Военный трофей Драко Малфоя

      Всё, о чём на данный момент может думать Гермиона, — струи горячей воды, что будут стекать по её телу, когда она наконец сходит в душ.       Её голова, кажется, раскалывается на части. Сеансы, проводимые Орденом, не то, что уже начали ей надоедать, они стали казаться по-настоящему проявлением жестокости по отношению к ней.       Сегодня её отпустили уже через пятнадцать минут от начала заседания и даже назначили несколько дней отдыха — ей в очередной раз стало плохо. Узнав об этом, Аластор Грюм, по её ощущениям, проговорил за закрытыми дверьми не меньше часа, приводя свои доводы о том, чем занимается Орден, и утверждая, что у них есть дела куда важнее, «нежели отвратительные и совершенно малоэффективные в том ключе, который требуется, сеансы, на которых бедную девушку, очевидно, пытаются лишить здравого рассудка».       Нельзя выразить словами то, насколько она благодарна ему за то, что он оказался единственным, кто смог за неё заступиться.       Он уже говорил с ней, но она никогда ему не жаловалась на то, что после посещения злосчастного кабинета «№6», ей каждый раз становилось невыносимо плохо. Порой у неё возникало ощущение, будто её мозг пытаются сварить под действием всех наложенных заклинаний, о воздействии которых ей никто и не собирался рассказывать.       Гарри возвращался в штаб всего на пару часов — именно в то время, когда её не было дома, — а потом его снова куда-то отправляли, и никому не было известно, по какому делу.       Но её скорое возвращение в штаб омрачилось поведением девушек, проживающих в нём: они снова что-то бурно обсуждали, а, завидев её, мгновенно замолкли и поспешно покинули кухню.       Теперь она стала объектом, с которым, казалось, даже говорить было бы наказуемо.       Всё из-за Малфоя. Если бы не он — в её жизни ничего бы не изменилось.       Распустив волосы, она проходится по ним расчёской. Распутать их при помощи магии было бы куда проще и быстрее, но ей кажется, что если она сделает это вручную, напряжение в её голове может начать медленно сходить на нет.       — Собираешься куда-то? — спрашивает вошедший в комнату Голдстейн.       Нехотя, она коротко ему отвечает о том, что собиралась в душ, и закатывает глаза, когда он говорит ей подождать пару минут, чтобы он мог присоединиться.       — Я просто хочу смыть с себя всё, что накопилось за день, — недовольно бурчит она, когда он спешно стягивает с себя рубашку и небрежно отбрасывает её на пол.       — Я помогу, — уголки его тонких губ ползут вверх. — Тебе понравится.       Её тошнит от его улыбки. Воротит только от осознания, что он рядом, и она не может объяснить, откуда берётся это чувство. Раньше такого никогда не было. По крайней мере, насколько помнит она.       — Почему каждый раз, когда мы оказываемся вместе, ты всё склоняешь к одному и тому же? К примеру, вчера, разве мы не можем просто поговорить?       — Раньше тебя всё устраивало, — отзывается он с обидой в голосе.       Она кусает от напряжения губы, когда Энтони пытается как можно быстрее разобраться с пряжкой ремня, но его пальцы замирают, так и не осуществив задуманное, когда девушка злобно вздыхает и повышает тон.       — Да потому что раньше у меня не было этой херовой тучи проблем с Орденом! Я хотя бы знала, что творится в моей жизни и как должна поступать!       Он подходит ближе, садится рядом на кровати и смотрит на неё с грёбаным, ненавистным ей снисхождением.       — Тише, солнышко, почему ты так остро на всё реагируешь? — ласково спрашивает он, словно говорит с капризным ребёнком. Он слишком часто делал это, поэтому она не могла не выучить этот тон.       — Потому что ты говоришь одно, но на деле ведёшь себя в точности наоборот, — тон её голоса начинает выравниваться. — Ты говоришь, что любишь меня, но ведь тебе на самом деле наплевать на всё, кроме секса.       — Потому что ты думаешь только о себе, — он улыбается шире, а его взгляд выражает язвительность, — а я уже говорил тебе, чем подобное чревато.       Снова об одном и том же. Снова он намекает на то, что может от неё отказаться. Он уже говорил об этом сегодня, говорил об этом вчера, намекал два дня назад и раньше.       Может, если его слова перестанут быть просто пустым звуком, ей и вправду станет легче?       — Знаешь, когда Орден записал меня в предатели, я многое пересмотрела и сделала некоторые выводы, — её голос звучит неуверенно, — и сейчас я не уверена, что готова продолжать всё это.       Взгляд его голубых глаз вновь резко смягчается, и девушка не знает, как реагировать на столь очевидные смены его настроения. Он выглядит почти что невинным, и ей даже становится стыдно за произнесённое.       — Ты пытаешься мне угрожать? — усмехается он, и его тон полностью отличается от того, каким взглядом он смотрит на неё. — Да ты должна быть мне благодарна, Грейнджер, за то, что я не побрезговал прикоснуться к тебе после Малфоя.       От лица девушки отходит кровь, превращая его в мертвенно-бледное подобие полотна. Она даже не сразу осознаёт услышанное.       — Чего ты так смотришь на меня? — язвительно спрашивает он. — Снова пытаешься обвинить кого-то другого?       — Ты мерзок, — с её губ слетает хриплый шёпот.       — Скажешь, что он не прикасался к тебе? Ну же, будь со мной откровенна, сколько раз за то время, пока ты была заточена в его доме, он трахнул тебя? — его лицо искажает злобная гримаса. — А вернее будет спросить, сколько раз в неделю? В день? Это ты мерзка и не только для меня — для всех.       Он ухмыляется, когда видит, как её нижняя губа дрожит, а глаза наполняются слезами, которые она, по крайней мере, пытается держать при себе.       — Ты думаешь, они все тебя избегают просто так? — он злобно смеётся. — По-твоему, те, кого ты считаешь друзьями, не обсуждают тебя, едва ты проходишь мимо них? А все эти проверки, по твоему мнению, беспочвенны?       — Хватит…       — Думаешь, меня не тошнит от того, что все шепчутся и обо мне после того, как я подобрал тебя… Для меня ты такая же грязная, какой тебя считают все, но я, в отличие от них, стараюсь терпеть и сдерживать себя, потому что я люблю тебя, но ты из раза в раз пытаешься заставить меня говорить с тобой, чтобы я вновь и вновь вспоминал о том, какой грязью ты стала после того, как побывала в том доме.       Он аккуратно касается её ладони, когда по её щекам неумолимо начинают бежать дорожки слёз, которые всё-таки вырываются наружу, несмотря на то, с каким упором были сдерживаемы.       Он считает её грязной. Он так и не поверил ей в то, что Малфой ничего подобного не совершал с ней. И теперь Энтони мерзко…       — Просто знай, что мне куда тяжелее, ведь для тебя уже всё прошло, а для меня только начинается.       Его слова становятся удавкой для её горла, сжимающей его в тиски, намереваясь задушить. Ей становится больно уже на физическом уровне ощущать его прикосновения.       — Не прикасайся ко мне, — шипит она. — Раз ты и вправду считаешь меня таковой, какого чёрта умолял не бросать?       Лицо Энтони вновь приобретает ангельски-невинное выражение.       — Потому что, несмотря ни на что, я люблю тебя, и я знаю, что кроме меня у тебя нет никого, кто мог бы тебя поддержать, а если не будет и меня, ты сломаешься окончательно.       Она вырывает руку из крепкой хватки, что, очевидно, злит Голдстейна. Он с силой сжимает её кисть в своей и таранит девушку гневным взглядом, а после внутренне ухмыляется, когда её глаза краснеют сильнее, а ворот рубашки становится насквозь мокрым.       — Ты не любишь меня, — выдавливает она, всхлипывая от осознания сказанного. — И сейчас ты злишься на меня за то, что, по твоему мнению, я могла бы предпочесть тебе даже того, кого считаю врагом номер один. Ты — неуверенный в себе эгоист, и, произнося всё это, ты ведёшь себя подло. А обвиняя меня в своей измене, ты ведёшь себя как грёбаный трус, жалкий настолько, что…       Её щёку обжигает внезапная вспышка резкой боли, когда ладонь Голдстейна оставляет хлёсткую пощёчину, что мгновенно вспыхивает бордовым пятном на пульсирующем участке лица. От силы удара её голова резко дёргается в сторону. Перед глазами всё плывёт, а после она не успевает даже проморгаться, когда Энтони крепко начинает сжимать её в объятиях, не переставая шептать о том, что он не хотел.       Он её ударил… Энтони… Она никогда не думала, что подобное вообще хоть когда-нибудь может произойти.       Девушка пытается оттолкнуть его, но он лишь крепче перехватывает её, неустанно повторяя о том, что он не знает, что на него нашло.       Только сейчас она осознаёт, насколько её тело дрожит. Она задыхается от всхлипываний, и лишь сейчас замечает это.       — Прости-прости-прости! — умоляет он. — Я просто на взводе, я не должен был делать этого!       Ей хочется кричать, но она не может. В горле образуется ком, который не позволяет даже нормально вдохнуть. Это ощущение слишком мерзкое, оно показывает, насколько беспомощной она может быть перед ним.       — Отпусти, пожалуйста, — её голос садится окончательно. — Перестань причинять мне боль…       — Прости, я клянусь, что больше такое не повторится, Гермиона, — его плечи подрагивают, когда он чуть отстраняется, но не отпускает её, хотя, по крайней мере, сейчас она может видеть его лицо и слёзы, скопившиеся в уголках глаз. — Я не виноват, что всё сложилось таким образом, и если бы дела обстояли иначе, я бы никогда… это просто трудности, которые бывают у всех в отношениях… прости меня…       Она старается не слушать и вновь пытается встать с кровати, но он всё также неизменно удерживает её оставаться на месте.       — Ты же любишь меня, и ты знаешь это, Гермиона. Я всегда прощал и буду прощать тебе многое, сделай и ты шаг навстречу мне! — он чуть потряхивает её за плечи. — Что я должен сделать? Хочешь, чтобы я встал на колени перед тобой?       — Нет… я хочу лишь, чтобы ты меня отпустил.       — Только когда ты скажешь, что любишь меня.       Она пытается вырваться, но вскрикивает от боли, когда он сильнее сжимает её кисть и дёргает на себя, вновь стискивая в объятиях против её воли, не реагируя на попытки девушки выбраться. Из раза в раз он повторяет лишь: «Скажи мне, что ты любишь меня, Гермиона, скажи!»       Она испытывает боль. Ей трудно дышать от того, с какой силой он удерживает её вплотную к себе. Перед глазами мечутся тёмные пятна, но Голдстейн словно обезумел, и с каждым разом, когда она отвечает «нет», он лишь усиливает хватку.       — Я люблю тебя! — из последних сил едва может прошептать она, уже чувствуя, что находится на грани потери сознания и почти ничего не понимая.       — И я тебя, — проговаривает он, а после наконец удосуживается ослабить хватку.       Он сжимает её плечи, и теперь она может видеть, что по его щекам стекают слёзы.       Как ей стоит реагировать на это? Она впервые видит, чтобы он вообще плакал.       — Я клянусь, что больше никогда не причиню тебе вреда, никогда не заставлю тебя плакать, — с предыханием выдавливает он и аккуратно касается ладонью её красной щеки. — Верь мне, хорошо? Я никогда не разочарую тебя.       Она замирает. Кажется, несмотря на то, сколько времени они были вместе, она никогда по-настоящему не знала Энтони. Её вводят в ступор как минимум его резкие перепады в настроении.       Внезапно он приближает своё лицо, впивается в её губы мокрым поцелуем. Он цепляется за неё, словно за последний шанс на спасение. Её изначальные попытки вырваться становятся всё слабее, пока окончательно не угасают, и она не позволяет Голдстейну целовать себя, уже не находя в себе силы на оказание сопротивления.       — Я люблю тебя, Гермиона.

***

      После отправленного утром патронуса Грейнджер материализовалась в квартире Пэнси Паркинсон уже не позже чем через несколько минут.       Прибыв, она стала ждать появления Малфоя, и надежда на то, что он всё же явится к ней, начала рушиться уже спустя несколько часов после того, как был отправлен патронус.       Она успела несколько раз обойти квартиру, невольно восхищаясь размерами апартаментов Паркинсон.       Даже если Малфой не собирался приходить, она собиралась прождать его до восьми вечера, а уже после отправиться в штаб, зная, что ею были приложены все усилия.       Опускаясь сесть на диван, она задумывается о своих отношениях с Голдстейном. Гермиона всё ещё до сих пор не может поверить в то, что случилось между ними четыре дня назад, и с тех пор он стал вести себя совершенно иначе.       Он считает и назвал её грязной, говорил ужасные вещи, но всё, на чём особо сконцентрировалось её внимание, отнюдь заключается не в обидных словах.       Она сотню раз говорила ему о том, что Малфой не прикасался к ней в этом плане, и ей казалось, он поверил, но она ошибалась. Энтони думал, что Малфой спал с ней, и обвинял в этом именно её, словно она и вправду, находясь в чужом доме, без оружия, будучи запертой во вражеском поместье, в случае чего, могла бы дать достойный отпор.       Неужели Голдстейн всегда был таким, и она все эти годы не замечала его сути? Или же, она ошибается сейчас?       В тот вечер она слишком долго плакала, но он так и не отпустил её. Он сжал её в своих объятиях, заставляя спать рядом. Её тело и без того онемело, разум, казалось, покинул её. Она не знала, как должна поступать, ведь ей всегда казалось, что Голдстейн был близким ей человеком, а разве же можно бояться близких людей? Ей всегда казалось, что нет.       Утром следующего дня он, играя роль самого заботливого на свете парня, разбудил её поцелуем, чтобы предложить завтрак, который, по его словам, он приготовил сам.       Он не напоминал ей о произошедшем, лишь в самом начале коротко упомянув ей о том, что след от удара следует свести при помощи магии до того, как её вызовут в Орден.       Она никогда не замечала в нём склонности к физическому насилию, поэтому понятия не имела, какой должна была быть её реакция на тот момент.       На самом деле он и не позволил ей отреагировать на произошедшее. Ей казалось, он намеревался её задушить. Он так и не покинул её до самого утра. Не отпустил, чтобы ей пришлось ещё несколько часов выслушивать его извинения и слова о том, что она не должна была произносить того, что было озвучено ею.       Она уже успела зазубрить и вспоминать при любых обстоятельствах его слова о том, что она его любит и нуждается в его поддержке.       Ей определённо нужно время, чтобы обдумать всё, что произошло, но его просто-напросто нет.       Если о случившемся узнает Гарри, он свернёт Голдстейну шею — в этом она не сомневается. Но уверенности в том, что она действительно хотела бы этого, у неё нет: на следующее утро и в последующие дни он вел себя совсем иначе и поклялся измениться.       Звонок в дверь заставляет её подскочить с дивана и двинуться по направлению ко входной двери.       Когда она касается палочкой небольшого участка в стене, перед ней вспыхивает тусклая голограмма Малфоя, стоящего снаружи, и, собравшись с мыслями, она всё же постукивает по двери, позволяя ей отвориться.       Он проходит внутрь молча, даже не здоровается, как и она.       Гермиона точно может сказать, что выглядит Малфой каким-то напряжённым, и возможно, ей не следовало назначать встречу сегодня. Она даже не уверена в том, что он не уйдёт от неё прямо сейчас, резко передумав.       — Грейнджер, отправлять патронуса было верхом опрометчивости, ты же понимаешь это? — устало спрашивает он, проходя в гостиную, находу скидывая с себя военный китель.       От него пахнет кровью, болью, тёмной магией — сгустками, клубящимися прямо на его форме. Пахнет самой смертью. Этот запах невольно швыряет её назад, во времена, когда ей приходилось убивать, и теперь её тошнит хотя бы от одного осознания того, что когда-то она действительно делала это.       — Но я ведь не передавала никаких слов, мне было нужно, чтобы ты знал, что я жду тебя здесь.       Она замирает, когда он наконец оборачивается к ней. На его шее виднеется кровавое пятно и, скорее всего, эта кровь принадлежит вовсе не Пожирателю, стоящему перед ней.       — Не боишься, что я могу передумать и решу вновь заточить тебя в своём доме? — спрашивает он, хищно оскалившись, словно намереваясь напасть.       Неспешно идя в сторону дивана, она старается выглядеть невозмутимой, пряча свои опасения куда подальше. Ему не следует знать о том, что она уже сотню раз думала об этом и переживала на этот счёт.       Когда Малфой присаживается напротив, до носа девушки доносятся нотки его дорогого парфюма. Это куда лучше, чем если бы от него исходил запах крови также, как и от его кителя.       — Я думаю, ты не станешь делать этого, — спокойно отвечает она.       — Я бы на твоём месте не стал бы столь уверено утверждать о подобном.       Он пытается её напугать, и Гермиона прекрасно это видит, но почему-то в ней теплится уверенность в том, что он не причинит ей вреда. Она даже не может обосновать это странное чувство.       Возможно, дело в том, что, очевидно, в прошлом он питал к ней какие-то тёплые чувства, или в том, что заточив её у себя, он не стал держать её в том плену, на который она рассчитывала, и всё по той же причине.       Ей и вправду было плохо в его доме, но лишь потому что она осознавала, что является свободным человеком, которого никто не имеет право держать у себя против его воли. Она твердила себе это изо дня в день на протяжении тех двух месяцев. Эта мысль въедалась в её сознание, с каждым днём сильнее укоренялась в нём.       И потом она сильно скучала по тем людям, кого считала самыми близкими. Ей казалось, заточение в Мэноре будет длиться вечность, и её ужасало то, что она стала к нему привыкать и считать происходящее тем, что входит в порядок вещей.       Ей просто хотелось домой, но она и не подозревала, что дома, как такового, для неё больше нет, а может, никогда и не существовало.       — Ты не имел права держать меня у себя, — тихо произносит она. — Что бы там ни было, ты не можешь поступать подобным образом.       — Попробуй запретить мне, — пожимает плечами он.       — Либерта… — она на секунду замолкает, обдумывая. — Она ведь знала, что раньше ты и я… она знала все подробности, так?       — Знала.       — Как и Астория? — спрашивает она.       — Как и Астория, — коротко отвечает он.       — Ты поступал омерзительно по отношению как минимум к ней. На её месте я бы тебя никогда не простила за такое.       — Но ты не на её месте.       Он прав. Ей лишь хочется знать всё, что связано с ней, но из раза в раз все считают, что имеют право лишить её подобной возможности.       — Расскажи мне обо всём, Малфой. Я не могу больше жить в неведении.       — Насколько далеко ты хочешь зайти?       — Я хочу знать всё с самого начала и до конца.       Она облизывает губы от волнения, когда он приближается к ней, заставляя полной грудью вдыхать его запах. По её телу бегут мурашки, когда его тёплые ладони ложатся на её плечи.       — Смотри мне в глаза и дыши медленно, — спокойно произносит он, и почему-то от его низкого тембра голоса где-то внизу живота слабо тянет.       — Ты мог бы… — пытается затараторить она, но резко замолкает, когда его пронзительный взгляд заставляет её заткнуться.       Она никогда ранее так не рассматривала его серые глаза, с какой пристальностью делает это сейчас. Она невольно скользит чуть ниже, исследуя его лицо: острые скулы, тонкие губы, а после поднимается выше, пялясь на его тёмные брови.       — Дыши размеренно. Расслабься, это будет не больно.       — Малфой… — она ощущает, как её кожа пылает, и на секунду ей кажется, что вспыхивает именно её левая щека, обдающаяся невыносимым жаром, но после она понимает, что внутри неё всё горит из-за предвкушения.       Она не должна находиться здесь.       — Расслабься, — мягким голосом, но настойчивее повторяет он прежде, чем её заносит в водоворот его сознания.       Грейнджер больно сваливается на землю откуда-то сверху, прямо возле крепко стоящего на ногах Малфоя. Удар выбивает из её лёгких весь воздух. Очевидно, происходи это на самом деле, она бы не выжила после столь болезненного столкновения, но сейчас она лишь чувствует нериятную ноющую боль в районе груди, рёбер, рук, ног и спины.       Подняв голову, она видит Малфоя, стоящего как ни в чём не бывало, с самодовольной ухмылкой на лице. Но он не задерживается на ней взглядом и почти сразу переводит его куда-то вперёд. Девушка лишь закатывает глаза: ему плевать, и даже мысли нет о том, чтобы помочь ей подняться.       Издавая болезненные кряхтения, она всё же поднимается на ноги, равняется с Малфоем и переводит взгляд туда, куда смотрит он.       Они стоят посреди перрона. Вокруг них ходят люди. Кто-то громко ругается, кто-то бежит, едва не падая, путаясь в своих сумках.       — Какой сейчас год? — спрашивает девушка, оглядываясь по сторонам, пытаясь сама найти ответ на этот вопрос.       — Сентябрь перед шестым курсом, — помедлив и не сдвигаясь с места, отзывается он, в то время пока его спутница начинает ходить из стороны в сторону в поиске знакомых лиц.       Долго искать не приходится. В окне железнодорожного вагона она замечает шестнадцатилетнего Драко, стоящего и уставившегося куда-то в одну точку.       Переведя взгляд, она наконец понимает, что заставляет его сконцентрироваться. Гарри Поттер, стоявший поодаль от поезда, о чём-то говорил с Мистером Уизли, но в шуме торопящихся людей слов не разобрать, лишь выражение их лиц выдавало их напряжённость.       Поняв, что ей, очевидно, не услышать всего, о чём переговариваются Гарри и Артур, девушка поднимается в вагон, проходит внутрь и останавливается рядом с молча стоящей молодой версией Драко.       Внезапно, когда её осеняет воспоминание о том, что должно произойти прямо сейчас, ей приходится отступить назад: молодая версия Гермионы — уже переодетая в школьную форму: чёрную юбку выше колен, идеально выглаженную белую рубашку, не застёгнутую до конца, и свисающий с шеи незавязанный гриффиндорский галстук — не разбирая дороги из-за охапки книг в руках, врезается в Малфоя. Книжная стопка, которую она так ловко удерживала всё это время, с грохотом падает на пол и на ноги Малфоя.       — Прошу прощения, я не… — она резко замолкла, когда наконец подняла взгляд и увидела стоящего с недовольным выражением лица Драко.       Вместо глупых извинений она лишь задрала подбородок повыше и ухмыльнулась, когда его лицо исказилось отвращением.       — Кто бы сомневался, что за кучей книг появится и сам книжный червь, — холодно отозвался он и быстро окинул её небрежным взглядом. — В прошлую нашу встречу ты выглядела посимпатичнее.       — Вообще-то эту самую кучу книг я должна была нести не одна, но кто-то решил, что может опаздывать.       — Я — староста, — хмыкнул он. — Мне позволительно.       — Какое совпадение, — она ядовито взглянула на него и невзначай прикоснулась пальцами к значку на груди. — Я тоже, но в отличие от тебя я выполняю свои обязанности. В следующий раз этим будешь заниматься ты.       — А если нет? Пожалуешься старухе Макгонагалл?       — Нет, пожалуюсь в письме твоему папочке, которое отправлю в Азкабан, — съязвила она, и на лице Драко тут же отразилось отвращение.       — Грязнокровная сука, — сквозь стиснутые зубы процедил он, но она лишь ухмыльнулась, поняв, что смогла задеть его.       Она знала, что он ничего не сделает ей, как минимум потому, что вокруг много людей. Злобное выражение его лица быстро сменилось ледяным безразличием.       Драко едва не закатил глаза, а затем пытливо уставился на разбросанные по полу книги. Не дожидаясь его замечаний о том, что всё это может кому-то мешать, Гермиона поспешно опустилась вниз, собирая книги обратно в стопку, пока слизеринец даже не думал сдвинуться с места и спокойно стоял, наблюдая, как она ползает у его ног.       — И после такого ты удивляешься, что я могу не верить в то, что между нами что-то было? — ухмыляется Грейнджер, бросая слова через плечо, слыша, как Малфой поднялся следом за ней не более минуты назад. Всё это время он стоял молча, никак не комментируя происходящее.       Ответа от него также не следует, поэтому Грейнджер вновь переводит взгляд на юные версии их. Она и так помнит этот день, но всё же решается не возражать.       Когда юная версия Гермионы оборачивается, чтобы собрать книги, что валяются непосредственно между ней и Драко, на её лицо наползает истинное удивление, когда она видит, что он опустился, последовав её примеру. Очевидно, в нём проснулась совесть, и он решил наконец помочь ей, уж было решила она.       — Мило, что ты всё же… — с удивлением произнесла она, а после скривила губы в отвращении, когда вместо того, чтобы помочь ей собрать разбросанное, он лишь небрежно стёр с носка своего ботинка невидимую пыль.       Брови Грейнджер выметаются вверх, когда лицо Драко стало выглядеть довольным мелким казусом однокурсницы, но они сходятся на переносице, хмурясь, когда он быстрым движением схватывает валяющийся на полу золотисто красный галстук и спешно засовывает его в карман своего пиджака перед тем, как подняться на ноги и показательно медленно удалиться прочь.       Она не обратила внимание в прошлом на это и даже не заметила того, что в тот день галстука она лишилась именно в этот момент.       — Какого чёрта? — спрашивает она, когда её юная версия, наконец разобравшись с книгами, удалилась дальше по вагону следом за ушедшим Драко.       — Мы должны проследовать за ними, иначе нас выбросит из моих воспоминаний, — без эмоций отзывается Малфой.       До вагона старост дойти оказывается совсем недалеко. Он почти совсем не отличается от любого вагона, выделенного для гриффиндорцев, даже оформлен в красных и золотистых цветах факультета.       Пройдя внутрь, Гермиона тут же видит Драко, лениво раскинувшегося на сиденье, которого всячески старается касаться Пэнси Паркинсон. Очевидно, её мало волнует то, о чём распинается Энтони Голдстейн, щурясь, смотря в свои пергаменты с черновыми набросками расписаний.       — Как я уже и говорил, согласно новому приказу, мы должны усилить патрулирование в коридорах школы после десяти часов вечера, — задумчиво проговорил он. — Нас восемь человек, а значит, мы должны разделиться равным образом.       Грейнджер следит за тем, как взгляд Драко невзначай скользит к её младшей версии, которая выглядит погружённой в замешательство, осматриваясь в поисках потерянного галстука.       — Грейнджер, можешь перестать осматриваться, словно на тебя кто-то должен напасть, — недовольно бросила Паркинсон. — Нас всех это бесит, правда, Драко?       — О, нет, думаю, подобные опасения для неё вполне разумны, — он ухмыльнулся. — Как и в общем для всех наподобие её.       В ответ с её стороны он получил лишь гневный взгляд. Вот только Рон не собирался так просто пропускать подобное мимо ушей.       — Ты сейчас угрожал ей? — Уизли поднялся с места. — Повтори ещё раз, белобрысое ничтожество!       — Рон, нет! — резко вмешалась девушка. — Он делает это специально.       Очередное вмешательство, но уже со стороны Ханны Эббот прекратило любые перепалки, поэтому остаток собрания они провели почти в полной тишине.       — Это так странно, — уже после собрания старост проговаривает Грейнджер, остановившись у двери, ведущей в слизеринское купе. — Помнить всё это, но только сейчас подмечать некоторые детали.       В ответ он лишь пожимает плечами. Сегодня Малфой оказался не слишком-то сговорчивым, но оно и ясно, ведь особого энтузиазма, когда она заявила, что собирается порыться в его воспоминаниях, он не проявил ещё в самую первую секунду.       Пройдя внутрь через стену, она останавливается, смотря на расположившихся слизеринцев: Пэнси сидела у окна, её пальцы зарылись в светлые волосы Драко, лежащего на её коленях, на лице девушки отображался блаженный трепет, словно на её месте мечтали бы оказаться сотни других, но эта честь выпала именно ей; Блейз Забини сидел напротив них, его лицо искажалось усмешкой; Крэбб и Гойл сидели с разинутыми ртами, словно горгульи.       — О чём ты задумался, Драко? — спросила девушка, когда слизеринец внезапно и вовсе замолчал, задумчиво пялясь в потолок, что-то нащупав в кармане своего пиджака.       Он помотал головой и поспешил вытащить руку из кармана. Его лицо быстро обрело ту уверенность, что была свойственна ему ещё пару минут назад, когда он распинался о власти Тёмного Лорда.       — Что значит «будешь заниматься более важными вещами»? — спросил Блейз.       — Мама хочет, чтобы я закончил школу, но я лично считаю, что это теперь не так уж важно. Ну, подумайте сами… когда Темный Лорд придет к власти, разве для него будет иметь значение, кто сколько сдал СОВ и какие у кого оценки по ЖАБА? Да нет, конечно… Он будет смотреть, кто как ему служил, кто больше был ему предан…       — И ты думаешь, что можешь как-то послужить ему? — с убийственной иронией поинтересовался Забини. — В шестнадцать лет, даже ещё не закончив школу?       — Я же только что об этом говорил, нет? Может быть, для него не имеет значения, закончил я школу или не закончил. Может быть, для того, что он мне поручил, совсем не требуется свидетельства об образовании, — тихо сказал Малфой. — Ну а в школе сейчас тоже есть чем заняться, скажем, тут развелось слишком много грязнокровок, но это лишь в этом году.       В вагоне повисла тишина. Лицо Паркинсон стало источать дикий восторг. Забини, разинув рот, перешёл на шёпот:       — О чём ты говоришь?       — Уже видно Хогвартс, — Малфой, явно наслаждаясь произведенным эффектом, показал в темноту за окном. — Пора надевать мантии.       Оборачиваясь, Грейнджер бросает на всё также молча стоящего Малфоя убийственный взгляд, на который он в ответ лишь коротко кривит губы в подобие улыбки.       Её и вправду злит то, с каким восторгом младшая версия его отзывается о Лорде Волдеморте, то, с каким трепетом он говорит о задании, полученном от самого дьявола.       Она движется в его сторону, с силой задевает плечом и уходит прочь из вагона.       Развеявшиеся воспоминания возвращают её в реальность. Едва очутившись в квартире, девушка подпрыгивает с дивана и отходит на несколько шагов назад, упирается спиной в стену. Малфой выглядит вполне себе расслабленным, но задумчивость в его глазах всё же выдаёт его.       — А потом ты обездвижил Гарри и сломал ему нос, — она хмыкнула, — знаю. Ты был так горд собой, Малфой, — с укором проговорила она. — Знаешь, что происходило несколькими вагонами дальше в этот момент? — её голос понижается. — Я пыталась донести до Рона, что ты избалованный ребёнок и только.       Он поднимается со своего места, приближается к ней, чуть склонив голову набок.       — Забавно, — ухмыляется он. — Грязнокровка Грейнджер пытается защитить того, кто намерен убить её и подобных ей.       Он резко успевает перехватить её кисть, когда она взметает вверх. Она честно не планировала ударять его, но его реакция оказалась поразительной. Его лицо не источает злости, словно ничто не способно вывести его из себя. Что ж, как бы не так… Она резко дёргает второго руку, но и её Драко успевает перехватить и пригвоздить обе руки к стене, плотно удерживая их.       Она чувствует исходящую от него опасность, но не может заставить себя пошевелиться, продолжая лишь тяжело дышать, смотря на него.       — Не смей больше называть меня так, — сквозь зубы цедит она. — Мы больше не в школе, и теперь я стала гораздо сильнее, чтобы дать тебе отпор.       — Да, Грейнджер, например сейчас, — его голос сквозит сарказмом. — Ну же, давай, покажи мне, как ты собираешься ударить меня.       Она вздрагивает, когда его колено касается её и протискивается между её ног. За секунду до этого Гермиона как раз обдумывала то, что в случае чего у неё оставался вариант ударить его коленом, но Малфой словно прочёл её мысли.       Серые радужки не отрываются от её карих, дыхание Грейнджер сбивается, и сделать очередной вдох кажется невозможным, когда она чувствует, что его колено сдвигается вверх.       — Отпусти, — шипит она, смотря на него с распахнутыми от ужаса глазами.       — Кажется, ты собиралась дать мне отпор, — его улыбка обнажает ряд ровных зубов. — То, что я делаю прямо сейчас уже считается непозволительным настолько, что ты попытаешься ударить меня снова, или я могу зайти ещё дальше?       — Энтони убьёт нас обоих, — шепчет она, пытаясь вырвать руки из его хватки, но безрезультатно. — Он не должен знать ни о чём, а ты не должен вести себя так развязно рядом со мной. От тебя мне нужна лишь информация и не более.       — Какой мне от этого резон, Грейнджер?       — Если война окончится нашей победой, я попытаюсь смягчить приговор, который будет тебе вынесен.       Малфой разражается смехом, но, по крайней мере, он отпускает девушку и отступает на пару шагов назад.       — Но я умоляю тебя, сейчас об этом никто не должен узнать, и уж тем более Энтони.       — А иначе есть риск разрушения большой и чистой любви? — всё ещё пытаясь успокоиться, спрашивает он.       Он видит, как её взгляд тускнеет.       — Наши отношения нельзя назвать таковыми ввиду некоторых обстоятельств, но я нуждаюсь в нём.       — Что за обстоятельства? — его смех резко сменяется серьёзностью в голосе.       — Когда я… когда ты запер меня в своём доме, Энтони было плохо, поэтому он обратил внимание на Лаванду и увлёкся ею… — она видит на его лице удивление. — Очевидно, я сама виновата в этом, Энтони тоже можно понять, ведь ему было плохо, он думал, что я мертва.       Она не может не обратить внимание на то, как в одночасье он перестаёт даже улыбаться. Он смотрит на неё, словно на сумасшедшую.       — То, что ты сейчас сказала… ты серьёзно? — переспрашивает он.       — Этого никогда не произошло бы, если бы я вела себя иначе. Я могла… мне стоило лучше трудиться над нашими отношениями и в общем-то…       — Чего? — почти шёпотом спрашивает он, перебивая.       — Всё позади, — она пытается улыбнуться. — Теперь мы снова вместе и счастливы. У нас, как и у всех, бывают трудности в отношениях, но разве же… такое бывает у всех.       Ей не нравится взгляд, которым он пялится на неё. Он начинает раздражать. Какого чёрта она вообще пытается перед ним оправдываться? И с чего он взял, что ему лучше знать, что должно быть в отношениях, а что нет?       — Давай поговорим о чём-нибудь другом, хорошо? Нам нужно обозначить следующую встречу, что насчёт того, чтобы здесь же через неделю, часов в пять?       Она отводит взгляд в сторону. Почему он смотрит на неё так?       — Я не могу раньше десяти.       Она всё ещё не смотрит в его сторону. Это слишком позднее время, и её отсутствие могут заметить, но с другой стороны, если она согласится на следующую встречу, их встречи закончатся быстрее, а значит, больше они не будут видеться.       — Тогда в десять.