Ad flammas

Туман над водой клубился, как призрак, сотканный из самой ночи. Он был таким густым, таким осязаемым, что Люси казалось, будто она продирается сквозь мокрую вату. Контуры причала расплывались, теряясь в серой пелене, и каждый скрип досок, каждая капля, падающая с прогнивших балок, отзывались эхом в звенящей тишине. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Она пришла с ножом. Холодная сталь, спрятанная в складках рукава, словно ледяной змей прижалась к запястью. Лезвие смотрело в ее сторону, готовое к двум возможным исходам: нанести удар или оборвать собственную жизнь, если это окажется ловушкой, из которой нет выхода. Выбор, хотя и мрачный, придавал ей сил. Лексус стоял, как изваяние, вытесанное из тени. Спиной к ней, плечи чуть поникли. Он смотрел в бездонную серую воду, которая, казалось, вот-вот поглотит его. Без доспехов. Без привычного, внушающего страх меча. Лишь простая темная рубаха, облепившая его тело, как вторая кожа, влажная и блестящая от вездесущего тумана. Он выглядел уязвимым, почти беззащитным, что лишь усиливало подозрения Люси. — Ты пришла, — сказал он, и его голос, приглушенный туманом, прозвучал неожиданно мягко. В нем не было ни угрозы, ни триумфа, лишь констатация факта. — Чтобы посмотреть, как вы утонете, — соврала Хартфилия, стараясь, чтобы голос звучал резко и холодно. Слова прозвучали неправдоподобно даже для нее самой, но сейчас отступать было нельзя. Ложь была ее щитом, последней линией обороны против нависшей опасности и терзающей душу надежды. Она вглядывалась в его неподвижную спину, пытаясь разглядеть хоть намек на обман, хоть искру в глазах, отраженных в серой глади воды. Но рыцарь оставался непроницаемым, словно сама эта ночь, окутанная туманом. Он развернулся медленно, словно повинуясь невидимой силе. Впервые Люси видела его без привычной каменной маски инквизитора. Обычно непроницаемое лицо, словно высеченное из гранита, сейчас было тронуто усталостью. Под глазами залегли тени, а в уголках губ пролегли тонкие морщинки, говорящие о бессонных ночах и тяжких раздумьях. — Я позвал тебя, потому что твою труппу арестуют, — произнес он, и каждое слово упало в тишину, как тяжелый камень в бездну. Ледяная волна прокатилась по ее спине, парализуя на мгновение. Кровь отлила от лица, оставив лишь ощущение холода и пустоты. — Врешь, — прошипела она, стараясь удержать голос ровным. Обвинение было единственным оружием, которое она сейчас могла применить. — Приказ был подписан этой ночью. — без лишних слов он бросил ей сверток. Тяжелый свиток упал к ее ногам. Люси с опаской подняла его. Внутри был пергамент, скрученный и перевязанный шелковым шнуром. На вощеной поверхности красовалась печать кардинала – знакомый, внушающий ужас символ власти и безжалостности. Настоящий. Нет, это не фальшивка. Люси знала эту печать слишком хорошо. Страх, который она пыталась подавить, вырвался наружу, острыми когтями вцепившись в сердце. — Почему ты показываешь мне это? — спросила она, вложив в этот вопрос всю растерянность и отчаяние, которые ее переполняли. Она не понимала. Почему инквизитор, человек, который должен был ее преследовать и уничтожить, предупреждает ее? Лексус молчал несколько долгих, мучительных секунд. Туман продолжал клубиться вокруг них, словно затаив дыхание, ожидая развязки. Потом он заговорил, и его слова прозвучали как признание, как освобождение от тяжкого бремени: — Потому что ты права. Она не ожидала услышать этого. Слова словно выбили воздух из легких, оставив ее в состоянии оглушенного непонимания. Что это значит? Неужели он действительно... — О чем? — прошептала она, не в силах поверить услышанному. — Обо всем, — ответил Лексус, и его голос, тихий, но четкий, пронзил туманную завесу. — О Церкви. О лжи. О том, что мы убиваем невинных. Люси рефлекторно сжала рукоять ножа в рукаве. Сталь врезалась в кожу, напоминая об осторожности. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он играл с ней, пытался усыпить ее бдительность. — Ты пытаешься меня обмануть, — сказала она, обвинительно глядя на него. Нельзя было поддаваться на эту игру, нельзя было верить ни единому его слову. — Нет. — Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию между ними, и Люси невольно отпрянула. — Я предлагаю тебе выбор. — Какой? — спросила она, настороженно следя за каждым его движением. — Беги сегодня – или останься и умри. Туман плыл между ними, как дым от костра, словно отделяя их от реальности, окутывая пеленой сомнений и страха. Его слова звучали как приговор, но в то же время – как предложение спасения. — А тебе что с этого? — Люси не могла понять его мотивов. Дреяр отвел взгляд и посмотрел на воду, серую и бездонную. В его глазах отражался туман, но в них же таилось что-то еще – печаль, разочарование, усталость. — Я устал. — Мы уйдём… — прошептала Люси, и эхо этих слов звенело в собственной голове, подгоняя её вперёд. Она уже бежала прочь от реки, прочь от Лексуса, прочь от нависшей угрозы. Ноги спотыкались о коварные корни, руки цеплялись за мокрые, скользкие ветви, словно она пыталась вырваться из цепких объятий кошмара. Предупредить. Спасти. Уберечь. Эти слова бились в унисон с бешено колотящимся сердцем, подгоняя её вперёд, не давая остановиться. Труппа ещё спала, безмятежно погруженная в объятия Морфея, когда она вломилась в таверну на самой окраине города. — Вставайте! Сейчас же! — её крик, пропитанный страхом и отчаянием, разорвал липкую тишину раннего утра. Локи, застигнутый врасплох, схватился за свою любимую флейту, словно это было оружие, способное защитить его от неизвестной опасности. Марк, могучий и всегда готовый к бою, сразу вскочил на ноги, настороженно оглядываясь по сторонам. Остальные члены труппы недовольно заворчали, отгоняя остатки сна. — Опять твои фантазии? — пробурчала старая гадалка Мари, потирая заспанные глаза. Её голос, обычно властный и уверенный, сейчас звучал хрипло и раздраженно. Она не любила, когда её тревожили по пустякам. Люси, не обращая внимания на протесты, швырнула пергамент на грязный, истоптанный пол. Пыль взметнулась в воздух. — Они придут! — выкрикнула она, и слова прозвучали как приговор. Марк, нахмурив брови, поднял документ. Его большие, сильные пальцы задрожали, коснувшись вощеной поверхности. Он узнал эту печать, внушающую страх всем, кто хоть раз сталкивался с властью Церкви. — Печать кардинала Витрия… — пробормотал он, и в его голосе прозвучало нескрываемое беспокойство. — Откуда у тебя это? — Локи, отбросив остатки сна, впился в нее пристальным, подозрительным взглядом. — Лексус дал, — ответила Люси, стараясь сохранить спокойствие. Но слова, сорвавшиеся с губ, прозвучали как признание в страшном преступлении. В затхлой атмосфере повисло напряженное, давящее молчание. Каждый присутствующий осознавал, что эти слова значат. — Ты… — Марк побледнел, и его лицо, обычно румяное и здоровое, стало землистым. — Ты встретилась с инквизитором? Одна? — Он сказал… — начала Люси, пытаясь объяснить, убедить, заставить их поверить. — Он сказал! — Локи вскочил на ноги, перебивая ее. Его голос сорвался на крик, выражая всеобщее недоверие и страх. — А если это ловушка? Если они уже ждут, когда мы побежим, как крысы, в заранее расставленную западню? Люси сжала кулаки, стараясь унять дрожь. Она понимала их страх, их подозрения. Но времени на споры не было. Решение нужно было принять сейчас, немедленно. — Тогда оставайся и гори, — выпалила она, глядя Локи прямо в глаза. В ее голосе звучала сталь. Это был ее выбор, и она его сделала. Она больше не собиралась никому ничего доказывать. Каждый сам выбирал свою судьбу. Она рванула к выходу, чувствуя, как предательская надежда, зародившаяся в её сердце, умирает, не успев расцвести. Бежать! Это единственное, что имело значение сейчас. Но тут земля содрогнулась под ногами – где-то вдали, словно предвестники неминуемой гибели, затрубили рога. Звук, пронзительный и зловещий, заставил ее замереть на месте. — Они здесь… — прошептала Мари, и в её голосе, обычно полном мистической силы, звучал лишь тихий ужас. Ярость вспыхнула в груди Хартфлии, сметая остатки надежды и веры. Но сейчас не время было предаваться отчаянию. Нужно было выжить. Люси вытащила нож, холодная сталь словно влила в нее новую силу. — Через подвал. Бежим, — скомандовала она, бросив взгляд на остальных. Она поведет их, защитит, чего бы это ни стоило. Но когда она обернулась, чтобы убедиться, что все готовы, флейтист стоял на месте, неподвижный, как статуя. Он что-то прятал за спиной, и в его глазах, обычно искрящихся озорством, плескалось странное, болезненное сожаление. — Прости, Люс, — проговорил он тихо, его голос был почти неслышен в нарастающем шуме приближающейся опасности. Он выбросил вперед руку, и в тусклом свете, проникавшем сквозь щели в стенах, сверкнул инквизиторский медальон. Символ предательства. Символ смерти. Символ того, что все кончено. — Глупец… — прошептала Люси, и слова сорвались с губ, словно ядовитый шепот. Она смотрела на медальон в руке Локи – дешёвая побрякушка, символ предательства, сейчас отражала пляшущие отблески пламени их костра, словно насмехаясь над былым братством. — Мы же как семья… За стенами топот кованых сапог становился всё громче, сливаясь в единый грохочущий звук, похожий на поступь неминуемой смерти. Но в её голосе не было ни капли страха, лишь ледяная ярость, обжигающая, как северный ветер. Она чувствовала, как эта ярость заполняет её, вытесняя боль и разочарование. Локи задыхался, хватая ртом воздух, словно каждое слово, которое он произносил, разрывало ему горло изнутри. Его лицо, обычно живое и подвижное, сейчас было искажено мукой и страхом. — Они пообещали не трогать труппу… Только тебя… Только тебя одну, Люси! — прохрипел он, и в его голосе прозвучала мольба о прощении, запоздалое осознание содеянного. Марк, как разъярённый зверь, кинулся к окошку, забитому грязными тряпками. Сорвав их, он замер, глядя на зловещие отблески факелов. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, сейчас исказилось от ужаса. — Они идут со всех сторон! — прорычал он, и в его голосе прозвучало отчаяние. Окружены. Они попали в ловушку, из которой нет выхода. Люси медленно покачала головой, не отрывая взгляда от предателя. Она видела страх в его глазах, отблески сожаления, но они уже ничего не значили. — И ты поверил? — спросила она тихо, и в её голосе не было ни упрека, ни злобы, лишь горькое разочарование. Хруст ломающихся костей разорвал тишину, словно выстрел. Её кулак, собранный в тугой, смертоносный комок, со всей силой врезался в лицо предателя. Он рухнул на пол, как подкошенный, роняя инквизиторский медальон – символ преданной веры и потерянной надежды. Из ослабевших пальцев предателя выпала флейта, символ его прежней жизни, разлетевшись на мелкие, бесполезные осколки, словно отражая крушение его души. — Бежим через подвал! — заорала она, перекрывая нарастающий шум за стенами. — К реке! Нужно было действовать быстро, пока у них еще оставался шанс. Она подгоняла труппу, следя за тем, чтобы никто не отстал. Бежать, это всё, что сейчас имело значение. Когда последний артист исчез в темном зеве люка, ведущего в подвал, Люси задержалась на мгновение. Она знала, что времени почти не осталось, но не могла уйти, не оставив свой след. Её пальцы, измазанные в грязи и крови, нащупали осколок флейты – острый, как бритва, и предательски холодный. — Семья… — прошептала она, и в голосе её звучала горечь и решимость. Одним резким движением она провела лезвием по своей ладони, оставляя на стене кровавый отпечаток. Багровый рисунок, словно печать, свидетельствовал о её ярости и боли. — Запомни это, — прошептала она, обращаясь то ли к своим товарищам, то ли к врагам, то ли к самой себе. На улице уже звенели мечи, предвещая скорую резню, но это были не привычные инквизиторские клинки, отполированные до блеска и готовые пролить кровь во имя веры. Эти звучали иначе, глухо и злобно.