Неожиданный исход

Рассудок Горе был похож на болото – вязкое, мутное, затягивающее. Сквозь пелену в глазах, напоминавшую туман над осенним болотом, мир плыл и двоился. Казалось, она не спала не день и не два, а целую вечность, вымотанная до последней нервной нити. С усилием, будто отрывая голову от липкой паутины, она отлепилась от того, на что опиралась. Попытка встряхнуться, вернуть хоть каплю ясности, была мучительной. Но, к собственному изумлению, она почувствовала… ноги. Тяжёлые, ватные, но её. Пальцы рук отозвались слабым покалыванием, словно тысячи иголок. И тогда реальность обрушилась с леденящей ясностью: она всё еще была в этой проклятой машине. В коконе сладковатого химического запаха, под мерный гул двигателя, уносящего их бог знает куда. Она помнила. Каждый миг: нарастающую сладость миндаля с ядом, ватные конечности, холодный силуэт Алёны в полумраке – всё это врезалось в память острыми, болезненными осколками. Честно? Горе нравились ужасы. Поглощала их пачками, смеялась над скримерами, анализировала сюжетные дыры. Она знала, что после такого усыпляющего газа воспоминания о самом моменте отключки должны быть стёрты. Как будто вырезаны ножницами. Но нет. Её память работала с пугающей четкостью. На секунду дикое, почти истерическое чувство торжества вспыхнуло в ней: Я – сверхчеловек? Она оглянулась, движение далось с трудом, как в густом сиропе. Тасю вдавило в боковое стекло, щека прилипла к холодному стеклу, рот полуоткрыт – безмятежный сон жертвы. Саша сейчас безвольно обвисла, всем весом опираясь на плечо Горе, дыхание поверхностное, едва заметное. А Женя… Женя раскинулась на переднем пассажирском сиденье в позе, которая в иных обстоятельствах вызвала бы хохот – как будто её били током, конечности в неестественных углах, голова запрокинута. Гротескная пародия на расслабление. Но смеха не было. Только леденящий ужас, поднимающийся из самого нутра, как чёрная, маслянистая волна. Твою мать… Они ехали в машине Алёны. Этой Алёны. Новой участницы ELEVATE. Девочки, чей голос сводил с ума фанатов, чьи танцы зажигали огни, чьей дружбой Горе искренне начала дорожить. Алёны, которая сейчас, с каменным, абсолютно чужим лицом, под какую-то бодрящую, нелепо веселую американскую попсу увезла их – своих «любезнейших, вечно поддерживающих подруг» – в неизвестность, предварительно напоив салон сраным дымовым ядом? Непостижимо. Абсурдно. Как кошмарный сон, от которого невозможно проснуться. Волна паники накрыла Горе с такой силой, что перехватило дыхание. Она была одна. Одна наяву в этом движущемся гробу, наедине с потенциальной маньячкой за рулем. Сердце колотилось, стуча в висках гулким, тревожным набатом. Она инстинктивно присмотрелась к окну, пытаясь понять, куда их везут. Пейзаж за стеклом был вырван из самого мрачного хоррора: глухие сумерки, сгущающиеся в полночь, непроглядные заросли кустарника, похожие на спинки чудовищ, заброшенные участки с покосившимися оградами и зияющими чёрными провалами недостроев. За окном висела атмосфера мёртвого места, нарушаемая только навязчивым гулом двигателя их машины. Эта атмосфера – гнетущая, безысходная – впивалась в кожу ледяными когтями. Горе считала себя смелой. Но эта реальность, липкая и смертоносная, была в тысячу раз страшнее любого фильма. Ноги предательски дрожали, руки словно налились свинцом – то ли остаточное действие препарата, то ли чистейший, парализующий ужас. Мысли метались, как затравленные зверьки: — Ладно, Лиза, ладно. Представь, что ты главный герой... Главный герой дешевого, но чертовски напряженного боевика. Или хоррора на выживание?... Она замерла, стараясь слиться с тенями заднего сиденья. Дыхание ловила ртом, мелко и часто, боясь даже малейшего шороха. Алёна спереди казалась почти такой же сонной, как её жертвы. Она съехала на сиденье, опираясь головой на руку, положенную на дверную ручку, и часто вела машину одной расслабленной кистью, лишь слегка касаясь руля. Её глаза полуприкрыты, веки тяжелые. Спи, сволочь, спи, – мысленно молила Горе. Но страх не уходил, он рос, пульсируя в каждом ударе сердца, сжимая горло. Адреналин – едкий, горький – тоже поднимался, смешиваясь со страхом в гремучую смесь. Хотелось ли ей, чтобы это «путешествие» продолжилось? Чтобы они оказались в каком-нибудь бетонном подвале или, того хуже, в неглубокой могиле в этих зарослях? Конечно, нет. Хотелось ли ей стать героической мученицей, спасающей друзей ценой своей жизни, как в тех самых дешевых фильмах, которые она ругала? Нет. Она ненавидела такие сценарии. Но… Но выбора не было. Паника вот-вот вырвалась бы наружу – стоном, всхлипом, неконтролируемым движением. Она чувствовала, как дрожь в руках готова перерасти в конвульсию, привлекая внимание. Нужно было действовать. Сейчас. И тут взгляд, сканирующий салон в поисках хоть чего-то, зацепился. Между передними сиденьями, в щели у ручника – тусклый блик металла. Складной Нож. Фолдер. Тёмный, неброский. Бездарный убийца, оставляющий оружие на видном, доступном месте – мелькнуло в голове. Пока секунды принятия решения растягивались в вечность. Внутри Горе тикали не часы – гремели кузнечные молоты, кующие её судьбу. Сейчас. Прямо сейчас. Решиться на это… переступить какую-то невидимую грань… Но волна адреналина была уже неудержима. Она неслась по жилам, выжигая страх, оставляя только яростную, слепую решимость. Мышление отключилось. Сработал инстинкт. Её рука, ещё секунду назад дрожащая, метнулась вперёд сама, как пружина. Пальцы сжали холодную рукоять. Большой палец нащупал рычажок – щелчок, тихий, но зловещий в тишине. Лезвие выбросилось вперёд, блеснув в свете приборов хищным острием. И в том же непрерывном, стремительном движении Горе рванулась вперёд, вдавившись в спинку кресла, и приставила холодную сталь к шее Алёны, чуть ниже мочки уха. Точка пульсации под тонкой кожей. Реакция Алёны была шедевром мгновенного перевоплощения. Она не просто вздрогнула – всё её тело сжалось в пружину от неожиданности, машина дёрнулась, чуть не выскочив на обочину. Глаза, секунду назад сонные, в долю секунды стали огромными, абсолютно бодрыми, полными неподдельного ужаса. Она судорожно поймала взгляд Горе в зеркале заднего вида – в нём читалось чистейшее недоумение, почти паническое: Как?! Как ты проснулась?! Резкий скрежет тормозов. Машина резко остановилась посреди тёмной, безлюдной дороги, окруженной мраком зарослей. Алёна вскинула руки в классическом жесте капитуляции – ладонями вперёд, пальцы растопырены. Вся её поза, выражение лица – внезапная уязвимость, беззащитность. Игра была тонкой, отточенной. Она выглядела не предателем, а испуганной жертвой. — Б-боже… П-пожалуйста… – её голос дрожал, звучал тонко, испуганно, совсем не так, как холодный голос, отдававший приказы её подсознанию ранее. — Не надо… У меня… у меня дети… Горе на миг ахнула. Физически ощутила, как её ярость споткнулась об эту нелепую, чудовищную ложь. Дети? Мысль пронеслась с ледяной яростью. Какие нахуй дети? У тебя? Мёртвые, что ли? Игрушки для пыток? Это было настолько цинично, настолько дёшево, что даже сквозь адреналин и страх, Горе почувствовала прилив нового, презрительного гнева. Рука с ножом дрогнула, но не отступила. Наоборот, лезвие чуть вжалось в кожу, оставив тонкую, чуть поблескивающую влагой линию. — Выходи… – прошипела Горе, и её собственный голос звучал чужим, хриплым, пропитанным ненавистью и диким напряжением. Каждое слово давалось с усилием, сквозь стиснутые зубы. — Выходи из машины… или я тебе… я тебе шею насквозь… насквозь проткну, сука! Агрессия в её глазах была почти осязаемой — казалось, они излучали тусклый, яростный свет в полутьме салона. Она двинула рукой, направляя острие чуть глубже, касаясь пульсирующей жилки. Холод металла встретился с теплом кожи – жуткий, интимный контакт палача и жертвы, где роли были так неочевидны. — Всё… всё, всё… — затараторила Алёна, глаза её бегали, но не от страха, а оценивающе, высчитывающе. Она видела панику Горе, её дрожь, её неопытность. — Тише, тише… горе то какое… — голос стал заискивающим, слащавым, как раньше, когда они проводили время на тренировках с командой. Она медленно, очень медленно опускала руки, делая вид, что сдается, что силы покидают её. — Я… — она начала, заглядывая в глаза с мольбой.

Романтика закончилась в следующее мгновение.

Звук был оглушительным, чудовищным в гробовой тишине салона. Не просто звон – это был сокрушительный, рвущий барабанные перепонки грохот разбивающегося в щепки стёкла. Правый бок задней двери осыпался градом острых, сверкающих в тусклом свете осколков. Они дождем посыпались на бездвижную Сашу, на колени Горе, на сиденья. Холодный, пахнущий пылью и гнилью ночной воздух хлынул внутрь. Горе инстинктивно дёрнулась, обернулась на звук – смертельная ошибка. Её хватка на ноже ослабла. В проёме разбитого окна, в обрамлении зловещих теней зарослей, виднелось лицо. Мужское, сжатое в бесстрастную маску. И короткий ствол пистолета, направленный прямо в её голову. Холодная сталь дула казалась точкой абсолютного нуля во вселенной. Она даже не успела вдохнуть для крика. Не успела подумать. Движение из темноты было стремительным и безжалостным. Не кулак – локоть. Короткий, жёсткий, как удар молота, хлесткий удар. Он пришелся точно в висок. Боль. Не белая вспышка, а мгновенный, всепоглощающий провал. Звон в ушах заглушил всё – музыку, дыхание, собственное сердце. Мир накренился, поплыл в чёрную, бездонную пустоту. Нож выпал из разжавшихся пальцев, глухо стукнув о коврик. Последнее смутное ощущение – жёсткая обивка сиденья, впивающаяся в щёку, и далекий, как из другого мира, звук той же весёлой песни. Потом – ничто. Сознание Горе отключилось, погрузив её в тяжелый, беспробудный сон на долгие часы. Тело обмякло, сползая с сиденья, дыхание стало глубоким и ровным, но не естественным – пустым, как у куклы. В салоне, пропахшем миндалем, страхом и холодом ночи, воцарилась тишина, нарушаемая лишь назойливой музыкой и спокойным, теперь уже ничем не прикрытым, дыханием Алёны. Осколки стекла на сиденьях и на волосах Саш и сверкали, как ядовитые слезы. Добыча была обезврежена. Путь свободен.

***

Мучительность. Она была вселенной, в которой существовали все. Не просто головная боль – это был кафедральный собор из чистой агонии, где каждый удар пульса отдавался гулким, рвущим мозг на части грохотом, будто внутри черепа безнадёжно застрял отбойный молоток. Звуки внешнего мира доносились сквозь эту адскую симфонию приглушённо, как из-под толстого слоя ваты. Тошнота подкатывала волнами, липкая, сладковато-горькая, точно после дешёвой водки, выпитой на спор в прокуренной комнате общежития. Разум… Разум был похож на затянутое масляной плёнкой болото. Ни одной связной мысли. Даже навязчивый припев из тик-тока растворился в этой липкой каше. Глаза слипались, веки тяжелели, будто их действительно склеили. Проснуться? Невозможно. Тело было чужим, непослушным, парализованным тяжёлым, химическим свинцом. Словно душа застряла в брошенной кукле, а кукловод ушёл навсегда. Это общее состояние разбитости, отчуждённости и глухой паники висело тяжёлым облаком над всеми девушками. Но Горе. У Горе к этому общему фону добавлялось своё, особенное. Боль в виске – не пульсирующая, а колющая, острая, как будто в кость вбили ржавый гвоздь. Оттуда, из-под липких прядей волос, по щеке струилась тёплая, медленная дорожка. Кровь. От рассечённой брови? От самого виска? Неважно. Важно было её солоновато-металлическое ощущение на губах. Голова кружилась с неистовой силой, мир закручивался в спираль, вырывая почву из-под ног даже в сидячем положении. Казалось, её только что сняли с центрифуги, раскрученной до запредельных скоростей. Они сидели на тяжёлых, неуклюжих деревянных стульях, на какой-то, казалось заброшке со слабым освещением. Руки жёстко связаны за спинками верёвками, впивающимися в запястья. Ноги — так же, у основания ножек стульев. Во рту у каждой — плотный комок грубой, пахнущей пылью и потом ткани, перекрывающий горло. Горе, с её природной неспособностью смириться и оголтелым адреналином, уже вовсю пыталась бунтовать. Она дёргалась всем телом, раскачивая неустойчивый стул, пыталась вырвать руки, терзала тряпку во рту, скрежеща зубами, пиналась связанными ногами. Всё — тщетно. Ткань, пропитанная слюной и отчаянием, лишь глубже забивала горло, вызывая новые приступы удушья. Губы пересохли, потрескались. Сзади каждой, как мрачные статуи, стояли мужчины. Массивные, в чёрных масках, скрывающих лица, и в потрёпанной, грязноватой чёрной одежде, сливающейся с полутьмой помещения. Один из них, стоявший за спиной Горе, после особенно яростного её рыка и нового потока слюны на тряпку, резко шлёпнул её по затылку. Удар был не столько сильный, сколько унизительный. Горячая волна стыда и ярости захлестнула Горе. Вырваться бы… Переломать ему всё… —пронеслось в воспалённом мозгу, но тело, преданное химией и верёвками, лишь бессильно дёрнулось. Тася моргала, пытаясь собрать в кучу обрывки сознания. Момент усыпления в машине был вырезан из памяти аккуратно, словно ножницами. Одно мгновение — дружеская поездка с Алёной, комфорт, музыка. Следующее — боль, верёвки, тряпка во рту и этот леденящий ужас непонимания. Она напрягала мышцы, пытаясь понять, где находится, кто эти люди в масках, почему Алёна…Мысли путались, цеплялись за пустоту. Логика отказывалась работать. Женю парализовал чистый, животный ужас. Такой глубокий, что казалось, сердце вот-вот остановится просто от его величины. Каждый вдох давался с трудом, воздух казался густым, отравленным. Присутствие других девушек, их тихие стоны, запах их страха — всё это не давало опоры, а лишь усугубляло панику, превращая комнату в адскую ловушку. Если бы они попали в опасность. Женя бы отдала всё… Душу… Лишь бы избежать этого. И если бы она знала тогда, на прослушивании, кого впускает в свою жизнь, в свою команду… Боже. Гвоздь раскаяния вонзился бы ей прямо в сердце. А сейчас Женя готова была впиться зубами в собственное предплечье, оставить кровавые рубцы — лишь бы проснуться. Любое физическое страдание казалось меньшим злом по сравнению с этой невообразимой реальностью. Саша очнулась последней. Пелена в глазах, тошнота, незнакомая, отвратительная — ведь она никогда не пила. Первая мысль — розыгрыш. Дурной сон. Слишком нелепо: её, обычную девчонку из Зеленограда, никому не нужную, похитили? Да ещё и не убили сразу? Зачем? Подозрительно… Абсурдно. Но холод стула под бёдрами, боль в запястьях, кислый вкус тряпки — всё это было слишком реально, слишком осязаемо, чтобы быть сном. Скрип двери прозвучал как выстрел в гробовой тишине. Все взгляды, полные боли, страха и тумана, синхронно рванулись к источнику звука. Алёна. Всё та же белая толстовка, но теперь на сгибе правого рукава — тёмное, уже подсохшее, но явное пятно крови. Откуда? Жене оставалось только догадываться. Она вошла спокойно, уверенно, как хозяйка. Ни тени смущения, беспокойства или сожаления. Напротив — в её осанке, в плавности движений читалось абсолютное комфортное превосходство. Как будто она вернулась в свою гостиную после прогулки. Её глаза, холодные и оценивающие, скользнули по привязанным девушкам. Горе, увидев её, взбеленилас. Адреналин, смешанный с ненавистью, на секунду перебил боль. Она снова забилась, пытаясь сдвинуть стул хоть на сантиметр, хоть к лужке света, падающей из неизвестного светильника. Охранник за её спиной молниеносно среагировал: тяжёлые руки легли на её плечи, вдавив её обратно на стул с такой силой, что дерево затрещало. Горе ахнула от боли и бессилия. Алёна наблюдала за этим с лёгкой, едва заметной ухмылкой. Не злобной, а… снисходительной. Как взрослый смотрит на ребёнка, устроившего бесполезный, но забавный по своей нелепости бунт. Её взгляд медленно скользил по лицам, задерживаясь на Саше и Тасе, чьи глаза отражали не столько страх, сколько глубокое, сокрушительное непонимание и предательство. Как их любимая соокомандница, их друг, могла… Это? Затем взгляд Алёны остановился на Жене. На её глазах, широко открытых от ужаса, в которых читался полный крах реальности. Алёна неспешно подошла к Жене. Её движения были плавными, почти гипнотическими. Она наклонилась, и холодные, сильные пальцы обхватили Женин подбородок, грубо приподняв её опущенную голову. Заставила встретиться взглядом. Женя вздрогнула всем телом, но не смогла отвести глаз. В её взгляде был не просто страх — там была агония неприяти. Невозможность поверить, что этот взгляд — тот же самый, что светился теплом на репетициях, на сцене, в минуты их дружеских разговоров. Теперь же это были глаза хищника, оценивающего добычу. Холодные. Расчётливые. — Снимите с неё повязку, — приказала Алёна охраннику, не отрывая взгляда от Жениных глаз. Тряпку грубо, небрежно вытащили. Женя даже не сразу почувствовала свободу. Она лишь ощутила поток прохладного воздуха на пересохших губах и рефлекторно сомкнула их. Потом опустила голову вниз, вгрызаясь зубами в нижнюю губу до крови. Медная струйка выступила на бледной коже. Боль. Настоящая боль. Докажи, что это сон. Проснись. ПРОСНИСЬ! Она впивалась телом в верёвки, кровь приливала к лицу от напряжения. Но ничего не менялось. Маньяк не убивал. Кошмар не заканчивался. Только ужас наяву. Алёна снова грубо выпрямила Женю, заставив поднять голову. Пальцы всё ещё сжимали подбородок. Близко. Слишком близко. — Привет, Sunkill, — произнесла Алёна, и в её голосе звучала ледяная насмешка. — И кто теперь из нас sun, а кто kill?.. Женя не реагировала на слова. Она была в сонном параличе кошмара, пытаясь хоть как-то собрать мысли, придумать план, найти выход. Всё, что угодно — только не принять эту реальность. Не принять, что источник её гибели — её же собственный выбор. — Вообще, — Алёна отпустила подбородок Жени и сделала несколько медленных шагов вокруг неё, как будто обходя выставленный на аукцион лот. — Я предлагаю вам довольно уникальное предложение… Она остановилась перед Женей, глядя сверху вниз. — Либо я продам тебя на органы… Пауза. Тяжёлая, налитая ледяным ужасом. — …Либо… Слово «либо» повисло в застывшем воздухе. Для Жени в нём повисла вся её жизнь. Она не слышала продолжения. В её воспалённом мозгу рисовались картины пыток, гибели близких. За что? Почему она? Почему именно Алёна? Почему не кто-то другой? Горе замерла, перестав дышать, ожидая худшего. Сердце Саши и Таси, наоборот, бешено заколотилось, их тела напряглись в немом ужасе. Они замычали, забились в своих путах, отчаянно пытаясь протестовать против немыслимого выбора. Алёна наслаждалась моментом. Пауза затягивалась. Она наблюдала, как Женя медленно, мучительно возвращается из своего оцепенения, как её взгляд, полный немого вопроса и смертельного страха, поднимается к ней. — Либо?.. — вырвалось у Жени хриплым, чужим шёпотом. Голос был изувечен страхом и тряпкой. Алёна улыбнулась. Холодной, безрадостной улыбкой. — Либо, — она сделала ещё шаг, сокращая дистанцию до минимума. — Ты становишься моей милой, послушной… подопечной. Глаза Алёны сверкнули странным, почти одержимым огоньком. На самом деле это была импровизация. Изначальный план был проще и циничнее: громкий выкуп девочек с фанатов ELEVATE и Sun_kill. Но в последний момент, наблюдая за Женей в соцсетях через своих приспешников и оценивая цель, в Алёне что-то щёлкнуло. Дочь главаря мафии привыкла брать то, что хочет. А ей внезапно захотелось не денег, а власти. Власти над этой яркой, талантливой девушкой, которая невольно втянула её в свою орбиту. Зачем продавать их органы? Подходящих людей вокруг полно. Зачем было везти её в целости и сохранности? Алёна превосходно обманывала всех, ну или по крайней мере Женю. Горе чуть не выдохнула с облегчением, сердце замедлило бешеный бег. Но у Саши и Таси оно, наоборот, готово было вырваться из груди. Они замычали громче, забились, их глаза молили о невозможном. Алёна посмотрела на них с лёгким раздражением, затем вернула взгляд к Жене. — Пять… — Она подняла руку, начав отсчёт на пальцах. — Четыре… Три… — Стой! Стой, стой, подожди! — Женя затараторила, голос сорвался на визг. Паника жизни и смерти вырвалась наружу. — Второй! Второй вариант! Пожалуйста, пожалуйстаста, только не на органы, я не хочу умирать так рано, что я тебе сделала?! Слёзы, сдерживаемые до этого момента, хлынули ручьём. Она задыхалась, тело сотрясали конвульсивные рыдания. — Хорошо… — Алёна произнесла это слово с неожиданной, добротой, но в глазах не было тепла, только удовлетворение. — Уведите остальных… Охранники шагнули вперёд, начали развязывать петли на руках Саши и Таси, но не для освобождения, а чтобы перехватить их крепче. — Стой! Стой! Что вы делаете?! — Женя закричала, надрываясь. Её истерика достигла апогея. — Пожалуйста! Оставь их! Помилуй! Я не смогу без них! Я убью себя при первой же возможности, слышишь?! УБЬЮ! Она выкрикивала это, бьясь в настоящих конвульсиях отчаяния, слёзы лились градом, слюни, сопли — всё смешалось в жалком, унизительном потоке. Глаза блондинки округлились от искреннего шока. Она не ожидала такой яростной, саморазрушительной реакции. Эта демонстрация абсолютной, жертвенной любви подруг ошеломила её. Она замерла, наблюдая, как Женя, потеряв всякий стыд и контроль, оплакивает живых, как её тело дрожит в немом приступе горя. Зрелище было невыносимо жалким и в то же время жутко мощным. Саша и Тася, видя это, тоже не выдержали — их слёзы потекли по теплым щекам. Комната наполнилась звуками отчаяния. — Блять! Принесите салфетки! — рявкнула Алёна, и её голос впервые за вечер потерял ледяную уверенность, в нём слышалось раздражение и… растерянность? Человек из тени метнулся выполнять приказ, вернувшись мгновенно с пачкой бумажных салфеток. Алёна вырвала несколько штук и снова приблизилась к Жене. На этот раз её движение было не грубым, а… нарочито осторожным. Она бережно, почти нежно, приподняла Женино залитое слезами и соплями лицо. Пальцы коснулись кожи, вытирая мокрые дорожки. Алёна всматривалась в Женины глаза, будто изучая редкий, необычный экспонат — смесь абсолютного горя, страха и этой странной силы, проявившейся в угрозе самоубийства. Она вытирала слёзы нежно, очень старательно, в то время как Женя, подавленная страхом за подруг и собственным унижением, даже не пыталась вырваться. Она просто дрожала, как осиновый лист, её взгляд был пустым, направленным куда-то внутрь себя, в пустоту отчаяния. Сопли мешали дышать, она хрипела, голова бессильно клонилась вниз, но пальцы Алёны снова поднимали её. Близость была невыносимой. — Господи… — наконец выдохнула Алёна, глядя в эти бездонные глаза страдания. В её тоне была досада, усталость от непредвиденной сложности. — Я оставлю их в живых… Слова повисли в воздухе. Женина голова резко дёрнулась, глаза расширились, пытаясь осознать услышанное. В них мелькнула дикая, неверящая надежда. Она смотрела на Алёну, впиваясь взглядом, ища подтверждения, подвоха. — Довольна?.. — пробормотала Алёна, отводя взгляд. Её губы сложились в гримасу неудовольствия. Она ненавидела проигрывать, даже в мелочах, даже когда сама меняла правила. — Но твою мать… — она снова посмотрела на Женю, и теперь в её глазах горел холодный, предупреждающий огонь. — Успешные попытки меня сдать или сбежать… Я не ручаюсь за себя. Ни за кого. Поняла? Девочки замерли, втягивая слёзы и сопли, пытаясь дышать глубже, ловя этот глоток ядовитой надежды. Женя, всё ещё дрожащая, с пересохшим ртом, прошептала, захлёбываясь: — Б-б-боже… Спасибо…— прошептала Женя, и это слово, сорвавшееся с пересохших губ, прозвучало как стон, как последний выдох сломленной, но всё ещё теплящейся надежды. В нём не было радости — только оглушительное облегчение и остатки неверия. Алёна задержала на ней взгляд дольше, чем нужно. Усмешка, готовая тронуть её губы, замерла, не сформировавшись. Вместо этого в её глазах, обычно таких холодных и расчётливых, мелькнуло что-то неуловимое — усталость? Досада на саму себя? Миг человечности, пробивший броню цинизма?