Неожиданный исход

Девочек отвязали. Верёвки, впившиеся в запястья и щиколотки, оставили на коже глубокие, багровые борозды, горячие и пульсирующие. Освобождение принесло не облегчение, а новую волну слабости и головокружения. Охранники в чёрных масках, безликие и молчаливые, просто указали жестом на дверь. Движение давалось с трудом, ноги были ватными, походка – шаткой, как у новорождённых жеребят. Каждый шаг отдавался гулом в разбитых головах. Они вышли из комнаты – камеры? Кладовки? – в узкий, залитый тусклым жёлтым светом коридор заброшенного общежития. Воздух был спёртым, пропитанным вековой пылью, затхлостью сырых стен и чем-то ещё. Стены, когда-то, наверное, белые или бледно-зелёные, теперь были покрыты слоем грязи, паутиной трещин и похабными надписями, выведенными маркером или гвоздём. Пол скрипел под ногами, доски прогибались с жалобным стоном. На потолке кое-где зияли дыры, из которых свисали клочья изоляции, как внутренности какого-то доисторического зверя. — Естественно, мы в какой-то дряхлой заброшке – пронеслось в воспалённом мозгу Горе, пока она, спотыкаясь, шла за остальными. У такого дерьмового похитителя явно нет ничего лучше. Нас определённо должны скоро спасти. Нужно быть поспокойнее и терпеливее. Мысль звучала натужно, как заклинание против всепоглощающего страха. Она пыталась цепляться за неё, но реальность – скрипучие половицы, пыльные паутины, цепляющиеся за волосы, и тени, пляшущие на стенах от единственной тусклой лампочки где-то в конце коридора – была сильнее. Женя шла следом, её взгляд скользил по облупившимся стенам, закопченным потолкам, забитым досками окнам. — Мда, очевидно, что мы оказались в этой дыре где-то в Зеленограде... или мы вообще не в нём? – терзал её вопрос. Нас точно не найдут. Они начали подниматься по лестнице. Ступени были бетонные, обшарпанные, с выбоинами и следами чего-то тёмного, въевшегося в поверхность. Перила шатались, ржавые и липкие на ощупь. Каждый шаг вверх давался с усилием. Воздух здесь был ещё тяжелее, гуще пылью. Свет от единственной лампы на площадке между этажами едва пробивался сквозь толщу темноты, создавая зловещие ореолы. Если это и сон, это должен быть худший сон в моей жизни – неслось в голове у Таси. И слова не выдержали, сорвались с пересохших губ хриплым шёпотом: — Я, конечно, уже ничего не понимаю… но спать здесь? После такого? Это пиздец. Я бы нигде не заснула сейчас, а уж тут…Голос её дрожал, срывался на фальцет. Она оглянулась на девочек, ища подтверждения, понимания, но встретила лишь растерянные или отсутствующие взгляды. Только Горе, поднимавшаяся следом, тяжело опираясь на шаткие перила, резко цокнула языком. Они зашли в комнату. Она была просторнее предыдущей, но не менее удручающей. Видимо, бывшая комната на несколько человек в общежитии или дешёвый номер в давно умершем санатории. Высокие потолки с осыпающейся штукатуркой, стены цвета грязного льда, линолеум на полу – потёртый, местами порванный, липкий под ногами. По стенам стояли четыре узкие железные кровати с тонкими, серыми матрасами. Окна были забиты плотными фанерными щитами, сквозь щели которых пробивались лишь тонкие лучики уличного света – фонарей или, возможно, луны. Интерьер оставлял желать лучшего – это было мягко сказано. Саша машинально окинула взглядом помещение, ища хоть какую-то точку опоры в этом хаосе, и её взгляд упал на Горе. Она видела что-то красное на её лице и раньше, в подвале, но тогда мысли были заполнены до краёв собственным животным страхом, грохочущим сердцем, ужасом предательства. Теперь, в относительной тишине этой жуткой комнаты, детали выступили наружу. Саша подошла к Горе, которая стояла посреди комнаты, слегка пошатываясь, и сжимала виски пальцами. — Господи… что с тобой? – голос Саши был тихим, но в нём прозвучала настоящая тревога. Она осторожно повернула объект к себе за плечо. Горе не сопротивлялась, её взгляд был мутным, отсутствующим. И тогда Саша увидела во всей красе: засохшая, тёмно-бордовая корка крови, сползавшая от виска по щеке к углу рта, смешавшаяся с пылью. Волосы на этом виске были слипшимися, тёмными. А сами губы Горе – потрескавшиеся, с запёкшейся кровью по краям, будто она всю ночь в бреду кусала их. На лице Саши, обычно таком мягком и спокойном, промелькнуло нечто, чего никто из девочек раньше не видел: не просто страх или жалость, а злость. Глубокая, тлеющая, подспудная ярость. Искры её вспыхнули в глазах, сжали челюсти. Саша искренне любила каждую из них, дорожила этой хрупкой сестринской связью, выкованной в танцевальных залах и смехе. Видеть Горе – свою бунтарку, свою «неубиваемую» – избитой, окровавленной, униженной… Это переступило какую-то черту. — Не трогай! – резко одёрнула Саша руку Горе, которая инстинктивно потянулась попровлять волосы. — Не трогай, ты сделаешь только хуже! Дай я посмотрю. Женя и Тася, услышав тон Саши, обернулись. Ужас на их лицах сменился новым шоком при виде Горели. Они подошли ближе, окружив подругу немым кольцом сочувствия и ужаса. — Наша многоуважаемая, щедрая и снисходительная похитительница, – процедила Горе сквозь стиснутые зубы, её голос был хриплым от напряжения и боли. – Совсем не задумывается о своих новых подопечных, хоть и потенциальных трупах. Она попыталась ухмыльнуться, но гримаса боли исказила её лицо. — Конечно, ей плевать на то, что она натворила. Главное – её планы, её власть. В глазах горел холодный, ядовитый огонь ненависти. Спустя пару минут в комнату, не стуча, зашли трое мужчин – те же, что стояли охраной, или другие, не разобрать за одинаковыми чёрными масками рубашками. Они молча внесли несколько картонных коробок с логотипами довольно дорогого ресторана быстрого питания и… огромную, походную аптечку ярко-оранжевого цвета, похожую на те, что бывают в армейских частях или у бригад скорой помощи. Еду поставили на единственный шаткий столик у стены, аптечку с глухим стуком – на липкий пол. Развернулись и снова встали у двери, как мрачные статуи. Тася, движимая странной смесью голода и нервной истерии, первой метнулась к коробкам. — Ого, – выдохнула она, заглядывая внутрь, – вроде даже свежая. — И аптечка… настоящая. Её голос звучал неуверенно, будто она сама не верила в реальность происходящего. — И что, они так и будут тут стоять?» – спросила Женя, голос её дрожал от страха и неприязни. Мысль о том, что за ней будут наблюдать каждую секунду, даже когда она попытается заснуть или сходить в туалет где он тут, вообще?, вызывала приступ тошноты. — Видимо, сегодня без сна, – мрачно констатировала Горе, тяжело опускаясь на ближайшую кровать. Пружины жалобно заскрипели. – Наверное, это чтобы мы не сбежали через заколоченное окно или не задушили друг друга подушкой. Она легла на спину, закрыв глаза, в позе полной капитуляции – руки вдоль тела, лицо, искажённое болью, обращено к потолку и прикрытые глаза. Блондинка уже рылась в аптечке. Звонко хлопнула крышка, зашуршали упаковки. Она быстро нашла перекись водорода, вату, бинты, пластыри, пантенол. — Так, сиди.. – сказала она твёрдо, подходя к кровати. – Сейчас всё перебинтуем как надо. Горе приоткрыла глаза. Взгляд её, обычно такой колючий, сейчас был жалобным, почти детским. — Не стоит… не надо… – забормотала она слабо, пытаясь отстраниться. – Я сама…. — Придвинься сюда, к свету.. – Саша проигнорировала протесты. Её движения были точными, сосредоточенными. Она смочила ватный диск перекисью. Резкий, чистый запах ударил в нос. Саша уже проходила курсы первой помощи в колледже, да и вообще была человеком ответственным, особенно когда дело касалось близких. Безопасность, порядок, забота – это был её островок в хаосе. Горе с неохотой приподнялась, опираясь на локоти. Саша осторожно, но настойчиво убрала слипшиеся волосы с её виска. Вид свежей раны заставил Сашу на мгновение замереть. Кожа у брови была разорвана, виден был синяк, расползавшийся к виску, но, слава богу, неглубоко. Видимо, удар локтем был рассчитан на обездвиживание, а не убийство. Зачем? – снова мелькнул вопрос у Саши. Зачем было оставлять её в живых? Запутанность ситуации парализовала мысль. Она сосредоточилась на действии. Женя, не в силах усидеть на месте, нервно почесывая руки, подошла к столу, где Тася уже с лихорадочной поспешностью раскрывала коробки. Запах горячего мяса, трав и свежего хлеба, такой неожиданный и аппетитный, ещё сильнее подчеркивал сюрреалистичность происходящего. — Мукабанг чек.. – вдруг, на автомате, выдавила из себя Тася, пытаясь хоть как-то снять напряжение абсурдной шуткой. Женя посмотрела на неё взглядом, полным непонимания и легкого отвращения. Боже, как можно сейчас шутить? – пронеслось в голове. Но почти сразу же пришла другая мысль: Наверное, это из-за стресса… шок. Может, с людьми и правда много чего происходит после пережитого ужаса. И наверное… мне стоит быть благодарной, что не происходит что-то похуже. Тася же, произнеся это, замерла, сама ошеломленная своими словами. Что я несу? Почему? Как это вообще вырвалось? – замелькало у неё в голове, а лицо покрылось краской стыда. Они вытащили из коробок стейки с розмарином, нежные медальоны из телятины, картофель хассельбек с хрустящей корочкой, овощи гриль с дымком, яркие салаты с рукколой и козьим сыром, теплые лаваши. Всё было красиво сервировано, пахло роскошью, абсолютно чуждой этому месту. Пища богов на фоне ада. — Вы что, сами это готовили? – не удержалась Тася, резко обернувшись к охранникам. Ответа не последовало, только мертвая тишина. — Если захотите поесть позже, микроволновка в столовой – внезапно, абсолютно монотонным, лишенным эмоций голосом, словно запрограммированный робот, произнес один из охранников у двери. — Ну вот и ответ – мысленно вздохнула Тася... Тем временем Саша осторожно, но тщательно стирала перекисью запекшуюся кровь с щек Горе, приближаясь к ране на виске. Прикосновение к воспаленной коже заставило Горе резко втянуть воздух. — Сс-с-хаа... — болезненное шипение вырвалось у нее и она зажмурилась, напрягаясь всем телом. Когда антисептик коснулся самой раны – неглубокой, но болезненной ссадины у брови, – Горе совсем закипела от боли. — Потерпи.. – шептала Саша, аккуратно придерживая Горе за шею, чтобы обработать последние следы крови. Потом приступила к наложению повязки – аккуратной, но не профессиональной. Опыт из школьных курсов первой помощи или волонтерства в колледже не пропал даром. Безопасность близких была для Саши не пустым звуком. Она не врач, но всегда внимательно прислушивалась к таким вещам, чтобы в случае чего помочь близким. Потом очередь дошла до потрескавшихся губ. При первом же прикосновении ватной палочкой с антисептиком Горе как ошпаренная отдернулась. — Аааааа, блять! – визгливый крик боли сорвался с её губ, она отскочила, опираясь на руки. Все девочки вздрогнули и обернулись, на миг забыв про еду и охранников. — Босс просила передать, чтобы вы пили больше воды. Это помогает вывести токсины и восстановиться, – всё тем же безжизненным тоном произнес охранник, как раз в тот момент, когда другой внес три огромные пятилитровые бутылки воды и стопку пластиковых стаканчиков. — Если бы она не запускала к нам яд, восстанавливаться бы не пришлось – сквозь зубы, но достаточно громко, чтобы услышали все, процедила Горе. Злость снова поднялась в ней волной. Она инстинктивно закусила губу, на что получила немедленный, предостерегающий взгляд Саши. — Не трогай губы! – тут же одёрнула её она, а голос стал резким, почти материнским. Она поймала руку Горе, тянувшуюся к лицу. — Иначе не заживёт никогда. Я же не буду тебе губы пластырем заклеивать. В её тоне звучало раздражение, но больше – тревога. Горе была вне себя от ярости и бессилия. Ей нельзя было даже позлиться нормально? Покусать губы в отчаянии? Она метнула на охранников взгляд, полный немого вызова. Женя, почувствовав сухость во рту и головную боль, налила воды в стаканчики. Подойдя к кровати, она протянула их подругам. — Держите. Её рука слегка дрожала. Она присела на край кровати рядом с Горе, осторожно придерживая её за плечо, пока Саша продолжала свою работу. — Придвинься, – снова сказала Саша, выжимая тюбик с пантенолом на палец. — Нанесу мазь. Иначе губы разорвутся снова. — Да, да, я сама потом… – буркнула Горе, но голос потерял прежнюю агрессию, в нём слышалась лишь усталость. — Ты где тут зеркало видишь? – парировала Саша. — Я могу без зеркала! – попыталась настаивать Горе. — Ты можешь задеть рану или просто размазать всё, – настаивала Саша. В её глазах читалось непреклонное желание помочь, взять под контроль хоть что-то в этом кошмаре. Горе вздохнула, сдаваясь. Она слегка наклонила голову, подставив губы. Саша кончиком пальца, с капелькой прохладной, пахнущей лекарством мази, осторожно прикоснулась к потрескавшейся коже. Горе вздрогнула от неожиданного холода и нежности прикосновения, но не отпрянула. Наоборот, она опустила голову ещё ниже, облегчая Саше задачу, подчиняясь этому странному, вымученному ритуалу заботы посреди ада. Её ресницы дрожали. Саша водила пальцем по её губам, старательно нанося слой защитной мази, её дыхание было неглубоким и сосредоточенным. Тася, бесцельно пожевав кусочек лаваша, села на одну из свободных коек. Женя последовала её примеру, опускаясь на край другой кровати, как подкошенная. Но вдруг схватилась за лицо, сдавленно выдохнув: — Господи, твою мать… Голос её был полон абсолютной, леденящей досады. — Наши вещи… и телефоны… Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Теперь им предстояло неизвестно сколько времени провести в этой глуши, отрезанными от мира. Развлечения, типо? Камень-ножницы-бумага? Бумажные самолётики из салфеток, которые всё равно не полетят? Война подушками? Это казалось смешным и жалким. Но самым страшным была полная изоляция. Мысль о том, как их близкие – родители, друзья, подписчики – сходят с ума от беспокойства в первые же часы, пронзала холодом, накрывая волной паники. Особенно Женю. Её канал… пропажа с эфира могла вызвать волну поисков, но это же означало и огласку, стыд, непонимание. Зависимость от телефона, с горькой иронией подумала Женя, теперь это всё послужит отдыхом для зрения. Отличный такой, губительный для психики отдых. Это как какой-то детский лагерь выходит, – мысленно продолжила она, пытаясь найти хоть каплю сарказма в бездне отчаяния. Тихий час. Вечерняя свечка. Ужин в столовой. Только вместо костра – сжигание… надежд. Или нас самих. Когда перевязка Горе была окончательно завершена, та повалилась на кровать в позе мертвеца, закрыв глаза. — Кому-то ещё нужно что-нибудь? – спросила Саша, всё ещё сидя на краю кровати и разбирая содержимое аптечки. Её руки автоматически искали что-то знакомое, полезное. — Давай нам всем по таблетке от головы, – уныло, протяжно сказала Женя. Её голова раскалывалась, пульсирующая боль за глазами сливалась с общим ощущением кошмара. – Анальгин, цитрамон… что там есть. Она налила воды в ещё три стаканчика и раздала всем. Тася уже сидела на своей кровати, подобрав под себя ноги, и без энтузиазма жевала кусок лепёшки. И вдруг дверь открылась. На пороге стояла Алена. Все взгляды, кроме Горе, устремились на неё, полные страха, ненависти, вопроса. Она вошла, её шаги были лёгкими, почти бесшумными по пыльному полу. Чёрная одежда сливалась с полумраком, только лицо и руки выделялись бледными пятнами. — Вообще, – начала Алёна, её голос звучал ровно, с лёгким, фальшивым энтузиазмом делового человека. – Мы завтра уезжаем. Собирайте вещи. Она окинула взглядом комнату, её глаза скользнули по коробкам с едой, по аптечке, по девушкам. — У нас нет вещей, – глухо, не глядя на неё, процедила Горе. – Что собирать-то? Потрёпанное достоинство? Алёна проигнорировала реплику. Её взгляд остановился на красноволосой, сидевшей на кровати с таблеткой в одной руке и стаканом воды в другой. — Куда… уезжаем? – спросила Женя, её голос был тихим, но чётким. Вопрос висел в воздухе, как нож. Алёна медленно перевела взгляд с Жениных рук на её лицо. — Куда нужно, – ответила она, и в её голосе, обычно ледяном, на миг промелькнула какая-то странная, неуловимая нежность. Она задержала взгляд на девушке, словно пытаясь прочесть что-то в глубине её испуганных глаз, прожигая их своим странным, гипнотическим вниманием. В этом взгляде было что-то доброе и пугающее одновременно. — Пейте больше воды, – добавила она уже более привычно, с деланным энтузиазмом. — Это поможет вывести токсины. — Мне повторить ей? – язвительно, почти шёпотом, но так, чтобы слышали все, протянула Горе, поворачивая голову на подушке и косясь взглядом сначала на девочек, потом на охрану. Алёна наконец оторвала взгляд от Жени. Она скользнула им по перевязанному виску Горе, по Саше, по Тасе. Никаких эмоций. Затем снова к Жене. — Спокойной ночи, Жень... – произнесла она. Голос её был низким, чуть хрипловатым. Она поправила рукав водолазки, и этот простой жест почему-то показался исполненным какого-то скрытого смысла. Развернулась и вышла. Охранники послушно закрыли дверь. — Почему только «Жень»? – тут же, с преувеличенным возмущением заговорила Горе, поднимаясь на локте и косясь на дверь. — Нас в её мире нахуй не существует? Она тяжело опустилась обратно. — А вы тут, – обратилась она уже к охранникам. – Всю ночь стоять будете? Вы нам как заснуть предлагаете? В её голосе звучала усталая претензия, смешанная с отчаянием. — Давайте выйдем? Проветримся? Проверим территорию? – предложила Саша, вспомнив про упомянутую «столовую» и микроволновку. Ей невыносимо было сидеть в этой комнате под присмотром. Тася тут же кивнула, жадно ухватившись за идею действия. — Мне лучше присмотреть за ней? – неуверенно спросила Женя, кивая на Горе. — Я пойду с вами.. – неожиданно заявила кареглазая, пытаясь подняться. Она схватилась за голову, зашипев от боли, но упрямо сползла с кровати. За ними, как тени, увязались трое охранников. Когда Саша вышла в коридор, её охватило чувство клаустрофобии и жути. Длинный, темный коридор с множеством закрытых дверей по обе стороны. Страшно было представить, что там происходило раньше, или происходит сейчас. Надеюсь, ничего из того, что она могла вообразить. Они шли мимо них, стараясь не смотреть на щели под дверьми. Запах плесени и разрухи становился сильнее. Пройдя дальше, мимо обшарпанных стен с облупившейся краской, они наткнулись на массивные, когда-то, видимо, стеклянные двери. Теперь стёкла были покрыты слоем грязи, а некоторые – треснуты или выбиты. Металлические рамы покорежены. — Это, кажется, оно? – неуверенно спросила Тася. Охранник молча кивнул. Они зашли в большое помещение, напоминающее столовую или актовый зал общаги. Посредине – длинные ряды столов со скамейками, многие покосившиеся или сломанные. В углу – несколько старых микроволновок на шатком столе. Повсюду – следы давнего запустения: груды какого-то хлама, пустые бутылки, обрывки бумаги. Но также – десятки бутылок с водой, аккуратно сложенных у стены и микроволновки. Откуда вообще в этой заброшке электричество? – промелькнуло у Жени. Ох уж эти преступные организации… Они осторожно прошли дальше, к другому выходу из столовой, ведущему, видимо, в другие крылья здания. Но когда попытались подняться по широкой лестнице на второй этаж, путь им преградили ещё двое охранников, вышедших из тени. — Дальше вам нельзя, – прозвучало без эмоций. — И что теперь нам делать прикажете? – с вызовом спросила Горе, чувствуя, как злость снова закипает от этой тотальной несвободы. — Ну, спать вряд ли получится… – вздохнула Саша, оглядывая мрачное пространство. – Остается только ждать. Можем… поговорить? Чтобы как-то отвлечься.. — О чём? – скептически буркнула Горе. – Типа, «вау, как мы сюда попали?», «что мы будем делать дальше?», «интересно, какого это — быть преступником?» Нехотя вернувшись в убогую комнату общежития, девочки молча опустились на жесткие койки. Воздух, спертый и пропитанный пылью, внезапно стал невыносимо тяжелым. Тишина висела плотной завесой, но напряжение в ней клокотало, как пар в закупоренном котле. Дальше молчать было физически невозможно. Женя в это время нервно елозила на месте, теребила края своей кофты, копалась в волосах, будто пытаясь стряхнуть с себя невидимую грязь и ужас. Её глаза были широко раскрыты, но смотрели в пустоту. — Жень… – позвала её Горе, пытаясь привлечь внимание. — А? – Женя вздрогнула, чуть не подпрыгнув на месте, и резко обернулась. – Д-да? Что?.. — Ты… – Горе помедлила, выбирая слова. – Ты случайно не знаешь, что… между вами? Она очень странно к тебе относится. Случайно не в курсе, почему? Женя напряглась, её лицо отразило полную растерянность и усилие понять. — Она… – начала она, голос дрогнул. — Я вообще не понимаю, как она… могла оказаться кем-то вроде… этого. Паника, приглушенная на время, снова полезла наружу, сдавливая горло. — Мне так стыдно, ребят, я… – голос её сорвался, глаза наполнились слезами. — Это все из-за меня… Она же… из-за меня вас… — Эй, эй, ты чего! – встревоженно заговорила Горе, и вместе с Сашей они подошли и сели рядом с Женей на её койку. Горе обняла её за плечи, пытаясь успокоить. — Глупости! Какая ты виновата? Ты что, знала, кто она? Звала её нас похитить? — Конечно ты не виновата в этом, – тихо, но очень твёрдо подтвердила Саша. В её голосе, несмотря на усталость, чувствовалась непоколебимая уверенность. — Такое невозможно предугадать. Никто не мог знать – повторила она, гладя Женю по спине. Девушка всхлипывала, уткнувшись лицом в плечо Горе, её тело сотрясали спазмы. Саша и Тася молча поддерживали их своим присутствием, этой хрупкой стеной из четырех тел против всего мира. Потом они действительно говорили. Обо всём и ни о чем. О страхах, о надеждах, о глупых воспоминаниях из прошлого, о том, что будут делать, когда выберутся. Разговоры были сбивчивыми, прерывистыми, больше похожими на ночной бред, на попытку заглушить гул страха в тишине заброшенной столовой. Иногда кто-то из них, измученный, вырубался, сидя на кровати, склонив голову на плечо соседки. Остальные старались быть тише, но сон в таком месте, под незримым наблюдением охранников у дверей, был поверхностным и чутким. Малейший шорох – скрип, вздох – заставлял всех вздрагивать и просыпаться. Они держались друг за друга – за руки, за одежду – как последнюю нить к реальности и безопасности.

***

И вот сквозь щели в заколоченных окнах столовой пробился первый, серый свет утра. Дверь резко открылась. В проёме, очерченная бледным светом, стояла она. На ней была та же чёрная одежда, но теперь она казалась ещё более собранной, готовой к действию. — Выходим. Нам пора. Все медленно, словно сквозь вату, поднялись. Горе, дремавшая, опираясь спиной на Сашу, вздрогнула и подпрыгнула на месте от резкого голоса. Видимо, это был не кошмар, – пронеслось, наверное, у каждой в голове, ледяной волной. Реальность навалилась с новой силой. Им грубо завязали глаза плотной, не пропускающей свет чёрной тканью. — Необходимо для безопасности, – буркнул один из охранников, но истинная причина – предотвратить побег, малейшую ориентацию на местности – была очевидна. Алёна подошла к Жене. Она почувствовала её близость ещё до прикосновения – по легкому, чуть сладковатому запаху духов, по едва уловимому теплу. Пальцы Алены коснулись её висков, завязывая повязку. Движения были уверенными, но не грубыми. Повязка легла плотно, погрузив Женю в полную, пугающую темноту. Остальные чувства обострились до предела. В какой-то момент, когда Алёна, видимо, проверяла узел сзади, Женя почувствовала её дыхание у самого уха. Губы Алены почти коснулись мочки, когда прозвучал тихий, тёплый шепот, предназначенный только для неё: — Тебе должно понравиться... Шёпот был странным – обещающим и угрожающим одновременно. У красноволосой по спине побежали мурашки, смесь страха и чего-то необъяснимого. Она покачнулась от неожиданности, создав на мгновение иллюзию почти объятия. Потом резко отпрянула, словно обожгшись, а блондинка продолжила отдавать приказы охранникам. Их быстро, без лишних слов, вывели наружу. Утро встретило их колючим ветром и сыростью, висевшей в воздухе после ночного дождя. Во двор, заваленный мусором и остовами старой техники, уже въезжали два больших чёрных внедорожника с тонированными стеклами – мрачные, как катафалки. Девочек по двое, затолкали внутрь. Тасю и Женя в одну машину, Горе и Сашу – в другую. Двери захлопнулись с глухим стуком, погрузив салон в полумрак и запах кожи, чистящего средства и чего-то чужого, химического. Долгая, изматывающая, бесконечная. Время в тонированной коробке потеряло всякий смысл. Минуты растягивались в часы, часы – в вечность. Спертый воздух, лишь изредка освежаемый сквозняком от вентиляции, вызывал тошноту. Гул двигателя, вибрация кузова, монотонный стук дворников по внезапно хлынувшему ливню – всё сливалось в один оглушающий, нервирующий фон. Они сидели, зажатые между безликими охранниками в масках, не смея пошевелиться. Горе мутило от болтанки и запаха бензина, её рана на виске ныла при каждом толчке на ухабах. Женя уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь разглядеть хоть что-то в мелькающем за тонировкой сером месиве – поля, перелески, промзоны, – но всё сливалось в одно безликое пятно. Где мы? Сколько едем? Куда? Эти вопросы бились, как мотыльки, в её опустошенной голове. Саша сидела с закрытыми глазами, дыша ровно и глубоко, пытаясь медитировать, отгородиться от кошмара. Они не знали, был ли час в пути или три. Знание времени было отнято у них, как и всё остальное. Наконец, машины резко свернули, замедлили ход. Сквозь стекло почувствовался иной простор, иной воздух – пахнущий ветром, влажной травой и… чем-то техническим, горючим. Они проехали через какие-то ворота, затем по неровной бетонке, и остановились. Двери распахнулись. Их вытащили наружу. Чистый, холодный утренний воздух после духоты машины ударил в лицо, как пощёчина. Сильный, порывистый ветер сразу пробирался под тонкую одежду, заставляя ежиться. Но был и другой, доминирующий теперь — резкий, технический, чуждый. Они поднялись по металлическим ступеням. Звук шагов изменился, стал глухим, отдающимся эхом. Их втолкнули внутрь какого-то закрытого пространства. Женя, шедшая первой, осторожно протянула руки вперёд в полной темноте. Пальцы наткнулись на что-то мягкое, обтянутое гладкой кожей, невысокое, чуть ниже плеч. Объекты стояли по бокам, с небольшим проходом между ними. Что-то знакомое… Однообразные формы… — Блять, вы чё, ахуели?! – почти истеричный крик Горе разорвал тишину. Она вжалась в Сашу, идущую сзади, наступив ей на ногу. – Куда?! Куда вы, твари, нас везёте?! Она начала дико вырываться, бить ногами и локтями в слепую. Саша, сама напуганная донельзя, попыталась удержать её, схватив за плечи: — Подожди, тише! Успокойся! Но охранники были быстрее. Двое грубо оттолкнули Сашу, схватили Горе под руки. — Твою мать! Вы выблядки! Да вы блять, куда вы собираетесь меня отвозить?! На Мадагаскар?! На продажу в качестве раба?! – орала Горе, неся полную, адреналиновую чушь, отчаянно вырываясь, хотя это было явно бесполезно. Её потащили назад по проходу. Женя инстинктивно остановилась, загородив собой Тасю, задержав движение. Мысль о том, что они в самолёте, окончательно оформилась – и это была не лучшая новость. Куда? Насколько далеко? Отрезаны от всего… Этот страх – потерянности, невозвратности – был новым, острым, пугающим не на шутку. Это был не квест, не игра. Это была их жизнь, уносимая в неизвестность на крыльях железной птицы. Охранник сзади грубо подтолкнул Сашу. А кто-то впереди Жени вдруг резко схватил её за запястье – не больно, но властно – и потянул вперёд. Женя, потеряв равновесие, чуть не сбила с ног Тасю. Ноги подкашивались, тело не слушалось. Она нащупывала руками спинки кресел, пытаясь идти, спотыкаясь. Перед ними открывались какие-то двери – ощущался поток воздуха, смена пространства. Логика терялась в полной дезориентации. Наконец, их остановили. — Садитесь – приказали. Они опустились на кресла. Мягкие, невероятно удобные, глубокие, обитые дорогой кожей. Совсем не похоже на тесные сиденья эконом-класса. Это были явно какие-то VIP-места. Они сидели в ряд возле стенки, разделенные подлокотниками, но всё же рядом. Их начали привязывать к креслам мягкими, но прочными чёрными ремнями – не верёвками, а именно широкими лямками, как в экстремальных аттракционах или… для особо опасных пассажиров. Они не врезались в кожу, но надежно фиксировали руки на подлокотниках и ноги – у основания кресла. Щедрая похитительница, оставила нас без кляпов – с горькой иронией мелькнуло у кого-то. Но нет. Хаос внесла Горе, которую ввели с боем, воющую – то ли от боли, то ли от бессильной ярости – и, по всей видимости, с кляпом во рту. Девочки внутренне ахнули, но и облегченно вздохнули – с ней всё было в порядке, просто её ярость не знала границ. Горе усадили на кресло рядом, вероятно, сильнее всех пристегнули и сняли повязку с глаз. Она продолжала метаться, насколько позволяли ремни, стуча ногами по полу, сотрясая всё вокруг. Затем повязки сняли и остальным. Резкий, хоть и приглушенный свет салона ударил по непривыкшим глазам, заставив зажмуриться и прослезиться. Когда зрение немного адаптировалось, они увидели её. Алёна стояла перед ними. Она была в чёрной кожаной куртке-косухе без капюшона, под которым виднелась облегающая чёрная футболка. Поверх футболки – серо-белый тканевый корсет с замысловатыми вышитыми узорами, подчеркивающий талию. На ногах – чёрные бэгги-джинсы, заправленные в массивные чёрные ботинки на высокой платформе. На шее красовалась – массивная серебристая цепочка и тонкое чёрное тканевое ожерелье с подвеской в виде серебряного сердца. Её светлые волосы, обычно распущенные, были заплетены в две небрежные, чуть растрёпанные косички, спадающие на плечи – работа, явно сделанная собственноручно, без лишнего пафоса, но с характером. Они сидели в роскошном VIP-салоне частного самолета. Интерьер выдержан в элегантной гамме серого, белого и серебристого. Белоснежные кожаные кресла с высокими спинками были расставлены у стен, между ними – двери. Посередине – стеклянный стол, другие кресла поменьше, живые орхидеи в хрустальных вазах, изящные светильники, излучающие мягкий тёплый свет. И контрастирующие с этой роскошью – чёрные фиксационные ремни, сковывающие их движения. Алёна смотрела на Горе не сверху вниз, с абсолютным, ледяным безразличием, в глубине которого тлело откровенное презрение. Заложница явно скалилась, а её глаза горели ненавистью. Блондинка медленно, почти лениво, сделала шаг вперед. Её рука молниеносно сжала горло Горе чуть ниже челюсти, не столько душа, сколько демонстрируя полный контроль и подавляя сопротивление одним жестом. Горе закашлялась, захрипела, дергаясь в ремнях. Алёна не особо наслаждалась этим, она смотрела на борьбу с холодным любопытством, как на досадную помеху. Через пару секунд она так же резко отпустила. — Если повторю, – её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Я надавлю уже на сонную артерию.. Она показала пальцем точку на своей собственной шее, чуть ниже уха. Пленница, задыхаясь, шипела, но бунт в ней на миг угас, подавленный животным страхом и нехваткой воздуха. Жизнь всё же была дороже ярости. Блондинка отошла, её взгляд скользнул по Саше и Тасе, задержавшись лишь на мгновение, и наконец упал на Женю. В её глазах, таких же пронзительных и нечитаемых, как всегда, промелькнуло что-то сложное – ожидание? Любопытство? — Мы скоро увидимся – сказала она, и в её голосе внезапно прозвучали странные нотки – не счастья, но… предвкушения? — Удачного полёта.. Она повернулась, чтобы уйти за одну из дверей. Но тут Саша, собравшись с духом, выдохнула: — А можно узнать… куда мы летим?.. Вопрос повис в стерильном воздухе салона. Алёна не остановилась, не обернулась. Она просто вошла в дверь и охрана послушно её закрыла. Ответом была только нарастающая вибрация двигателей и чувство полной, абсолютной беспомощности, уносящей их в небо, в неизвестность.