Дым и дождь.

Данил. Я не даю ему времени отстраниться. Я смотрю в его глаза и сам себе поражаюсь — сколько злости, смелости и какой-то безумной тяги я туда вкладываю. Его губы всё ещё близко, и я говорю хрипло, почти с вызовом: — Ты понял, да? Я люблю тебя, Мирон. Мне плевать, что ты думаешь, мне плевать, как это выглядит. Я хочу быть рядом с тобой, слышишь? Я чуть прижимаю его за плечи, чтоб не дёрнулся. — Я не хочу прятаться, не хочу делать вид, что мне всё равно. Я хочу быть с тобой. И только с тобой. Я вижу, как он напрягается, как будто слова вонзились в него иглами. И в этот момент — резкий стук в дверь. Мирон будто под током. Его глаза расширяются, он вырывается, срывает мои руки с плеч и почти в панике выбегает наружу. Я остаюсь стоять, дышу тяжело, кулаки сжаты, челюсть скрипит. Я выхожу следом — и вижу своих. Кенты стоят, переглядываются, будто застукали меня на чём-то. — Чё вы? — говорю я резко, грубо. Мне было всё равно. Они помешали. — Внизу ещё два туалета, не знали, что ли? Они мнутся, переглядываются ещё раз. Недоумение, вопросы, но молчат. — Искали тебя, — один из них наконец выдавливает. Я фыркаю, будто смешно, и в этот момент к плечу липнет Полина. Она тянется, снова эта её липкая привычка, будто хочет влезть в мой воздух. И я резко отталкиваю её. — Отвали, заебала. Её глаза округляются, она делает обиженное лицо, но мне плевать. Я думаю только о нём. О Мироне, который вылетел оттуда, как будто я его обжёг. Остаток вечера я провожу на автомате. Вокруг все смеются, пьют, кидают тосты, а я чувствую себя будто не здесь. В висках стучит одно: он ушёл. Он вырвался. Оставил меня в том грёбаном туалете с сердцем, которое уже не спрячешь. Я сидел на своём дне рождения как не свой. Я не хотел их выгонять, но понимал: тону в одиночестве. Всю ночь я только и делал, что думал о нём. Лежал, курил на балконе, смотрел в темноту и вспоминал — его глаза, его дыхание, его дрожь. Я сказал слишком много? Или наоборот — ровно то, что надо? А он испугался. Чёрт, Мирон, ты же всегда бежишь. Как мне тебя догнать? Как успевать за тобой?.. Мирон. Домой я пришёл только к двум часам ночи. До этого бродил по улицам, будто искал ответ в холодном воздухе, в тусклых фонарях. Его слова крутились в голове. Всё внутри путалось. Его голос. Его дерзкий тон. Его поцелуй. Как это, блядь, произошло? Как получилось, что я стоял в его руках и слушал признание, будто это нормально? Как я могу думать об этом? Его образ не выходил из головы. Дома было тихо. Я сел на кровать, потом лёг, потом снова поднялся. Я пытался уснуть, но в голове только он. Его глаза. Его запах. Его голос. И тишина от него. Ни слова. Ни сообщения. Ничего. Я начал накручивать себя. Может, он понял, что это ошибка? Может, сказал всё это только потому, что был пьян? Может, сейчас жалеет? Мысли точили меня до утра. В груди тяжесть, будто камень. В какой-то момент я встал, плеснул холодной водой на лицо, посмотрел в зеркало и выдохнул: — Хватит. Я не мог оставлять это вот так. Надо было поставить точки. Услышать всё прямо. И я решился. Не мог всё время убегать. Когда-то это должно было произойти. С этой мыслью и уснул. Проснулся ближе к обеду. Голова болела — всю ночь мысли атаковали меня. А ближе к вечеру набрал его номер. Долго держал телефон в руке, но всё-таки нажал «позвонить». — Алло… Данил… Приезжай ко мне. Надо поговорить. Данил. Телефон завибрировал, и я сразу увидел его имя. Мирон. Похмелье к этому времени уже отпустило, но внутри всё равно пусто. Я провёл рукой по лицу, посмотрел на экран. Сердце сжалось. Он хочет поговорить. Значит, да — он всё это не проглотил. Значит, сейчас будет решаться. В голове роились мысли: может, ещё есть шанс, а может, я всё испортил, и он не захочет больше разговаривать. Я коротко бросил: — Буду. И поехал. Ехал, а мысли ели меня изнутри. Я не понимал, зачем поехал, но был уверен в одном: в своих чувствах к Мирону. И если придётся добиваться — я буду добиваться. Мирон. Стук в дверь. Я тянусь к ручке, сердце колотится. Открываю. Передо мной — он. Данил заходит молча, снимает куртку, и запах сразу бьёт в нос — алкоголь ещё не выветрился до конца, смешанный с табаком. Родной запах сигарет. Данил курит одни и те же — Winston, я видел, когда он закуривал при мне. Я, стараясь говорить спокойно, произношу: — Пойдём, чай дам, что ли. На улице холодно. Он кивает и идёт за мной. Мы оказываемся в тёплой кухне, и я вдруг ловлю мысль: может, именно эта квартира согрета нашей странной, но всё же взаимной теплотой. Мне хорошо, когда он рядом. Я ставлю перед ним кружку. Он делает глоток и вдруг говорит: — Вкусный. Пауза. Его глаза поднимаются на меня, и он добавляет: — Я понимаю, что совершил ошибку. Пойму, если ты не захочешь меня видеть больше. Я пойду, чтобы не мучить тебя. Он поднимается из-за стола. Я застываю. Уйдёт? Так просто? Он, как всегда, сука, не хочет услышать мои слова. Я вскакиваю, хватаю его за руку, разворачиваю к себе и целую. Легко, осторожно, будто боюсь разрушить. Я встаю на носки, почти теряю равновесие, но его руки на моей талии держат крепко. Его глаза блестят. Я обнимаю его и выдыхаю: — Я не пойму, почему ты всегда за двоих решаешь. А услышать, что я хочу сказать, тебе в голову не приходит? Он снова целует меня. Лёгко. И я отвечаю. Это был самый честный поцелуй — не про страсть, а про душу. Нежный, лёгкий. Я ощущал его всем телом, как в первый наш поцелуй. Я его никогда не забуду, он останется со мной навсегда. — Значит, это взаимно? — шепчет он. Я обнимаю его крепче. — Конечно, кот. Его губы растягиваются в улыбке. Он хватает меня и закруживает — не сильно, но достаточно, чтобы у меня вырвался тихий смешок. И снова целует — в щёку, потом в лицо. Он садится на диван, усаживает меня к себе на колени. — Значит, это всё взаимно. — Его взгляд цепкий, внимательный. — И да… Колючка, а как ты меня назвал? Кот? Почему именно кот? Я смущаюсь, но отвечаю, слегка улыбаясь: — Ты всегда в чёрном. У меня это с котами ассоциируется. Чёрный цвет. А ты прям как кот. Он тихо смеётся, целует меня в нос и шепчет: — Ты такой хороший. Я цыкаю и слезаю с его колен, сажусь рядом. Но он не сдаётся — ложится на меня, утыкается, как будто ищет тепло. — Вот видишь, — говорю я. — Ты как кот. Он усмехается: — Да-да, я как кот. А ты — колючка. Настоящая. Учёба тянулась серо и однообразно, но с недавних пор мои утра перестали быть такими пустыми. Данил всё чаще приезжал за мной. Его машина, припаркованная у подъезда, стала чем-то вроде сигнала: «я тут, я рядом». Я спускался вниз и видел, как он стоит, облокотившись на дверь — чёрная куртка, взгляд сквозь стекло. Казалось бы, просто едем вместе, но в этих поездках что-то менялось. В коридоре универа мы тоже встречались: он шёл навстречу, а я делал вид, что занят, но всё равно ловил его взгляд. Он не прятал глаза, наоборот — смотрел слишком прямо. Съедал меня взглядом, как будто проверял, выдержу ли. Иногда я отворачивался, иногда — сам цеплял его на секунду. Между нами витало что-то большее, чем просто «любовь». Вечером после тренировки я вернулся домой выжатый, усталость давила на плечи, но в голове крутились совсем другие мысли. Лёг на диван, набрал ребят. Разговор лёгкий: шутки, смех. И тут я сказал, что у меня появился партнёр. Слово вырвалось само. Они сразу напряглись: — Так, стоп, Мирон, кто? — спрашивает Миша. — Ну давай, рассказывай, не тяни, — подключается Жека. Я молчу, только усмехаюсь. — Парень? — прямой вопрос. — Или девушка? — второй подкидывает. — Неважно, — отвечаю я. — Это моё. Они начинают выпытывать, перебивая друг друга, но я глушу смехом: «Не скажу». На том и повисло. А сам я понял — уже больше недели прошло, как мы встречаемся. Я вспомнил тот вечер: после объятий Данил уехал, отец вызвал его по работе. Я думал, что, возможно, мы увидимся в универе. Но ночью — звонок. — Посмотри в окно. Я подхожу, отдёргиваю штору, и вижу на асфальте под фонарём огромными буквами: «Колючка, ты будешь со мной встречаться?» Белый мел. Дурацкая, нелепая, но самая тёплая надпись в моей жизни. Я не сдержался — начал смеяться. Вышел вниз, Данил стоял с этим своим наглым видом, как будто и не сомневался. Я обнял его. Мы смеялись вдвоём, и я согласился. Это были лучшие чувства. Мы сделали фотку, потом снова смеялись. Эти моменты будут у меня всегда в сердце. Телефон зазвонил. Мать. Дрожь пробежала по спине. — Мирон, я приеду двадцатого. Проверю, как ты живёшь. Я выдавил: — Ладно. Слово упало как камень. Настроение рухнуло. Я слишком хорошо знал её характер. Она не примет. Даже как друга — не примет. Я налил воду в чайник, поставил на плиту. В голове гул: я знал, что всё не может быть слишком хорошо. Стук в дверь. Сердце ёкнуло. Поздно. Кто может прийти? Глянул в глазок — Данил. Я открыл. Он вошёл и сразу заметил, что я без настроения. — Почему без настроения? — спросил. Я молчал, прошёл на кухню. Он пошёл за мной. Его руки обхватили мою талию сзади. Я почувствовал тепло и его дыхание возле уха, запах духов, смешанный с сигаретой. — Колючка, что случилось? — повернул меня к себе. Его глаза смотрели прямо. Я хотел ответить, но слова застряли. Данил. Тогда, в ту ночь, когда отец меня выдернул по работе, я понимал: мы признались друг другу, но никто не сказал «встречаемся». И это сидело во мне. Я понимал, что всё это формальности, что мы любим друг друга. Но мне было важно его «да». Мне это было необходимо, хоть и выглядело детским и дебильным. Я закончил дела и поехал в круглосуточный магазин. Купил белый мел. Думал: «страдаю хуйнёй в двадцать лет». Но желание увидеть его улыбку было сильнее. Я стоял ночью, чертил буквы на асфальте, и мне было всё равно, что кто-то увидит или подумает не так. Все руки были белые, но для меня важно было одно — увидеть его. Когда он выглянул, потом вышел — его смех, его объятие. Тогда всё стало ясно. С тех пор прошла неделя. Мы встречаемся. Я радовался как ребёнок. Мирон становился для меня воздухом. Сегодня я приехал уставший, просто хотел завалиться рядом, обнять его. Но открывает он — без настроения. Молчит. Я начинаю тревожиться. В кухне запах закипающего чайника, но он даже не смотрит. Я обнял, прижал, развернул. — Колючка. Что случилось? Он выдохнул, глядя прямо в меня: — Мать приезжает двадцатого. Я понял всё сразу. Их отношения я знал. У нас был разговор про родителей. — И что теперь? — спросил я. — Думаю, будем видеться меньше. И… тебе стоит не приезжать за мной, пока она здесь. Я отпустил его, нахмурился. — Ты думаешь, я ей не понравлюсь? Я всем нравлюсь. А насчёт «не приезжать» — я не согласен. Он улыбнулся уголком губ, чуть иронично: — Ей никто не нравится. Даже как мой друг ты ей не понравишься. А если узнает, что мы встречаемся… будет скандал. Я не сдержался, рассмеялся и снова обнял его. — Всё нормально будет. Видеться можем у меня. Никто не мешает. К тому же ты мало у меня был — нужно будет это исправить. Он кивнул, как будто соглашаясь. — Давай фильм посмотрим. Завтра вместе на пары поедем, — сказал я. Он вскинул брови: — Смотрю, ты уже решаешь сам, останешься ты или нет. Разрешения не спросил. Я ухмыльнулся: — А ты не хочешь, чтобы я остался? Он взял мою руку, повёл в зал. Усадил на диван, кинул пульт. — Оставайся, конечно. Тебе можно всё. Я ехидно улыбнулся, положил ладонь на его бедро. Он сразу чмокнул меня быстро в губы и отстранился: — Чернов, блять, руки при себе. Фильм. Я откинулся, сделал вид, что обиделся. Включил. Мы смотрели. На экране герои начали целоваться, пошли сцены 18+. Я боковым зрением ловил его — он смотрел не отрываясь. Я снова положил руку на его бедро. Он заметил, но не оттолкнул. Я начал тянуться ближе — не мог сидеть спокойно перед ним. Он был слишком прекрасен, слишком красив, чтобы отводить взгляд. Его ноги сводили меня с ума.  Мирон. Снова эта рука на коленях. Я думаю: у Чернова, видимо, фетиш на мои ноги. Не успеваю опомниться — уже сижу у него на коленях. Его ладони скользят по моим ногам. — Ты ведь для меня эти шорты одел, да? — ухмыляется. — Дома жарко. А не для тебя. Он надувает губы, смешно. Я целую его, а потом резко слезаю и растягиваюсь на диване, ноги кладу ему на колени. Он в шоке, но улыбается и начинает гладить. Мне щекотно, но в то же время приятно. Я никому бы не разрешил притрагиваться к себе, но с Данилом всё по-другому. Мы уже очень близки. Я знаю многое о нём, он — обо мне. Но всё же я понимаю: нам нужно больше времени для большего. Фильм идёт, сцена накаляется: героиня целует героя в шею, оставляя засос. Данил ставит паузу. Смотрит на меня. — Колючка, я тоже хочу. Чтобы все видели, что я принадлежу кое-кому. Сделаешь мне засос? Я пнул его ногой в бок. — Вон пылесос есть. Им сделай. Он снова надул губы. — Я не шучу. Так сделаешь? Или хочешь, я тебе? Я цыкнул. Подумал: этому черту двадцать лет, а ведёт себя как пятнадцатилетний пубертатник. — Пора спать. Начал вставать, но он схватил меня за руку, потянул обратно. Его губы коснулись моих. Я ответил. И в какой-то момент сам перешёл на его шею. След остался. Засос, который он так хотел. Я понимал, что утром он уйдёт, но такой дикости и похоти в его глазах я не видел никогда. Я вырвался из объятий. — Всё. Теперь все знают, что у тебя есть кто-то. Пошли спать. Я устал. Он поднялся, улыбался, глядя на меня. И пошёл за мной в спальню.