Ad flammas

Последние звёзды, словно гаснущие свечи, едва мерцали на предрассветном небе, пробиваясь сквозь плотную пелену тумана. Люси осторожно поднялась с сырой, холодной земли, стараясь не потревожить спящих товарищей. Её тело ныло от старых и новых ран, каждая мышца кричала от усталости, но разум был ясен, как никогда. Кристально ясен, словно отшлифованный осколок стекла. Она стояла неподвижно вслушиваясь в прерывистое дыхание спящих товарищей, убеждаясь, что никто не проснулся. Затем мягко, почти невесомо, ступила к месту, где лежал её потрёпанный рюкзак, спрятанный в корнях старого дерева. Туман, густой и влажный, поднимался от болота, окутывая лагерь призрачным покрывалом, создавая ощущение нереальности происходящего. Она двигалась бесшумно, словно тень, как учили её в цирке — сначала пятка, потом носок, балансируя на грани падения. Пальцы, на ощупь, уверенно нашли в рюкзаке шершавую поверхность смятой карты и гладкую рукоять кинжала. Её верные спутники. — Ты даже не попрощаешься? Вкрадчивый, скрипучий голос Мари, словно эхо из прошлого, прорезал тишину. Люси замерла на месте, словно её поразила молния, затем медленно выпрямилась, поворачиваясь лицом к старухе. Мари сидела, прислонившись спиной к мокрому, трухлявому пню, словно слившись с ним в одно целое. Её старческие глаза, глубоко посаженные в морщинистом лице, блестели в полумраке, словно два уголька, излучая мудрость и печаль. — Прощания для тех, кто не вернется, — тихо ответила Люси, не отводя взгляда от гадалки. В её голосе звучала решимость и уверенность в своих силах. — Глупая девчонка. Ты же знаешь, что он уже мертв. Что уже выбили всю дурь, и он рассказал всё, что знал. Она повернулась и шагнула в туман, не оглядываясь. Сапоги оставила у костра - босиком будет тише. Утренний ветер шевелил ее грязные волосы, когда она исчезала в предрассветной мгле, направляясь туда, где за каменными стенами Ордена, возможно, еще дышал человек, рискнувший всем ради нее. А позади, в лагере, Марк притворялся спящим, сжимая в руке ее оставленный амулет. Он знал - увидит ли он ее снова, зависит теперь только от богов, в которых никто из них не верил. Город встретил её смрадом, резким и тошнотворным, запахом горячего хлеба, смешанным с отвратительным запахом человеческой крови, страха и гниения. Контраст был оглушительным. Люси, стараясь не привлекать внимания, пробиралась узкими, извилистыми переулками, прижимаясь к грязным стенам домов, словно тень. Когда первые лучи восходящего солнца, словно золотые стрелы, пронзили туман, золотя черепичные крыши, она услышала обрывки разговоров, доносившиеся с шумной торговой площади. — Говорят, Дреяра пытали всю ночь… – шептал один голос. — …а он никого не выдал… – вторил другой, более приглушенный. — …кардинал в ярости, велел готовить костры… – прозвучал третий, с нотками страха. Её сердце бешено колотилось в груди, словно птица, пытающаяся вырваться на свободу, но лицо оставалось невозмутимым, каменным, словно маска, скрывающая бурю эмоций. Он жив. Пока еще жив. Но ненадолго. Она знала это. Время истекало с каждой минутой. Темница Ордена находилась в глубоких, мрачных подвалах огромного собора — неприступная крепость, окружённая бдительной стражей. Попасть туда можно было только тремя путями: 1. Как узник (но тогда она будет совершенно бесполезна). 2. Как палач (но её сразу же узнают). 3. Как призрак (невидимый, неслышный, неуловимый). Люси остановилась у грязной сточной канавы, ведущей прямо к мощному фундаменту собора. Вода здесь была чёрной от гнили и нечистот, кишащей жирными, наглыми крысами. Но именно здесь — в самом зловонном, забытом и презираемом месте города — охрана была слабее всего, а бдительность стражников притуплена отвращением. — Ну что, рыцарь, — прошептала она одними губами, глядя на мрачные, неприступные стены собора, возвышающиеся вдалеке. — Посмотрим, стоила ли твоя честь этого ада. Канализация оказалась намного хуже, чем она представляла, даже в самых страшных своих кошмарах. Удушающая вонь, казалось, проникала в каждую пору её кожи, преследуя даже в мыслях. Чёрная, густая вода доходила почти до пояса, и каждый шаг приходилось делать с огромным усилием, словно болото снова пыталось затянуть её в свою липкую, зловонную трясину. Крысы, жирные и наглые, шарахались от её приближения, их красные, наглые глазки мелькали в темноте, словно крохотные угольки, прожигая своим взглядом. Люси шла, стиснув зубы, отгоняя тошноту и отвращение, пока не нашла то, что искала — едва заметный отвод, ведущий к старой купальне. Когда-то, в незапамятные времена, здесь монахи омывали свои тела перед службой, очищаясь от мирской скверны. Но потом построили новую, более просторную и современную купальню, а эту забросили, предав забвению. Она, тяжело дыша, выбралась из зловонного потока, с трудом переставляя онемевшие ноги. Не колеблясь ни секунды, содрала с себя верхнюю одежду, измазанную грязью и кровью, и без раздумий окунулась в заброшенный каменный резервуар, наполненный дождевой водой. Лёд — вот что она почувствовала сначала, пронзительный, всепоглощающий холод, сковывающий тело и разум. Но потом, постепенно, пришло облегчение, ощущение чистоты, которого она так долго ждала. Вода, сначала прозрачная и чистая, постепенно стала мутной, смывая с неё грязь, кровь, пот и страх. Смывая все, что связывало её с внешним миром, готовя к предстоящему испытанию. Старая купальня, словно забытый храм, хранила в своих стенах больше секретов, чем просто путь в грязную канализацию. В небольшой нише, скрытой за обвалившейся каменной плитой, Люси нашла аккуратно завернутый в промасленный вощеный холст свёрток — чью-то давно спрятанную сменную одежду, словно посланную свыше. Рубаха из грубого полотна, простого кроя, и тёмно-серые штаны, явно принадлежавшие монастырскому слуге, пахли ладаном, старым мылом и одиночеством. "Спасибо, незнакомец", — мысленно поблагодарила она того, кто оставил этот бесценный подарок судьбы, словно предчувствуя, что он ей пригодится, быстро натягивая слегка великоватую рубаху. Одежда висела мешковато, скрывая её женственную фигуру, но после того, как она подпоясалась обрывком веревки и небрежно закатала длинные рукава, её силуэт стал вполне узнаваемым — юный послушник, один из тех десятков, что сновали по коридорам Ордена, выполняя поручения старших. Последние приготовления. Сердце бешено колотилось в груди, но руки действовали уверенно и спокойно. Волосы, мокрые и непослушные, спрятаны под тугой повязкой, скрывающей лоб и уши, превращая её в безликого обитателя этого места. Темница находилась на уровень ниже, в самом сердце собора. Люси, стараясь не привлекать внимания, двигалась вдоль тёмных, холодных стен, опустив голову и пряча лицо в тени капюшона. Когда впереди, из-за угла, раздались тяжёлые шаги, она быстро прижалась к нише с кадилами, изображая, что усердно поправляет благовония. — Ты чего здесь? — грубый, хриплый голос, пропитанный злобой и раздражением, заставил её невольно вздрогнуть. — Для очистки… после допроса… – Её голос дрожал, но именно так и должен был звучать голос испуганного, забитого подростка. Стражник фыркнул презрительно, толкнул её плечом и, небрежно махнув рукой, прошел мимо. Люси, дождавшись, когда его шаги затихнут вдали, сделала робкий шаг к темнице. И еще один. И еще. Где-то там, во мраке, в паутине коридоров и камер, был он. Она продолжала двигаться дальше, скользя вдоль ряда темничных камер, вглядываясь в каждую тень, отчаянно пытаясь отыскать нужную. Ржавые прутья, шершавые и холодные, впились в её ладони, оставляя на коже красные следы. Вновь и вновь она прижималась к решёткам, пытаясь разглядеть хоть что-то в царящем мраке. Внутренности каждой камеры были пугающе однообразные фигуры, скрюченные в углу, словно сломленные куклы и тусклый, зловещий блеск цепей, туго стягивающих запястья и лодыжки, лишая свободы и надежды. Наконец, у одной из камер, сердце её бешено заколотилось, предчувствуя неминуемую встречу. Собравшись с духом, она прошептала, стараясь, чтобы её голос не дрожал: — Лексус? Тень в углу дрогнула, словно её коснулось невидимое прикосновение. Раздался тихий, металлический лязг — кандалы зазвенели, когда пленник медленно, с видимым усилием поднял голову. — Ты… это действительно ты? — Его голос, хриплый и надломленный, звучал едва слышно, словно он боялся, что всё это лишь иллюзия, порождённая его измученным разумом. Люси прикусила губу, стараясь сдержать подступающие слезы. Она различала в полумраке следы жестоких пыток на обнаженном торсе Лексуса, свежий, багровый ожоговый рубец, обезобразивший его плечо. Но самое главное — она видела все те же стальные, пронзительные глаза, в которых, несмотря на перенесенные страдания, еще теплилась жизнь, горел огонь несгибаемой воли. — Кто же еще будет лезть в самое пекло за твоей небритой мордой? — она попыталась пошутить, чтобы разрядить напряженную обстановку, но голос предательски дрогнул, выдавая её страх и волнение. Лексус медленно, с видимым усилием, подтянулся к решетке, опираясь на скованные цепями руки. Его пальцы, израненные и с переломанными ногтями, обхватили прутья рядом с её руками. Прикосновение его кожи, грубое и шершавое, словно наждачная бумага, обожгло её. — У тебя нет ключа, — констатировал он, вглядываясь в её лицо, словно пытаясь понять, что она задумала. — Зато есть это, — Люси, стараясь не терять времени, достала из-за пазухи тонкую, гибкую стальную пластину, искусно украденную у кузнеца, когда она пробиралась через шумный рынок, словно призрак, скользящий между прилавками. В его глазах, уставших и измученных, мелькнуло что-то похожее на гордость, смешанное с тревогой. — Научилась взламывать замки, но так и не научилась держаться подальше от неприятностей, — пробормотал он, покачав головой. — Ты единственный, кто говорит мне такие глупости и остается в живых, — парировала она, уже вставляя стальную пластину в замочную скважину. Руки её дрожали, но она старалась не обращать на это внимания, сосредоточившись на поставленной задаче. Внезапно, в дальнем конце коридора, раздались тяжёлые, размеренные шаги. Время на исходе. Люси, словно окаменев, не отрывала руку от сложного механизма замка, даже когда его израненные пальцы, шершавые и горячие, скользнули по её дрожащим суставам, пытаясь остановить. — Не успеешь, — прошептал Дреяр, его голос был тихим, полным отчаяния. Но она не слушала, продолжая манипулировать стальной пластиной в замочной скважине, чувствуя, как пот стекает по её спине. Шаги, тяжёлые и размеренные, приближались, отмеряя секунды, оставшиеся до их гибели. — Хватит, еретичка. Ты должна уйти, — его голос стал более настойчивым, повелительным. Неожиданно, с силой, в которой сложно было поверить, учитывая его состояние, он резко отдернул её руку от замка, втягивая тонкое, хрупкое запястье сквозь прутья решётки. И в следующее мгновение случилось то, чего она совершенно не ожидала — невесомый, прощальный поцелуй коснулся тыльной стороны её ладони. Люси, потеряв дар речи, прижалась к холодной решётке, лбом ко лбу с ним, цепляясь испачканными пальцами за его окровавленную, истерзанную рубаху, держащуюся только на локтях, словно пытаясь удержать его в этом мире. Безумие. Абсолютное, чистое безумие. Еретичка — прижавшаяся к своему врагу, к инквизитору, обречённому на смерть. Инквизитор — целующий её ладонь, как священную реликвию, словно в ней заключена вся его вера, вся его надежда, вся его любовь. Люси, будто завороженная, задержала свою свободную ладонь на его щеке на мгновение дольше, чем следовало, пытаясь запомнить каждое мгновение, каждую деталь этой прощальной встречи. Кожа под её пальцами была шершавой от небритости, горячей и сухой от лихорадки, словно пылающий уголь. — Тебя казнят, рыцарь. Из-за меня, — прошептала она, чувствуя, как слезы обжигают её глаза. Вина и отчаяние разрывали её сердце на части. Он наклонился к её прикосновению, как иссохший цветок к живительной влаге, как утопающий, хватающийся за соломинку. В его глазах, уставших и измученных, отразилась бесконечная благодарность и любовь. — Я подписал себе смертный приговор в ту же секунду, когда решился прочесть твои богохульные строки, еретичка, — прошептал он, его голос звучал тихо и спокойно, словно он давно смирился со своей судьбой. — И ни о чем не жалею. Где-то в коридоре, совсем близко, звякнули связки ключей, нарушая тишину подземелья. Звук, словно похоронный звон, предвещал скорую разлуку и, возможно, смерть. Хартфилия ощутила, как её сердце сжимается от боли, словно его рвут на части острыми когтями. — Я не уверена, что смогу проникнуть сюда снова. Мне не хватит времени, — прошептала она, понимая, что её миссия, скорее всего, провалилась. Лексус внезапно оживился, словно электрический разряд пронзил его тело. Его израненные пальцы крепко сжали её руку, передавая ей силу и решимость. — На три уровня выше, на кухне окно, выходящее на задний двор. Один из немногих шансов выбраться отсюда, — прошептал он, его голос звучал быстро и энергично, словно он пытался передать ей всю важную информацию как можно скорее. Шаги приближались с каждой секундой, становясь всё громче и угрожающе. Она отпрянула от решётки, оставив часть своего сердца в этой мрачной темнице и последнее прощальное прикосновение — тепло своей ладони на его шершавой щеке и невесомый поцелуй на его вспотевшем лбу. — Береги себя, рыцарь, — прошептала она, с трудом сдерживая слезы. Его ответ пришёл ей вслед, когда она уже скользила в темноту коридора, стараясь остаться незамеченной: — Буду до последнего вдоха молиться на твою ересь. Последнее, что она увидела, прежде чем скрыться в тени — его улыбку. Первую за всё время, проведённое рядом с ним. Самую искреннюю, самую светлую и самую трагичную.