Ледяные объятья

      Лю Цингэ сидел на камнях, едва выступающих над волнами, и смотрел на свои… ноги. Без хвоста он мгновенно стал слабее в несколько раз. Две нелепые подпорки-ноги, слабые и неловкие, могли сгибаться лишь в паре мест, а мощи в них было… неприлично мало. Но самое неприятное — вся его кожа стала непривычно сухой и тонкой, а ещё чувствительной настолько, что от лёгкого бриза покрывалась дурацкими пупырышками. Пришлось дослать в неё ци, но даже под ровным покровом тело оставалось непривычно уязвимым. — Тебе удивительно идёт, — Цинцю увлечённо трогал пальцы ног, наполовину высунувшись из воды. — Именно так я и представлял тебя, когда писал твой портрет. Жаль, тогда мне не хватило смелости изобразить тебя как есть, без всяких тряпок сверху. — Мне казалось, что люди тебе не нравятся. — О да! — Цинцю прижался щекой к ступне и обвил пальцами щиколотку. — Но тебя я хочу любить в любом виде. К тому же ты до сих пор смущаешься. Это мило, но я хочу дать тебе шанс скрыть смущение.       Как будто это возможно, когда они чувствуют каждую эмоцию и могут прочитать каждую мысль друг друга. — И всё же, когда я буду брать тебя со спины, ты это оценишь.       Лю Цингэ в любом случае готов воплотить любое желание своей родственной души, но ему приятно оттого, что Цинцю хочет попробовать что-то другое ради самого Цингэ. Потому что это правда: он до сих пор смущается. Даже сейчас, поэтому переводит разговор. — Это стоило того, чтобы брать у Мобэя корень визжащей красной лианы-кролика? — Ему он всё равно скоро будет не нужен, — Цинцю пожимает плечами так, словно в них нет ни единой косточки. — Его способности к изменению собственного облика совершенны. Как только он полностью усвоит строение людей, сможет обращаться и без этого сорняка. — Без него не сделать кровь сесаэлия красной. — Выкупит ещё у Шан Цинхуа, — легкомысленно решил Цинцю и легонько укусил за косточку, давая понять, что больше не хочет говорить на посторонние темы. — А теперь развернись.       Метким взмахом хвоста он выкинул на камни впечатляющий комок водорослей. — Подстели под колени, — попросил Цинцю. — Кожа людей слишком тонкая.       Что есть, то есть. Лю Цингэ, немного повозившись, упёрся коленями в подушки из водорослей, а ладонями прямо в камни. Почувствовал, как срамные части беззащитно повисли между разведёнными ногами. Если Цинцю думал, что так он будет смущаться меньше, то серьёзно ошибся. — Никогда не видел тебя таким раскрытым, — заворожённо прошептал Цинцю, кладя ладони на то, что у людей называлось «ягодицы».       Ну, раз ему так нравится, то оно того стоило. Но как же неловко… — Жаль, что кожа людей такая сухая, а мои пальцы теперь с перепонками, но мы что-нибудь придумаем.       Лю Цингэ помнил эти пальцы без перепонок и то, что они с ним делали. Он был не против повторить. Прежде, чем он до конца додумал эту мысль, ощутил влажное и нежное касание длинного языка прямо… там. Человеческая кожа и впрямь намного чувствительнее. Лю Цингэ впился плоскими человеческими зубами в руку, но предательский скулёж всё равно вырвался наружу. — О да! — шептал Цинцю. — Мне тоже нравится.       Лю Цингэ взвыл от нового длинного и влажного касания, а потом всхлипнул, почувствовав, как кончик языка медленно раскрыл его и проник внутрь длинным скользким движением. Влажно, нежно и неумолимо Цинцю брал его языком. Не в первый раз, но впервые это ощущалось так остро, так ярко, так полно и так глубоко. Цингэ не заметил, как начал двигаться навстречу каждому проникновению. Лицо и уши горели от смущения, новизны и силы удовольствия. — Хватит… я хочу… тебя… — М-м-м, — даже спиной Лю Цингэ почувствовал, как довольно облизнулся Цинцю. — А ведь ты впервые просишь меня об этом.       Лицо запекло ещё сильнее. Цинцю был прав, Лю Цингэ ещё ни разу не говорил, как сильно хочет его. Не видел необходимости, ведь и так всё понятно. Они же родственные души. — Знаешь, я не в силах отказать тебе.       Сильные руки подхватили под бёдра и потянули вниз, укладывая животом на водоросли. К спине, чувствительной, словно лишённой кожи, прижалась влажная и скользкая грудь. Лю Цингэ закусил губу, чувствуя, как постепенно его вжимает в камни вес Цинцю. Под водой он никогда не чувствовал такого. Новизна и сила ощущения стрекалами ируканджи продёрнули по нервам, вырывая очередной полузадушенный всхлип. Нежная ладонь легла на полыхающую щёку и повернула навстречу ещё более нежному поцелую. Сердце на миг замерло, сжалось в тунцовую икринку и затрепыхалось плавниками коралловой рыбки. — У Цингэ красные уши, — шёпот осел на губах. — Это так красиво.       Лю Цингэ беспомощно ткнулся лбом в скрещенные руки. Всё тело сотрясала мелкая дрожь, хотелось подмять Цинцю под себя и обхватить его великолепный хвост коленями, а потом насадиться полностью до искрящейся боли, чтобы хоть слегка притушить тот пожар, что разгорелся в нижнем даньтяне из-за этих слов. — Можно? — Цинцю выдохнул в несправедливо чувствительное ухо и прикусил острейшими зубами так аккуратно, что хотелось ругаться. — Да! Пожалуйста…       От того, как жалобно это прозвучало, уже даже не было стыдно. Лю Цингэ просто устал смущаться. Наверное, в этом и был план Цинцю. Он не может без планов.       Хвост снова потяжелел, вынуждая развести ноги ещё шире. Внутренняя сторона бёдер, чувствительная до глупости, отозвалась целым всполохом наслаждения от скользящего прикосновения, Цингэ надрывно застонал и приподнял зад. Между ягодиц скользнул истекающий янский корень, легко проник в раскрытое тело едва-едва и замер. Цингэ не выдержал и качнулся навстречу, чувствуя, как первый виток расширяет его. — Ещё!       Цинцю послушно качнулся вперёд. Влажный, твёрдый и горячий. Цингэ позорно заскулил, когда в плечо вонзились острые зубы. Он почти хотел, чтобы тонкая человеческая кожа не устояла, но Цинцю всё ещё жалел его. Словно в ответ на эту мысль тот толкнулся вперёд, жестко проталкивая следующий виток. На этот раз значительно более толстый. — Да!       Пока в крови пузырьками бился восторг, Цинцю подался назад, выходя почти полностью. Жестокий! Ногу плотно обхватил сильный хвост, а потом Цинцю снова резко вошёл сразу на два витка. И снова. — Ещё!       Третий виток растянул Цингэ почти до боли, но именно так и хотелось. Цингэ был полон Цинцю, полон его любовью, страстью, желанием, нежностью. От счастья, удовольствия и любви темнело в глазах. Камни и собственные руки казались размытыми, а потом бледная рука накрыла его ладонь и переплела пальцы. — Люблю…       Признание сорвалось с губ легко и правильно. Цинцю протяжно застонал в висок, крупно вздрогнул всем телом раз, другой и внутренности окатило жидким пламенем. Цингэ вбирал наслаждение любимого всей кожей, телом и душой. Впитывал каждую дрожь, каждый стон, каждое сжатие тонкой, но сильной ладони, каждый судорожный вздох. Только когда Цинцю обессиленно вытянулся вдоль спины, обмякая всем весом, Лю Цингэ позволил себе вдохнуть. — Посмотри на меня, — попросил Цинцю.       В Лю Цингэ не осталось смущения, хотя он чувствовал остаточный жар на щеках и кончиках ушей. Он с готовностью обернулся, вглядываясь в зелёные глаза, ловя последние всполохи чужого удовольствия. Разметавшиеся волосы, блестящие глаза, полуоткрытые губы… Цингэ влюбился снова. — Прекрасный, — Цинцю поцеловал сыто и глубоко.       Лю Цингэ расслабленно запрокинул голову. Он никогда не боялся поцелуев своей мурены. Цинцю ткнулся губами в скулу, длинно лизнул шею и заскользил вниз, облизывая и целуя всё на своём пути, одновременно сильно надавливая на плечо, заставляя улечься на спину. — Впервые вижу человеческий член, — Цинцю с любопытством оглядывал нелепо округлую и толстую головку, почему-то слишком яркую по сравнению с остальной кожей. — Выглядит как вызов.       Лю Цингэ закрыл лицо руками. Он ещё и «член» сказал! И от этого желание только распалялось сильнее. Лёгкое влажное касание заставило мгновенно убрать руки. Цингэ не собирался пропускать зрелище того, как длинный язык обвивал по всей длине.       Слишком… слишком волнующее и откровенное зрелище.       В следующее мгновение сильный хвост оплёл его ноги и сдёрнул в воду по самую грудь. Не выпуская ног из плена хвоста, Цинцю навис сверху и улыбнулся. Зелёные глаза горели предвкушением. — Знаешь, что сейчас будет?       Цингэ знал. Знал бы, даже если бы обращение лишило его возможности чувствовать Цинцю. — Тогда умоляй меня.       Лю Цингэ едва успел сдержать улыбку и, принимая игру, расслабленно откинулся на камни, отдаваясь в полную власть Цинцю. — Пожалуйста, — от того, как жарко и голодно это прозвучало, запылали уши. — Прошу.       Цинцю обхватил запястья и прижал их к камням над головой Цингэ. — Пожалуйста…       Цинцю медленно, позволив ещё трижды проскулить «пожалуйста», опустился, вбирая в себя нелепый человеческий член. Цингэ задохнулся на полуслове. Кожа людей преступно сухая, но Цинцю был настолько влажным, настолько жаждущим, что каждый фэнь, на который он поглощал Цингэ, возносил того на седьмое небо. — Такой гладкий… — Цинцю раскачивался вверх и вниз. — Ты должен тоже как-нибудь попробовать.       Цингэ выгнуло на камнях, стоило представить Цинцю таким, как при первой встрече. Тогда он с первого взгляда узнал того, с кем будет плыть бок о бок и петь до конца жизни или вознесения.       Цинцю сжался, и Цингэ закричал. Крик почти сразу поглотили тонкие губы, накрывшие рот. Влажные камни выскользнули из-под спины, когда Цинцю увлёк Цингэ под воду. Цингэ протолкнул короткий человеческий язык в рот, в глубине которого таилась ещё одна пара острейших челюстей. Цинцю делился дыханием и яростно насаживался так, что вода на поверхности наверняка взбилась в белую пену. Цингэ рвался навстречу, насколько позволяла жадная хватка Цинцю. Находиться настолько в его власти было остро и сладко одновременно. Волны экстаза накатывали с каждым новым толчком, но так и не захлёстывали с головой. Цинцю держал не только тело, но и удовольствие Цингэ, и держал крепко. На самой грани, с которой можно было только падать, Цингэ почувствовал, что может дышать сам. В тот момент, когда хвост вернулся к нему, Цинцю насадился особенно глубоко и позволил наконец-то раствориться во взаимном удовольствии.       Плыть с обмотавшимся в несколько витков Цинцю было не слишком удобно, но Лю Цингэ ни за что не согласился бы разжать объятия. Его хвост достаточно мощный, чтобы нести их обоих вперёд. Цинцю сыто сопел прямо в ухо, расходящееся от него удовлетворение, казалось, нагревало воду вокруг. Цингэ поймал себя на том, что улыбается, прижимая к груди расслабленное до состояния медузы тело. С некоторых пор он вообще часто улыбался. Ну, пока Цинцю это нравится, всё нормально.       Молодой рыбак, почти мальчишка, сидел среди камней, скорчившись в три погибели и зажимая рот обеими руками. Леденящий ужас заставлял всё тело трястись, а глаза истекать слезами. Лёгкие горели огнём, но сделать даже маленький вдох было слишком страшно.       В мальчишке не было ни капли духовных сил, поэтому он отчаянно надеялся, что чудовище, утащившее на дно незнакомого человека, его не заметило.