Ad flammas

Шатёр, их временный дом и источник дохода, пылал, как гигантский факел, освещая своим зловещим светом грязные улочки городка. Оранжевые языки пламени, словно голодные звери, лизали пестрые полотнища, превращая в пепел цирковые костюмы, тщательно сшитые с любовью, бутафорские мечи, используемые для эффектных представлений, и реквизит, ставший частью их жизни. Вместе с шатром сгорали воспоминания о счастливых моментах, о смехе и аплодисментах благодарных зрителей. Люси, укрывшись в полумраке таверны, сжала кулаки, глядя в окно на бушующий пожар. Лицо её исказила гримаса гнева и отчаяния. — Моя лучшая юбка сгорела...— процедила она сквозь зубы, её голос дрожал от ярости и обиды. — И костюм Марка для жонглирования огнём, он так долго его шил. И... — Люс, заткнись, ради всего святого! — прошипел Локи, хватая её за рукав и силой оттаскивая от окна. Его глаза были полны ужаса. — Он идёт. Он знает, где мы. Деревянная дверь, источенная временем и изъеденная жуками, распахнулась с резким скрипом, словно предвещая неминуемую гибель. Лексус, властный и невозмутимый. Он сбросил с плеч мокрый плащ, который с глухим шлепком упал на пол, образуя небольшую лужу. Капли дождя, сверкая в тусклом свете сальной свечи, стекали по блестящим латам, но его лицо оставалось сухим, будто сама буря не смела коснуться его. В таверне воцарилась мертвая тишина, казалось, что время остановилось. Даже пьяные солдаты, шумевшие всего минуту назад, замерли, как по команде, уткнувшись в кружки с мутным элем, пытаясь спрятаться от надвигающейся опасности. — Вы... — Люси, несмотря на охвативший всех ужас, вскочила на ноги, опрокидывая деревянную скамью, которая с грохотом рухнула на пол. Ярость, вспыхнувшая в её душе, пересилила страх. — Вы спалили мой реквизит! Локи, осознав всю безрассудность поступка Люси, ахнул, закрыв лицо руками. Марк, обычно находчивый и смелый, схватился за голову, словно пытаясь удержать в ней остатки разума. Лексус медленно, словно оценивая её слова, поднял бровь, выражая лёгкое удивление. Он не ожидал, что эта дерзкая девчонка осмелится говорить с ним в таком тоне, тем более после всего произошедшего. — Это был приказ, — сказал он ровно, его голос звучал спокойно и уверенно, словно высеченный из камня. В его словах не было ни оправдания, ни сожаления, лишь сухое констатирование факта. — Приказ?! — Люси фыркнула, устремив на него гневный взгляд. — А если вам прикажут прыгнуть в пропасть, вы и это сделаете? Вы убьете невинных? Кто-то в зале ахнул, восхищаясь её смелостью и одновременно опасаясь за судьбу. Слова прозвучали как обвинение, брошенное в лицо всей системе власти, как вызов, брошенный в самое сердце Ордена. — Люси, ради всех святых, замолчи! — застонал Марк, отчаявшись её остановить. Он понимал, что каждое её слово приближает их к неминуемой гибели. Но она, словно не слыша его мольбы, уже шагнула к стражнику, задрав подбородок и сверкая глазами. — Мой концертный костюм, расшитый серебром и жемчугом, стоил дороже вашего годового жалования, знаете ли! А вы его просто так взяли и сожгли! Лексус, казалось, был застигнут врасплох её реакцией. Впервые за этот напряжённый вечер на его суровом лице произошли изменения. В уголке его рта дрогнуло подобие усмешки, словно он был одновременно раздражён и заинтригован её непредсказуемостью. — Вы... беспокоитесь о костюме и каких-то безделушках? После всего, что вы натворили? - спросил он, его голос звучал слегка удивлённо, но без прежней угрозы. — А ещё о флаконе духов! Они стоили целое состояние! И о... Она запнулась на полуслове, внезапно осознав, что его взгляд больше не полон ненависти. Она увидела, как он медленно достает из-за пазухи слегка обгоревший, но на удивление целый флакон с золочёной пробкой. Флакон, что, очевидно, был спасён из огня. — Ваши "Танцующие огни", — произнёс он, ставя флакон на стол с лёгким стуком. — Они... пахнут корицей. Приятный запах. Таверна замерла в шоке, наблюдая за этой невероятной сценой. Инквизитор, гроза еретиков, обсуждает аромат духов с дерзкой певицей, только что оскорбившей его и его Орден! Что это было? Помилование? Игра разума? Или что-то совершенно иное? Никто не мог понять, что происходит в голове этого человека, облачённого во власть и броню. Люси разинула рот от изумления, не в силах подобрать слова. Она совершенно не ожидала такого поворота событий. Она была готова к аресту, пыткам, даже к смерти, но только не к этому… А Лексус, словно внезапно передумав продолжать этот странный разговор, уже повернулся к выходу. И только когда дверь захлопнулась, оставив после себя лишь эхо тишины и запах дождя, Люси, придя в себя, разглядела на столе под флаконом свой же нотный лист — тот самый, испачканный грязью и с перевёрнутыми стихами, который он поднял с земли. Время кланилось далеко за полночь. Инстинкт самосохранения, заглушавший на время её дерзость и отвагу, взял верх. Она не была самоубийцей и не собиралась добровольно идти в лапы к врагу, каким бы любопытным он ни казался. Комната на втором этаже таверны оказалась уютной мышеловкой — с прогнившим полом, через который можно было увидеть тусклый свет первого этажа, с единственной сальной свечой, бросающей причудливые тени на стены, и с покосившейся дверью, запертой на ржавый засов, который, скорее всего, сломался бы от одного пинка. — Идиотка, — прошипела она себе под нос, сжимая в руке нотный лист. Она винила себя за свою несдержанность, за свою глупую гордость, которая едва не привела их всех к гибели. Она знала, что им нужно бежать, скрыться, затеряться, но любопытство, словно ядовитый змей, продолжало терзать её душу. Её собственные стихи, написанные зеркально и с трудом читаемые при тусклом свете, выглядели теперь чужими, словно написанные рукой незнакомца. Они казались зловещим предзнаменованием, предупреждением о грядущей опасности. «Святые носят каменные маски, А под ними — обычная ложь...» Эти строки, некогда написанные в порыве вдохновения, теперь звучали как насмешка, как приговор, подписанный её собственной рукой. Она поняла, что её песня, её слова, её искусство, затронули что-то глубоко внутри Лексуса, и это было одновременно пугающим и завораживающим. За окном что-то шуршало, нарушая тишину ночи. Звук был слабый, почти неслышный, но его достаточно, чтобы заставить сердце Хартфилии бешено заколотиться в груди. Она замерла, напрягая слух и стараясь различить, что происходит снаружи. Страх и тревога сковали её, парализовав на мгновение. — Марк, если это ты, я тебе глотку… — прошептала она, пытаясь придать своему голосу уверенность, но в нём звучала явная дрожь. Окно, словно по мановению призрачной руки, распахнулось. Без единого звука, без малейшего скрипа петель, словно его открыл не человек, а само привидение. В проёме окна, залитом холодным лунным светом, был Лексус. Он выглядел совершенно иначе, чем несколько часов назад. Без чёрного плаща, без начищенного до блеска меча, без устрашающих доспехов. Только простая рубаха, небрежно накинутая на его плечи, да тёмные пятна на рукавах — то ли дождь, то ли… — Вы… — Люси вскочила на ноги, отступая назад и хватаясь за единственное «оружие», оказавшееся под рукой — музыкальный инструмент, который она сжала в руке, словно смертельное оружие. Он не двинулся с места, молчаливо наблюдая за ней, словно хищник, выслеживающий свою жертву. — Вы… испортили мне представление. — Вы оскорбили Церковь, — ответил он, его голос звучал тихо и ровно. — Она сама себя оскорбляет! — парировала Люси, не желая отступать, даже стоя на краю пропасти. Ее слова, словно удары хлыста, рассекали тишину ночи, бросая вызов его убеждениям. После воцарилась тишина. — Вы сожгли мой шатёр за стихи? — её голос дрожал, но не от страха, как он мог подумать, а от ярости, клокочущей в её груди. — Ваш Бог так боится правды, что приказывает своим слугам жечь бумагу? Лексус не моргнул, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Ваши слова — искры в стоге сена. Одно неверное дуновение ветра и весь город вспыхнет, поглощённый пламенем бунта и ереси. — А может быть, он и должен вспыхнуть! — Люси, поддавшись внезапному порыву, швырнула на пол обгоревший обрывок молитвы, подобранный ею у костра несколько городов назад. — Вы молитесь на пепел, инквизитор. Ваша вера построена на страхе, а не на любви и милосердии. Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры, словно чёрный саван, поглотила её целиком, лишив последнего лучика света. — Страх — начало мудрости, — процитировал он холодно, его голос звучал как приговор. — Тогда почему ваш Бог проповедовал любовь? — она оскалилась, демонстрируя всю свою ненависть и презрение. — Или вы вычеркнули и эти страницы из священных книг, заменив их страхом и насилием? После этих слов снова воцарилась тишина, словно вселенная затаила дыхание, ожидая, чем закончится этот опасный поединок двух противоположностей. Где-то за стеной, в соседней комнате, с грохотом упала кружка, разбив тишину на осколки. Но никто не поспешил её поднять, словно все замерли в ожидании чего-то неизбежного. Лексус медленно разжал ладонь, демонстрируя Люси обугленный крестик, почерневший от огня, словно символ утраченной веры и надежды. — Вы поёте о свободе, но не знаете её истинной цены. Я видел, что бывает, когда люди отвергают закон, когда порядок рушится, и хаос поглощает всё на своём пути. — Закон? — Люси фыркнула, в её голосе звучало презрение. — Когда в последний раз ваш "закон" кормил голодных, защищал слабых или помогал нуждающимся? Или это тоже ересь в вашем мире? Его пальцы, напрягшись, сжались вокруг креста, пока тонкое белое золото не впилось ему в кожу, оставляя на ней багровые отметины. Казалось, он пытается найти в этом предмете какую-то силу, чтобы устоять перед её словами, чтобы не поддаться сомнениям, которые она сеяла в его душе. — Вы играете с огнём. И рано или поздно обожжётесь. — А вы, — она встала на цыпочки, пытаясь казаться выше ростом и глядя ему прямо в глаза, — боитесь даже малейшей искры правды, потому что она может разрушить весь ваш мир, построенный на лжи и страхе. Капля крови, вырвавшаяся из его сжатой ладони, упала на грязный пол, словно символ его внутренней борьбы, его сомнений, его утраченной веры. Люси не отводила взгляда, продолжая сверлить его своими пронзительными глазами, полными вызова и непокорности. — Приходите завтра, — неожиданно сказал он, словно принимая решение. — Не к инквизиции, а к реке, к старому мосту на рассвете. И с этими словами он растворился в темноте, словно призрак, оставив после себя лишь терпкий запах дождя и тяжёлый вопрос, висящий в воздухе: Кто из них действительно боится правды? P.S. Крест — не церковный, с гравировкой "Nulla lex, lux tantum" — «Не закон, только свет».