чего стоит твоё спасение? Я не должна больше подпускать тебя к себе. Не должна позволять тебе приближаться.       Приняв решение, она сжала кулаки и призвала внутреннюю силу на помощь. Теперь между ними всё будет иначе, совсем не так, как он наверняка уже успел себе вообразить. Девушка словно начертила невидимую границу. Но боль в горле и расползающиеся по телу следы напоминали: черта уже была пересечена, и она сама виновата в том, что допустила это.       Отвернувшись от зеркала, она бросила взгляд на одежду Синнера и с ненавистью пнула её, наплевав на последовавшую болезненную пульсацию в конечностях, будто то были не вещи, а змея, обвившая её тело. Открыв шкаф, Одри впервые в жизни вытащила водолазку — случайно завалявшуюся с былых времён, чёрную, плотную, закрывавшую шею до подбородка. Не белую рубашку, символ её власти, а тёмную ткань, которая могла спрятать то, что произошло ночью. Она решила, что сегодня Порядок простит ей несоблюдение формы.       И теперь, находясь в своём кабинете, выслушивая хлёсткие речи Давида, она чувствовала, как её ладонь сама собой снова и снова тянулась к горлу, натягивая ворот повыше, опасаясь, что наружу вылезут его отпечатки пальцев.       Демон всё продолжал греметь, выкладывая одно обвинение за другим, но Одри в какой-то момент перестала вникать в его слова, улавливая только тембр. Он волновался за неё так, как не должен был волноваться подчинённый. Но злиться на него она всё же не могла. Она лишь слегка улыбнулась его поведению краешком губ, а Давид, заметив это, только сильнее вспыхнул. — Одри! Ты хоть слышишь, что я тебе говорю?! — К сожалению, да, — прохрипела она. — Ты натворила невероятное! — бушевал Давид, звуча не только яростно, но и отчаянно, с братским беспокойством. — Ты была обязана сразу сообщить обо всём в Догму!       Он расхаживал взад-вперёд, его силуэт то заслонял свет из окна, то вновь пропускал утренние лучи, и всё это время голос его звенел, срываясь на громкие, почти безысходные интонации. — Не понимаешь, что мы пережили этой ночью? — он резко обернулся к Одри, и взгляд его, обычно шутливый и уверенный, метался, дрожал. — Все! Все были уверены, что ты мертва! Что тебя казнили еретики, что мы опоздали!       Девушка сохраняла осанку, будто прикованная к спинке кресла. Её пальцы вцепились в край стола так сильно, что кожу покалывало. Она хотела бы ответить резко, отчеканить каждое слово, поставить Давида на место и одновременно успокоить. Но вместо этого, когда она открыла рот, из её горла вырвался сиплый, обожжённый выдох. — Я... справилась.       Давида передёрнуло, будто кто-то ударил его. — Справилась? — переспросил он, и голос его вдруг стал ещё громче, хотя казалось — куда уж громче? — Да ты едва говоришь, Одри! Ты понимаешь, что произносишь? Ты даже не позволила Сибил вылечить себя до конца!       Как только Инквизитор появилась на пороге корпуса, коридоры Догмы замерли — бледная, в чёрной водолазке, едва переставляющая ноги. Все взгляды устремились к ней разом, будто они увидели призрака. Стоило ей подняться на свой этаж, как навстречу буквально вылетел Давид. Его глаза расширились, когда он заметил её, когда понял, что она жива, пускай и идёт на подгибающихся ногах. Тогда он не задал ни одного вопроса. Молча, почти властно он подхватил её под руку и повёл к рыжеволосой целительнице.       Сибил, которая множество раз занималась её ранами, хотела осмотреть девушку, но она приказала заняться только её ногами. Она не позволила прикоснуться к шее, оставив синяки при себе — не хотела получить от неё и Давида недоумевающих взглядов и обязательно последующих за ними вопросов.       После того, как ангел разобралась с травмами, почти до конца стерев с неё символы Зверя, оставленные сектантами, мужчина повёл Одри прямиком в её кабинет, и уж там позволил себе разгуляться.       Сейчас она отвела взгляд в сторону, на коробку с уликами и отчётами, что он принёс, лишь бы не встречаться с его глазами. Грудь сжималась от правоты его слов, но признаться в этом? Нет. Она мотнула головой и снова ответила коротко, резким, сломанным шёпотом: — Я жива. Этого достаточно.       Мужчина подался вперёд, его ладонь с грохотом легла на стол. — Нет! — он почти зарычал от болезненной злости. — Недостаточно! Ты не понимаешь... если с тобой что-то случится... — он осёкся, тяжело выдохнул и провёл пальцами по кудрям. — Ты ведь не просто... не просто работаешь рядом со мной, Одри.       Она напряглась, почувствовав, как он снова задевает те струны её души, на которых уже давно никто не играл, отчего внутри у неё разлилось тепло. Но она не хотела его принимать, не сейчас, иначе она окончательно расклеится. После произошедшего девушка держалась только на своей воле, и потому прибыла в корпус, вместо того, чтобы провести несколько дней в постели в отключке. — Давид. Не надо.       Но он не мог остановиться. Он дёргался, словно сам вёл внутреннюю борьбу. — Я знаю, как должен с тобой обращаться. Я знаю, что ты Инквизитор. Но когда ты пропала, у меня внутри всё перевернулось. Ты думаешь, я смогу просто стоять и ждать, пока ты соизволишь объявиться в следующий раз?       Демон отошёл от неё, встал около дивана, сложив руки на груди и умолк. Но она знала, что он лишь переводит дыхание перед тем, как возобновить её экзекуцию. — Кстати я сообщил Микаэлю, что ты жива, — он ткнул пальцем в сторону окна, словно за ним уже маячил силуэт главы Догмы. — Будь уверена, он будет здесь очень скоро. Он не станет ждать ни минуты.       Он выглядел удовлетворённым своей угрозой, чувствовал облегчение, понимая, что Командор пропесочит её не хуже чем он сам. А ещё он разделит с ним ответственность за неё и вдвоём им будет легче следить за тем, чтобы своенравная птичка не упорхнула из клетки. — Едва Малек передал нам, что в какой-то часовне засели еретики, — Давид продолжил говорить медленно, — мы выдвинулись туда всем составом.       Он вдруг резко дёрнул коробку, стоявшую под его рукой, достал оттуда небольшой прозрачный пакет, и, не выдержав, швырнул его на стол. Металл внутри звякнул, перекатился по гладкой поверхности и остановился прямо перед Одри.       Она замерла. Её почерневший от пламени, которое съело следы её крови, клинок: узнаваемые надпись и рукоять, тёмная, с выемкой на гарде, которую она знала наощупь. — Представь, что мы испытали, когда среди обугленных останков нашли это, — голос Давида снова сорвался, но он даже не старался его удержать. — Твой кинжал! Мы подумали, что ты среди этих тел, что еретики забрали тебя... — он резко вдохнул, будто пытаясь заглушить тремор. — А потом... потом из корпуса передали, что у тебя обнаружили двоих мёртвых Исполнителей. Сразу двоих, Одри! Мы даже не поняли что... как вообще это произошло!       Она не выдержала, и, оправдываясь, выдавила: — Это были... не просто еретики, Давид. Это всё Аннелизе и... — она кивнула, чувствуя, как горло саднит от каждого движения, — ...другие наши люди из Догмы.       Демон вскинул голову, глаза его полыхнули, а кулаки сжались. — Мать убитой девочки? — в голосе было столько отвращения, что слова прозвучали плевком. — Мерзкая тварь! Все они конченые гондоны! Чёрти что тут творится! — он вновь зашагал по кабинету, размахивая руками. — Как ты вообще оказалась здесь? Где ты находилась? Исполнители были у тебя, открыли замки ключами, которые валялись в твоей комнате. Я сам видел отчёт!       Одри нахмурилась, задумавшись. Теперь стало ясно, почему, когда они с Малеком входили в её квартиру, дверь была заперта не на два оборота, как обычно делала она. — Мы разминулись, — хрипло сказала она. — Я была дома. В ванной. Уснула.       Давид замер, обернувшись к ней так резко, словно в её словах было признание во всех смертных грехах. — В ванной? — он на секунду закрыл глаза, будто собирая всю мощь для последней и главной атаки. — Ты... как ты, чёрт возьми, туда попала? — Спас... Синнер, — Одри выдохнула едва слышно, но Давид уловил, его лицо исказилось. — Синнер, мать его?! И где же он был, когда мы искали твоё тело среди подкопчённых туш? Почему он не сказал нам, что ты жива?! — Я... я попросила его, — девушка с трудом подняла подбородок. — Не кричи так. У меня... голова раскалывается. — Ты его попросила? — Давид рванулся к столу, навис над ней. — О чём ещё ты его попросила, Одри? Не сомневайся, ему за это влетит не меньше твоего. Но когда это вы так успели сблизиться, что консультант Командора стал слушаться тебя?       Она попыталась отвернуться, но он не позволил, упираясь ладонями в столешницу, почти соприкасаясь с ней лбами. Его тон сорвался с крика на надрывный шёпот, от которого в кабинете будто стало теснее. — Почему ты думаешь, что всем плевать на тебя? — его голос вдруг задрожал от бессилия. — Почему ты ведёшь себя так, будто твоя жизнь ничего для нас не значит? Я не хочу, понимаешь? Я не хочу терять тебя, — демон отпрянул от стола, подошёл к ней, его пальцы судорожно сжались на спинке её кресла, рядом с плечом. — Я искал тебя всю ночь.       Она подняла на него глаза. Её губы приоткрылись, чтобы сказать хоть что-то, но голос снова не слушался. Лишь сиплый звук сорвался с языка, который только сильнее выдавал её измождение.       Давид, в который раз заметив это, наконец смягчился. Опустил голову и зазвучал с той редкой, пронзительной нежностью, которую он показывал в исключительных случаях. — Тише, всё, — прошептал он. — Не говори. Не мучай себя. Я просто рад, что ты здесь, что ты цела,— он произносил это, боясь лишний раз потревожить её своим дыханием. — Я не должен был кричать на тебя, но я не мог иначе. Прости. — И ты меня, — прокаркала девушка с выражением лица раскаявшегося рецидивиста.       Она сжала губы, чувствуя, как в груди сплетаются боль, вина и раздражение. Ей хотелось закричать, но вместо этого она позволила себе только глубоко вдохнуть.       В кабинете повисла удручающая тишина. И именно в неё, распахнув дверь без стука, вошёл мужчина. Малек. Девушка знала, что он явится, что придёт удостовериться в своём триумфе, и она ждала его, чтобы оборвать то, что завязывалось между ними. Его наглый взгляд задержался на демоне, склонившимся над Одри, чересчур близко и с особым трепетом. Он ничего не сказал, только плавно достал из кармана крошечный предмет и положил на стол перед ними. — Здравствуй, — интонация его была мягкой, но насмешливой. Кажется, он собирался игнорировать Давида. — Ты оставила это у меня.       Едва она заметила блеск своей серёжки — мгновенно схватила её, защищая то, слишком интимное между ними, что не должно было коснуться чужих глаз. Гневный взгляд, полный молчаливых угроз, она метнула в Синнера, но тот лишь прищурился, будто только этого и добивался.       К её облегчению, Давид не обратил внимания на его намёк — его занимали другие мысли. Его реакция была молниеносной: он резко выпрямился и, будто обнаружил давно желанную цель, набросился словом на Малека. — Я не знаю, кем ты себя возомнил, консультант Командора, — он отчеканил каждый слог, добавляя им значимости, — но будь уверен, тебе от него достанется по пятое число. Как ты мог не сообщить нам, что Одри жива? Мы её уже похоронили!       Глаза Малека вспыхнули иронией. Он неспешно прошёл к дивану, опустился в него, сложив ногу на ногу. Он выглядел собранным и уверенным в себе. Пф... ещё бы. Наблюдая за ним, Одри с ужасом осознавала, что попала: судя по тому, что он вёл себя в её кабинете, как его хозяин, он воспринял их случайный секс, как возвращение себе права на разнузданное поведение в её присутствии. Он снова излучал безнравственность, как в первые дни знакомства с ней. Конечно, она не думала, что он притворится, словно ничего не произошло, но видеть его таким, особенно после всего, что он сотворил с её шеей, ей было неприятно. — Как и всегда, Догма торопится с выводами, — холодно бросил он. — Не забывайся, демон. Не тебе разговаривать со мной таким тоном. — Да она еле живая пришла сегодня! Что с ней вообще там творилось? — заорал мужчина, крутанувшись корпусом к собеседнику. — Не надо, Давид, — резко вмешалась Одри, зло посмотрев на Синнера, словно вбивая взглядом кол в его голову. Она боялась, что он может сообщить не самые важные подробности. — Я в порядке. — Слышал, демон? — Малек даже не повернулся в его сторону, продолжая неотрывно смотреть на девушку. Рыскал по ней серыми глазами, но так, словно не хотел обнаружить на её теле подтверждение словам архивариуса. — Она сказала, что в порядке.       Давид сжал кулаки, костяшки его пальцев хрустнули. — Хоть я тебе и благодарен за то, что ты спас её, — голос его трещал от едва сдерживаемого бешенства, — всё же я предпочёл бы, чтобы на твоём месте оказался кто-то другой. Надёжный. Из наших.       Малек тут же оскалился — эти слова лишь подлили масла в его внутренний огонь. Он смахнул с рукава чёрной рубашки несуществующую пылинку и едко прошипел: — Мне не нужна твоя благодарность. Следовало тщательнее оберегать вашего Инквизитором, и ничего бы не случилось.       Одри почему-то испугалась за архивариуса, настолько зловещим сейчас ощущался Синнер. И потому решилась отослать своего помощника, пока он не наговорил того, что её, так называемый, спаситель ему не простит. — Чай... — отчаянно прохрипела девушка, дёрнув демона за край пиджака, до которого доставала рукой. — После нашего разговора... боль усилилась. Принеси, пожалуйста, Давид.       Уже почти рванувшись в сторону Малека, он остановился, посмотрел на Одри и перевёл дыхание. В его взгляде читались бесконечное беспокойство за неё, бессилие, злость и печаль. — Ладно.       Он задержался на мгновение, прикрыв глаза, словно сомневался, стоит ли оставлять её наедине с Синнером. Но в конце концов, не сказав больше ни слова, резко развернулся и вышел, тяжело хлопнув дверью.       Едва они остались вдвоём, девушка набрала в грудь воздуха и проскрежетала, позволяя накопившемуся прорваться на свободу: — Разговаривай с ним нормально. Не нужно этого показного пренебрежения. — Я лишь открыл ему правду, — спокойно парировал Малек, лениво опираясь на спинку дивана. — Но его ты почему-то не попыталась усмирить. — Потому что сама выслушиваю от него оскорбления уже час, — она закатила глаза, натянув на себя привычную маску равнодушия. — Потому что он мой друг, — кажется, впервые Одри позволила себе назвать Давида именно так. — Но не мой же, дорогая, — усмехнулся Малек, прищурившись. — И ты — не мой, — она ответила хлёстко, но её голос всё же прозвучал надломленно. — Поэтому в ваших перепалках я всегда буду на его стороне.       Синнер улыбнулся шире, прикусил нижнюю губу. На языке у него уже вертелась новая колкость, но Одри не дала ему шанса — встала со своего места и перехватила инициативу: — Ночью я была не в себе, — она усилием воли заставляла голос звучать ровнее. Перед глазами у неё проносились его руки на её бёдрах, его губы под её пальцами, он внутри неё — но она гнала эти мысли от себя поганой метлой, не желая поддаваться его очарованию. — Произошедшее между нами не имеет к тебе никакого отношения. Это больше не повторится. — Всё, что ты делаешь, теперь имеет ко мне отношение, — даже не моргнув, с напряжёнными скулами и отсутствием привычной ухмылки, отрезал Малек. Одри едва не прикусила язык, услышав, как жёстко он заявил о том, что её решения и поступки касаются его напрямую, так или иначе отражаются на нём. Как выразил свои собственнические чувства, стремление обозначить власть над ней, отказываясь принять то, что она дистанцируется от него, настаивая, что их связь существует, не считая их единение случайностью. — Но позволь же мне высказать своё мнение. И задать тебе пару вопросов.       Он поднялся, не торопясь прошагал в угол комнаты — к самому тёмному месту в помещении, словно желал скрыться от солнечных лучей. Девушка внутренне сжалась и инстинктивно сложила руки на груди, положив одну ладонь на ворот водолазки. Его интонации и выражение лица не сулили ничего хорошего. — Ты так отчаянно стремишься быть правильной потому, что в Догме это считается высшей добродетелью. Ты охотишься за еретиками, делаешь вид, что живёшь ради Кодекса. Но помимо твоих страстей я вижу и то, как тебе угодно нравиться всем вокруг. Зачем? Думается мне, чтобы потешить самолюбие, утолить тщеславие, а не заслужить любовь нескольких неудачников, ведь одиночество тебя не волнует. Ты вопрошаешь об испытаниях, проходишь их, и питаешься этим, чувствуя себя лучше остальных, — он усмехнулся, наклонив голову, а девушка затаила дыхание, не понимая, как их разговор пришёл к этому. — Но, дорогая, не забывай: при таком раскладе людям всегда будет нравиться только твоя оболочка. А не то, что ты прячешь внутри.       Одри невольно подняла бровь, побледнела. Она не имела ни малейшего желания выслушивать проповеди от Малека, но его слова притягивали её, откликаясь где-то глубоко, под её плотью и костями. — Пока никто не смотрит, ты наверняка гадаешь: не запуталась ли сама в собственной лжи настолько, что уже не можешь различить, где правда, а где вымысел. Может, ты даже воистину веришь в то, что сумела превратиться в этот совершенный образ? Но тут я помогу тебе. Нет. Ты не уничтожила себя, и затем не создала заново. То, что скрывается в твоём сердце, не вытравить навсегда. Поверь, я знаю, о чём говорю. И ты тоже знаешь, моя праведная. Знаешь, кто я. Знаешь, кто ты. Знаешь, чего ты хочешь, — его голос был низким, изливался вкрадчивой рекой. Мужчина не сводил с Одри темнеющих глаз. — И мне ты по душе именно такая, какая есть.       Он видел её так, как не видел никто. Словно сдирал коросту, которой она обросла и к которой привыкла, и обнажал ту, настоящую, которую сама Одри изо всех сил прятала от мира и от себя. Он понимал её бесконечную борьбу, её попытки держаться на плаву посреди бегства и долга, и при этом — нагло призывал остановиться. Вот так, на одном выдохе, словно мимоходом, он вывалил всё это, и она обомлела. Ведь, кажется, только это ей и было нужно: чтобы её рассмотрели, чтобы в неё поверили, чтобы её приняли.       Когда от её семьи ничего не осталось, она отчаянно старалась быть лучше других, чтобы заслужить хотя бы толику чужой симпатии. Однако очень быстро поняла: её боль не делает её калекой, напротив, она подпитывает её, благодаря ей она сильнее, чем те, кто жил без потерь. Именно благодаря этим испытаниям она взрастила в себе новые черты и однажды решила, что может сделать для Порядка много больше. Устремилась ввысь, и в конце концов даже научилась осторожно наслаждаться своим положением, властью, успехами, которых добилась. Но всё же сомнения преследовали её на каждом шагу — она хотела быть не только Гончей, но и человеком, достойным уважения, у которого могут попросить о помощи, человеком, на которого равняются в самом лучшем смысле этого слова. Только объединение этих чувств по-настоящему дарило ей гармонию. Да, в ней жила доброта — не притворная, а настоящая. Она любила своих коллег. Она жаждала видеть красоту, которую хаос безжалостно уничтожал. И потому, хоть Синнер и был прав во многом, но всё же не до конца.       И, тем не менее, её скрутило — до спазма, до тошноты. Она невольно задумалась, сможет ли кто-нибудь когда-нибудь понять её так, как он? Не объятую Порядком, не в одежде Инквизитора, не в приросшей к телу оболочке должности, а именно её — живую, противоречивую, неидеальную? Но даже если нет... Одри не хотела растворяться в его видении себя. У неё ещё оставались силы для сопротивления, для войны, которую она вела прежде всего против собственного сердца.       Что ты за человек? Зачем проникаешь в душу, тогда как прочие лишь скользят по поверхности? Почему выделяешься среди всех, словно несёшь в себе особый свет, и при этом так одариваешь вниманием, участием? Зачем ты тратишь время на то, чтобы копаться в моём разуме, искать там истину, которую я сама боюсь увидеть? Было бы легче унизь ты меня, оскорби, но вместо этого ты показываешь, что знаешь меня лучше прочих. Толкаешь к краю пропасти, подначивая, заявляя в открытую, что я и мои демоны устраиваем тебя. Как же ты невыносим. Как же я хочу, чтобы ты исчез. Ты не пророк, а искусный провокатор. Ты попадаешь в больное, но интерпретируешь это по-своему. И пока... пока я осознаю это. — Для чего ты мне это говоришь? — она хотела бы рассмеяться презрительно, легко, показать насколько пустыми были его слова. Но горло предательски сдавило, и голос сорвался на хрип, а пальцы, прижатые к столу, дрожали, выдавая её. — Потому что пора проснуться, Одри, — тихо ответил он.       Она резко дёрнула ворот своей водолазки вниз, выставляя на показ его взору багрово-синие следы. Это было её последнее оружие против него, последняя карта, которую она могла разыграть. — Дело не во мне, — выдохнула она с горечью. — Дело в тебе.       Он скользнул взглядом по её шее — быстро, как будто вовсе не удостоил вниманием. Не показал ни одной эмоции, не проявил и намёка на сочувствие. Только сухо констатировал: — Это всего лишь синяки. Они скоро исчезнут.       Девушка в ответ тоскливо улыбнулась. — Я не виню тебя. Ты поступил так, как и любой бы на твоём месте — утолил свою жажду. Но я не могу говорить. Я едва дышу. Я задыхаюсь. Человек, сотворивший со мной такое, — голос её был печальным, вопреки злости, которую она чувствовала к нему этим утром, — не имеет права ко мне приближаться. Ты знал, в каком я состоянии, и всё равно... — она осеклась, дыхание сбилось. — Это насилие над моей слабостью. Я больше не хочу его испытывать на себе. Никогда. — Ты называешь это насилием? Слабостью? — брови Малека взмыли ввысь, кажется, она всё же смогла его удивить. — Я видел в тебе только силу, как и вижу сейчас. Ты дошла до края и осознано выбрала меня. — Выбрала? — почти выкрикнула она, но голос её снова предательски сорвался. Показав на своё горло, она продолжила уже спокойнее. — Я не просила об этом. И теперь я не подпущу тебя к себе. — Уже подпустила. Не потому что я тебя принудил. А потому что ты понимала, что тебе нужно. — Хватит, — Одри отшатнулась от стола и, наконец, заставила себя выпрямиться. — Ты ошибаешься.       На секунду ей показалось, что сейчас Малек рассмеётся ей в лицо, но вместо этого он застыл, пристально всматриваясь в неё, и в его взгляде обнажилось какое-то странное понимание.       В этот миг дверь кабинета порывисто распахнулась. Одри встрепенулась и поспешно натянула ворот обратно, едва успев скрыть следы Малека.       Стремительно вошёл Командор. Но не такой, каким она привыкла его видеть: безмятежный, собранный, величественный. Нет. Он ворвался вихрем, и в каждом его шаге чувствовалась мощь копившейся веками силы. Высокая фигура с белыми волосами сияла, и в этом блеске особенно резко отражалась, как казалось Одри, её собственная чёрная водолазка.       Замок ещё не щёлкнул за его спиной, когда он в два шага оказался рядом. Он даже не посмотрел по сторонам, сразу кинулся к ней. Горячие, живые ладони притянули девушку к себе аккуратно, невесомо, и заключили в такие объятия, что у неё спёрло дыхание, ей мерещилось, что на неё обрушились небеса — легли ей на лицо, скользнули к шее, обхватили затылок.       И именно в эту секунду она наткнулась на взгляд Малека. Острый, безмолвный, он пробивался сквозь Командора между ними, словно никакой преграды из света и власти не существовало. Он вернул её в их ночь: учащённое дыхание в машине, жар кожи, опасное наслаждение, от которого кровь теперь стучала в висках. И сейчас, пока Микаэль держал её, даря то, чего она ждала годами, Одри ощущала, как предаёт архангела, отзываясь всем телом на присутствие другого. Ей казалось, что каждое движение Микаэля принадлежало и Малеку. И от этого стыд обжигал сильнее, чем сжимавшие в кабриолете руки.       Девушка дёрнулась, осторожно попыталась отпрянуть — она хотела касаний архангела, но не желала, чтобы Малек наблюдал за ними. Чтобы его глаза вонзались в неё, когда чужие пальцы скользили по ней. Чтобы слова, которые он ранее выписывал в их адрес, находили подтверждение таким образом. Сразу же заметив её потуги, Синнер подарил ей выход, подав голос: — Какая трогательная встреча, — к нему вернулась безразличная улыбка, и Одри тут же отвела от него взгляд. — Жаль нарушать вашу идиллию.       Архангел вздрогнул и резко повернулся на звук, впервые заметив тень, оторвавшуюся от стены. Малек стоял там, словно упивался моментом его падения. Микаэль мгновенно вернул себе привычное самообладание, но в его глазах на миг сверкнула искра — опасная, не свойственная ему. Одри ощутила, как лицо её заливает жар, щеки вспыхнули. — Здравствуй, Малек. Я так понимаю, мы обязаны тебе спасением Инквизитора? — голос Командора звенел от напряжения, плечи расправились и девушка позволила себе спрятаться за ними, на негнущихся ногах опустившись в кресло и закинув в стол серёжку, которую ей передал Синнер. — Звучишь слишком недовольно, — ухмыльнулся Малек, шагнув ближе к свету окна, будто нарочно противопоставляя себя ему. — Разве ты не рад? Я вернул тебе твою драгоценность целой и невредимой. Относительно.       Он скользнул взглядом по водолазке Инквизитора так, что ей пришлось вжать голову в плечи, словно тёмная ткань уже не спасала. — Может, Одри и была права насчёт тебя, — невидимыми волнами из Микаэля прорывался гнев. Ему ничего не стоило свернуть Малеку шею и девушка слегка вздрогнула, представив себе это на мгновение. — Может, ты и вправду еретик. Скажи, как ты узнал, что она в часовне?       Синнер чуть приподнял брови, и его ухмылка стала ещё шире. Он будто наслаждался этой минутой, ждал этого вопроса, готовил ответ. Но прежде, чем он раскрыл рот, Одри опередила его.       Горло едва пропустило звуки, дыхание резануло болью, но голос прозвучал твёрдо, хотя и хрипло. Эти слова дорогого стоили и её гордости, и её разуму, но не совести: — Он... не еретик. Я уверена, — она перевела взгляд с одного на другого, собирая остатки сил, чтобы справится с этой ситуацией. — Я... заблуждалась на его счёт.       Малек замер. Его улыбка дрогнула, глаза вспыхнули удивлением. Ещё недавно она кричала ему в лицо, что он опасен, что между ними ничего быть не может. А теперь защищала перед Командором.       Архангел в ответ напрягся ещё больше. Его пальцы будто окаменели, застыв рядом с девушкой. Он смотрел на Малека с недоверием и разочарованием. — Приношу свои извинения, — наконец выдавил он из себя. — Я пошёл на поводу у эмоций, хотя мы работаем с тобой много земных лет, — его тон был безжизненным, в нём слышалась вынужденная уступка. — И я вновь благодарю тебя за помощь.       Не чураясь присутствием Синнера, он повернулся к Одри и взял её ладонь в свои — крепко, властно. Командор взглянул на неё так пронзительно, словно желал укрыть своим плащом от всего мира. Она же не могла поверить в происходящее и выглядела настолько ошарашенной, словно он только что сделал ей предложение руки и сердца.       Давно стоило попытаться умереть, чтобы расставить всё по своим местам. — Девочка у твоих ног, Микаэль, — язвительно бросил Малек, — хватит сдерживаться.       Он резко развернулся, и дверь кабинета с грохотом захлопнулась за его спиной. Синнер оставил Одри в одиночку разбираться с тем, во что сам только что лишь сильнее закрутил гайки, и у девушки в ответ снова поднялась волна раздражения и презрения.       Как он, чёрт возьми, меня назвал!? — Синнер, он... — начала она со злобой, но архангел только покачал головой в ответ. — Забудь, — он опустился перед ней на колени, потянул её кресло на себя, но девушка настолько испугалось его беспечности, что сама сползла со своего сидения и в такой же позе замерла напротив него.       Микаэль порывисто притянул её к себе, зарываясь носом в её волосы. Не спрашивая разрешения, исследовал её плечи, тонкую спину, затылок, потому что сердцем чувствовал, что она ответит ему взаимностью. И она действительно бесстыдно обнимала его в ответ, сжимая чёрную ткань его безупречного одеяния. Впервые он касался её так, позволил себе забыться, познав ощущение её потери. — Одри... — в его тихом голосе дрожала радость облегчения. — Ты жива... слава Порядку, ты жива. — Так просто я вас не оставлю, — попыталась пошутить девушка, но лишь почувствовала, как пальцы архангела крепче сжались на её лопатках. — Я верил, что ты жива, но видеть тебя... — он прервался, как будто подбирал подходящее слово, — ...это другое.       Микаэль отстранился не для того, чтобы отпустить её, — напротив, лишь затем, чтобы стать ещё ближе. Его ладони легли на её лицо осторожно, почти благоговейно, и Одри на миг показалось, что её собственная кожа стала хрупкой, как тонкое стекло. Между ними оставалось лишь дыхание — тёплое, переплетающееся, и в этом жесте она обнаружила то, чего сама сторонилась: его человеческую уязвимость. — Я держал твой кинжал в руках, — произнёс он низко, пока лёгкий, едва уловимый аромат его мыла заполнял её. — И думал... — он закрыл глаза, будто силился убежать от тягостных воспоминаний, — что потерял тебя. — Я здесь, — ответ прозвучал тише шёпота, почти не принадлежа ей. — Я цела.       Он поднял веки, и в его взгляде не было привычной величественной отстранённости. Там светилась простая, разрушающая её до основания истина: — Да. И это всё, что имеет значение.       Но для неё имело значение иное — в тот миг она себе не принадлежала. Её разум захлёбывался в словах, что пронзили ранее, во взгляде, что прожёг глубже, чем любые прикосновения. Она чувствовала, как внутри растёт холодное отвращение к самой себе: здесь, в объятиях Командора, она должна была ощутить эйфорию, пребывая на пике не нашедшего ранее выход влечения, что тянулось со времён, когда они каждый день плечом к плечу шагали по коридорам корпуса. Если бы он коснулся её так тогда, она бы вспыхнула, как спичка. В тот год она почти позволила себе думать о нём, почти — но вовремя отрезала этот путь, запретила даже намёк на подобное. Их молчаливая близость застыла во времени, лишь изредка напоминая о себе неосторожными взглядами. Но теперь...       Теперь её мысли были обращены к другому. Его дерзкая насмешка, его суровый интерес, его ужасающее умение заглядывать в черноту её души не оставляли её. Даже сейчас, рядом с человеком, которого она уважала и тайно желала, — её переполняла чужая тень и мысли о том, как он спас её, вырвал из объятий смерти, а затем овладел ей. Злиться на него утром было легко — тогда она не видела его и могла убедить себя в том, что ненавидит. Но стоило ей вновь встретить его, услышать голос, ощутить его присутствие — и совершенно новые чувства нахлынули с оглушающей силой, стирая границы между ненавистью и влечением.       Она дорожила Микаэлем, в этом не было сомнений: он был символом её устремлений, воплощением её долга, светом, к которому она тянулась. Но вопреки в её сознании блуждал Синнер. Неотступный, непрошеный, как проклятие. И она ненавидела себя за это не меньше, чем его.       И потому, чтобы перебить этот абсурд, заставить себя забыть о нём, заглушить чужое имя, она пошла на поводу у былой страсти. Она сделала то, что всегда считала невозможным. Одри поднялась навстречу архангелу — и, пренебрегая всеми своими страхами и уставом, впилась в его губы.       Несмелое, мучительное слияние пробудило дрожь во всём теле. Микаэль, казалось, не ожидал этого: его дыхание сбилось, руки на её лице напряглись, но следом смягчились и он ответил ей — не так, как мужчина, жадно забиравший своё, а как тот, кто долго жил с тайным влечением к ней, держал себя в узде и вдруг ослабел. Он принял её бережно, но со всей своей мощью — скрытой, готовой разорвать его изнутри.       Это было так естественно, без борьбы и принуждения: его губы разомкнулись, впуская её язык, встречая её, будто он надеялся обнаружить не плоть, а душу. Вкус его был чистым, строгим, тянул за собой нечто тёплое. Он не брал её, не подчинял, и в каждом неспешном движении его языка было больше правды чем в любом его слове. Он целовал её так, будто она была запретным даром, который нельзя получить, но всего на миг можно ощутить.       В эту секунду Одри вжималась в него со всем накопившимся отчаянием и ей казалось, что стены рухнули. Что он открылся ей так, как никому прежде. С каждым нечаянно слетавшим с их уст хрипом, она чувствовала, как его пальцы дрожат от исступлённой страсти, выдавая то, что он прятал: он не всесильный страж, не холодный Командор, а мужчина, которому нужна она. Для них перестали существовать Догма, война и долг. Она почти поверила, что всё возможно.       И тогда он внезапно отстранился. Резко, как будто обжёгся, словно на его плечи разом обрушился корпус Догмы. Его ладони ещё мгновение удерживали её лицо, а затем он разжал их и поднялся на ноги. Подал руку Одри, которую она неуверенно приняла, и мягко потянув её за собой, сразу же отошёл от неё на несколько шагов в другой конец кабинета, словно боялся сорваться вновь. Глаза его сияли, но теперь там горел другой огонь — суровый и запретный. — Нельзя, — сказал он хрипло, в голосе его был слышен надлом. — Мы не должны. Как бы... как бы я не желал этого.       В мыслях Одри всплыло то, что она и так всегда знала: он сдержит себя, даже если для этого придётся разорвать её сердце и своё собственное. И она была спокойна, гордилась тем, что ранее не позволила зародиться любви к Командору внутри. И потому сейчас она испытывала лишь стыд за свой необдуманный поступок. — Прости, — прохрипела она, не зная куда себя деть. — Нет, нет, ты здесь ни при чём, — он резко покачал головой, отвёл напряжённый взгляд от неё, уходя в порочащие его честь размышления. — Это всё моя вина.       Вина... конечно. Они совершили преступление. Нарушили Порядок.       Ну что, доволен, Малек? Мы пали. Искупались в грехе. Этого ты добивался?       Вместе с этим пришло сравнение, от которого невозможно было отмахнуться. С Синнером всё происходило иначе: там не существовало ни устава, ни самоконтроля. С ним она падала в бездну, горела в огне, и, как ни странно, среди этой неистовой страсти находила покой, будто её хаос обретал форму. Он брал то, что желал, не спрашивая, не позволяя ей спрятаться за долгом или сомнениями.       С Микаэлем же всё наоборот: трепет, нежность, но и груз вины за каждое движение против Кодекса. Он никогда не нарушит его ради неё, поцелуй с ним был случайной слабостью, и Одри знала, что больше подобного не повторится.       Она оказалась между двумя полюсами: одним, что рвал её на части, и другим, что отталкивал её. Между мужчиной, чья страсть лишала её способности здраво мыслить, и тем, кто даже в желании оставался верен Догме. И в этой несоизмеримости было только мучительное раздвоение, от которого хотелось сбежать.       В дверь негромко постучали. После её неровного «войдите» на пороге показался Давид: в одной руке папка, в другой кружка. — Я подумал, чай будет грубоват, — пробормотал он, возвращая Одри в реальность. — Принёс молоко с мёдом. Горлу будет легче.       Тонкая нить напряжения оборвалась, возникшее между Одри и Командором наваждение рассеялось. И тогда, как будто ничего не произошло, они втроём сели и погрузились в долгий разговор, который растянулся на часы. Страсти отступили на второй план перед Порядком и обязательствами.       Беседа велась то на спокойных тонах, то вспыхивала короткими волнами эмоций, но постепенно образовывала мрачную мозаику в головах мужчин. Одри рассказала им всё: об отравлении, о предательстве среди своих, об обоснованном появлении Малека. О том, что еретикам нужно завершить ритуал до конца года. Правда, не вдавалась в подробности, не упоминая, как её пытали, и каким образом она возвращалась домой.       Микаэль во всём винил себя, ведь это он привёл Аннелизе в корпус. Он хотел сбросить внутреннее давление, отыгравшись на Малеке, обрушить на него огненную стену за то, что промолчал об Одри, однако она призналась, что он сделал это по её просьбе, и тогда он подарил ей суровый взгляд, но не позволил гневу прорваться наружу. Удержал злость. На Синнера. На себя. На неё.       Давид же, как и обычно, кипел открыто, его возмущение стремительным продвижением еретиков вперёд было резким и прямым, требовало действий: он собирался перелопатить архивы, проверить все записи о близких сотрудников, вытянуть наружу скрытые имена, сплести все нити в единый узел. Он говорил так, будто хотел развязать войну прямо посреди её кабинета, и Одри чувствовала: он взвалил бы на себя весь груз, лишь бы избавить её сейчас от ноши.       Несмотря на то, что накануне девушка отправила Микаэлю письмо о своей «догадке» насчёт Избранного, он ни разу не коснулся этой темы. Она решила, что, вероятно, Командор сегодня думал исключительно о её похищении, и в очередной раз будоражить его она не решилась, пообещав, что признается ему завтра. Ведь и для неё эта истина была непростой, она не знала, как именно подать правду, чтобы не разрушить и без того безумный уклад своей жизни до основания.       Итог их встречи оказался беспощаден в своей простоте — корпус не был безопасным убежищем, в него проникла тьма. И потому Одри настояла: она вернётся в свою квартиру. Микаэль не спорил, но поставил условие, направив к ней четырнадцать Исполнителей Света, семь из которых будут охранять периметр дома днём, семь ночью. Маленькая победа осчастливила девушку настолько, что она одёрнула себя за неуместную радость: в сердце Порядка поселился враг, и это не должно быть ей на руку.       Когда ни у одного из них не осталось желания говорить, хотя на языке вертелось множество нецензурных слов, они втроём встали почти одновременно. Прощание вышло тяжёлым, как одолженное слово: никто не знал, чем смягчить произошедшее, но утешало то, что вопреки скверному предчувствию Одри, между ней и Микаэлем не возникло неловкости.       Давид обнял её коротко, по-родному положил ладонь на плечо и сказал «крепись». Архангел задержался, но больше не касался её — только мрачно кивнул. — Я буду рядом, — просто сказал он.       Она кивнула в ответ и он ушёл.       Пребывая наедине с собой, Одри думала о пяти именах, о ритуале, о том, что осталось переждать всего несколько месяцев. О том, что у Порядка внутри пусто́ты, которые придётся заполнить собственным сердцем. О двух мужчинах, каждый из которых стал её собственным кривым отражением: один — Порядка, другой — хаоса. В мыслях девушки они оба приказывали ей разобраться в себе.       Поэтому сейчас она собиралась встретиться с Синером — предъявить ему за очередной язвительный выпад в их с Микаэлем сторону и, наконец, понять, что она испытывает к нему.