Неожиданный исход

Полёт длился вечность, растянувшуюся в липкой, безвременной пустоте. Больше десяти часов, но девушки почти не ощущали ходьбы часов. В салоне работал большой плоский экран, вмонтированный в переборку – что-то вроде безликого информационного канала. Они уткнулись в него, не столько из интереса, сколько отчаянно пытаясь отвлечься от кошмара реальности. Обсуждали шепотом, куда их могут везти: Тропический остров? Заснеженные горы? Пустыня? Пытались разглядеть хоть что-то в иллюминаторах, но за толстыми стёклами виднелась лишь безликая синева неба да редкие клочья облаков, не дававшие никаких подсказок. Горе даже покормили – поднесли к губам ломтики разных фруктов. Она ела с остервенением, пытаясь укусить за пальцы нерасторопного охранника, но тот ловко убирал руку, его глаза за маской мерцали холодным презрением. А её ярость разбивалась о каменную стену их безразличия. Когда самолёт наконец коснулся посадочной полосы, девушкам снова надели плотные повязки на глаза. Мир сузился до темноты, запаха кожи ремней и гулкого эха шагов по трапу. Их грубо посадили в машину – что-то большое, с глухим салоном, пахнущее пластиком и пылью. — Ехать долго – буркнул один из охранников, и его голос, лишенный интонаций, прозвучал как приговор. После долгого перелёта на взвинченных нервах, тело безумно требовало сна. Горе первой почувствовала знакомый, сладковато-миндальный запах, пробивающийся сквозь пыль машины. — Опять... – успела прошептать она, прежде чем волна тяжести накрыла с головой. Бороться было бесполезно – связаны, слепы, окружены бдительной охраной, явно наученной горьким опытом прошлых попыток сопротивления. Машина была набита ими до отказа, их дыхание под масками было ровным, профессиональным, без намёка на усталость или небрежность. Не то что Алёна с её ледяной театральностью, и разбрасыванием важных предметов. Эти были просто функцией. Девушки поплыли в небытие: Горе уткнулась в шею Саши, Саша, сидевшая посередине, запрокинула голову на подголовник, Тася, свалившись на бок, уперлась плечом в жёсткий борт охранника, а Женя, погруженная в пучину собственных мыслей, всё еще слабо шевелила запястьями, пытаясь нащупать узел верёвки, мечтая хоть краем глаза увидеть мир за чёрной тканью повязки. Тщетно. Темнота и химическая сладость снотворного поглотили всех.

***

Очнулась первой, как всегда, Горе. Но на этот раз пробуждение было мучительным. Тело казалось чужим, свинцовым. Голова раскалывалась, будто по ней проехал каток. Увеличенная доза, твари – проскрежетала она про себя, ощущая, как ноги подкашиваются, а руки не слушаются. Она лежала на чем-то мягком, но шершавом. Кажется ковёр. С трудом перекатившись на бок, она попыталась встать на колени. Мускулы дрожали от напряжения. Руки по-прежнему были крепко связаны за спиной, повязка плотно прилегала к лицу. В этот раз эта дура оказалась умнее, – выдохнула Горе в ткань, горечь и бессилие заполняли рот. «Дура», которая, возможно, наблюдала за ней прямо сейчас из какого-нибудь угла. — Саш?.. Жень?.. Тась? – позвала она хрипло, прислушиваясь. Ответом была лишь гулкая тишина и собственное учащенное дыхание. Паника, холодная и липкая, начала подползать к горлу. Она нащупала что-то твёрдое и ребристое – тумбочку? Уперлась в неё, пытаясь с нечеловеческим усилием разорвать веревки о острый угол. Кожа на запястьях заныла, заскользила, но узлы держались. Бесполезно. Тогда, извиваясь, она попыталась стянуть повязку, теребя её лицом о край тумбочки. Ткань медленно сползла. Свет. Резкий, желтоватый, ударил в незащищенные зрачки. Горе зажмурилась, из глаз брызнули слёзы. Когда мир наконец проступил сквозь водянистую пелену, она увидела унылую реальность. Комната дешёвого мотеля. Тускло. Красный, вытертый ковёр. Серые, безликие стены, сливающиеся с полумраком. Источник света – одинокая настольная лампа с абажуром из дешёвого пластика на небольшом столике. Три односпальные кровати с потёртыми покрывалами. Дверь, предположительно, в соседнюю комнату или ванную. И... тела. Тела её подруг, сгрудившиеся на полу у стены, свернувшиеся калачиком, как испуганные дети. Саша, Женя, Тася. Бездвижные. Безжизненные? Нет, груди слабо поднимались. Блять... Что мне делать? – мысль пронеслась вихрем. Как их разбудить?Адреналин, острый и жгучий, ненадолго прогнал свинцовую слабость. Горе подползла к Саше. — Саш! Саша, проснись! – шипела она, толкая подругу плечом. — Женя! Тася! – её голос, хриплый от напряжения, звучал громче, она наклонялась, кричала почти в уши. Отклика – ноль. Лишь тихое, поверхностное дыхание. Горе отползла, оглядываясь. Уборная! Она вползла в крошечную ванную комнату. Кафель холодный под коленями. Душ с занавеской в цветочек, раковина, унитаз. Она встала у раковины, спиной к крану. Связанными руками нащупала рукоятку. Повернула. Со скрежетом и шипением хлынула ледяная струя. Девушка вздрогнула всем телом, но сейчас холод был благословением. Она наклонилась, поймала ртом несколько глотков. Вода, пахнущая ржавчиной и хлоркой, была нектаром. Затем, набрав полные ладони она, шатаясь, словно пьяная, потащила драгоценную влагу обратно в комнату. Ледяные брызги летели на лица спящих. Сначала зашевелилась Женя, застонав. Потом Тася, резко вдохнув. Через несколько мучительных минут, с ещё одним ледяным душем от Горе, открыла глаза и Саша, сразу схватившись за голову. — Мы где? – голос Жени был слабым, растерянным. — Я, блин, не знаю. – Горе опустилась на колени рядом, её собственная голова гудела. У всех было одно состояние: свинцовые веки, ватные ноги, мир плыл перед глазами, покрытый серой пеленой. Горе, кряхтя, помогла им стянуть повязки. Свет снова ударил, заставив морщиться. — Нам нужно выйти. – Тася попыталась встать, операясь о стену. — А если нас убьют? – Горе посмотрела на дверь с мрачным предчувствием. — Подожди, нужно всё обдумать. – Саша сидела на полу, её лицо казалось было серым от боли и усталости. — Ты хочешь навсегда тут остаться? – в голосе Таси прозвучала отчаянная решимость. Она подошла к двери спиной, схватилась за ручку. Дверь поддалась с трудом, с противным скрипом. Тася, всё ещё шатаясь, вывалилась в коридор. Горе, стиснув зубы, последовала за ней. Сердце бешено колотилось. Коридор был узким, слабо освещенным. И тут... Шаги. Тяжёлые, мерные. И хриплое, гулкое дыхание, доносящееся из-за угла. Сердце Жени, которая только поднялась на ноги, и Саши, всё еще сидящей на полу в комнате, похоже, остановилось на мгновение. Головная боль испарилась, а сонливость смыло ледяным выбросом адреналина. Охранник. Тот самый, каменный истукан из самолёта. Он материализовался из полутьмы как кошмар. Его рука, быстрая и неумолимая, схватила запястье Таси, заломав его за спину. Тася вскрикнула от боли и неожиданности, её аккуратно, но с непререкаемой силой, втолкнули обратно в комнату, чуть не сбив Горе. — Извините, просто мы тут заждались! – затараторила Женя, съеживаясь на полу. Её глаза были полны ужаса. — Она просто в туалет хотела! – добавила Саша, отползая к стене, подальше от двери и этого монолита в чёрном. Охранник стоял в дверном проёме, заполняя его собой. Его взгляд, невидимый за тёмной маской, медленно скользнул по каждой, задержавшись на Тасе чуть дольше. Голос, когда он заговорил, был низким, глухим, как скрежет камня: — Мы сейчас пойдем на первое занятие по стрельбе. Там пройдете инструктаж. Он сделал паузу, его голова слегка наклонилась в сторону Таси. — Будете ли вы перед этим есть? Вопрос повис в воздухе, наполненный невысказанной угрозой. Казалось, он предлагает не еду, а испытание. Тася сжалась в комок. — Нет, нет, я не буду! – её голос сорвался на визг. Она умоляюще посмотрела на подруг. — Не особо хочется. – пробормотала Горе, когда маска повернулась к ней. На самом деле её тошнило от голода и запаха миндаля, пересохшее горло горело, а в висках стучали молотки. Она мечтала о литре воды и возможности сунуть голову под ледяную струю. Охранник медленно кивнул. — Я зайду через 5 минут. Дверь захлопнулась. Горе, тяжело дыша, огляделась. Окно! Она не заметила его раньше. Оно было маленьким, высоко расположенным, зарешеченным снаружи толстыми прутьями и занавешенным каким-то грязным, бесформенным тряпьем. Проблеск надежды погас. Горе уныло опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. Саша снова схватилась за голову, её лицо исказила гримаса боли. Отчаяние Горе сжалось в комок в горле. Она оглянулась и увидела в углу, у тумбочки, несколько больших пластиковых бутылок с водой. Как манна небесная! Она подползла, Тася, уже немного оправившаяся от шока, помогла ей, их связанные руки с трудом справились с крышками. Вода, тепловатая, с привкусом пластика, была божественным нектаром. Они пили жадно, с жадностью, не отрываясь, забыв обо всем. Они не пили в самолете, боясь даже попросить. Охранник зашел ровно через пять минут. Без предупреждения. Поднял их на ноги – шатающихся, бледных, но чуть более осознающих реальность – и повел вниз по лестнице. Лестница была узкой, бетонной, пахнущей сыростью и чистящими средствами. Они не встретили ни души. Ресепшн был пуст, компьютер выключен, стул отставлен. Зловещая пустота. Они вышли на улицу. Воздух ударил в лицо – тёплый, влажный, густой, с привкусом выхлопов, пыли и чего-то чужого, тропического. Солнце слепило после полумрака отеля. Место... было не из престижных. Четырёхэтажные дома с облупившейся краской, грязные тротуары, мусор в углах. Но главное – надписи. Повсюду. На магазинах, на вывесках, на проезжающих машинах. Английский. Резкий, рубленый, чуждый. Логично, что заграница. Но какая? Азия? Африка? Германия? Неизвестность сжала горло еще туже. Их повели по узкой, грязной улочке, фланкируемой двумя дополнительными охранниками сзади. Бежать? Бессмысленно. Они были слабы, дезориентированы, а охранники – настороже. Улочка уперлась в какое-то полуразрушенное здание – бывший склад, гараж? Сейчас оно было превращено в импровизированный тир. Двери с грохотом закрылись за ними. Их охватил шок. Шум. Гул голосов, смех, крики, грохот выстрелов, отдающийся от бетонных стен. И запах. Терпкий, густой, как физическая стена – пот, грязь, дешёвый табак, пыль, металл и что-то звериное, первобытное. Люди. Много людей. Преимущественно темнокожие, молодые, одетые в кричащую мешанину стилей: банданы, кепки козырьком назад, мешковатые майки, драные джинсы, массивные кроссовки. Бандитская эстетика из худших криминальных хроник. Они выглядели как хозяева этого хаоса. Повсюду валялся мусор: банки, обертки, окурки, осколки стекла, куски гипсокартона. На девушках мгновенно сфокусировались десятки глаз. Взгляды – оценивающие, насмешливые, откровенно враждебные. Светлокожие девчонки с яркими волосами, особенно красноволосая Женя, были здесь диковинкой, мишенью. Страх Жени превратился в ледяной ужас. Она поняла инстинктивно: здесь нет законов, которые защитят их. Здесь царит закон силы и жестокости. Эти люди могут сделать с ними всё, что захотят, и никто даже бровью не поведет. В этот момент она почти физически ощутила отсутствие Алёны. Да, та была их тюремщицей, источником кошмара, но рядом с ней, с её ледяной, пугающей силой, было хоть какое-то понятное зло, некий порядок. Здесь же был чистый, первобытный хаос. Женя бессознательно искала взглядом светлые волосы, желая спрятаться за ней, умолять о защите... Хотя бы от этого. Но Алёны не было. Тася вжалась в Женю, её глаза лихорадочно сканировали пространство – выходы, укрытия, слабые места. Даже Горе, чья обычная агрессия была её щитом, почувствовала холодок по спине. Её кулаки сжались, но она заставила лицо оставаться каменным, понимая, что любое проявление эмоций здесь может быть воспринято как вызов. Были и другие девушки, парни – выглядевшие чуть менее дико, но они были частью этого пейзажа, растворялись в нём, их взгляды были не менее чужими. С трудом, под толчками охранника, девушек довели до ящика с оружием. Они инстинктивно прижались к своим защитникам, как к единственным знакомым скалам в бушующем море. В их дрожащие, вспотевшие ладони всучили пистолеты – компактные, но неожиданно тяжелые, холодные. Руки задрожали ещё сильнее. Самое страшное – не цель, а сам факт держания в руках этого инструмента убийства. Страх нажать на спуск и... закончить всё. Свою жизнь? Чужую? По глупости, по нелепой случайности. Их подвели к стрелковой линии – просто к нарисованной на полу черте перед бетонной стеной, где когда-то были нанесены мишени, теперь почти стертые временем и пулями. Девушки всё ещё озирались, чувствуя, как к ним с любопытством и насмешкой подбираются несколько местных парней. Сконцентрироваться было невероятно трудно. Им развязали руки. Кровь хлынула к онемевшим пальцам, заставляя их колоть и жечь. Один из охранников провел краткий, как удар ножом, инструктаж. Показал, как держать, как снять предохранитель, как взвести затвор, как сменить магазин. Смотрели только Горе и Саша – их взгляды были сосредоточены, хотя и полны внутренней бури. Женю захлестывала паника, она почти не слышала слов, прижимаясь к Тасе, её пистолет бессильно висел в опущенной руке. Тася пыталась слушать, но её взгляд бегал по сторонам. Первой шагнула к черте Горе. Нужно было выплеснуть ярость, бессилие, страх. Она хотела научиться, чтобы потом... Потом всадить пулю кому-нибудь из этих ублюдков. Или той ледяной дуре. Она встала, как показывали, подняла пистолет. Мишень расплывалась. Она прицелилась, нажала на спуск... Щелчок. Тихий, унизительный. — Блять!.. – вырвалось у Горе. В толпе раздался грубый смех. — Предохранитель. Сними. – пробормотал охранник, и даже сквозь маску было слышно, что он ухмыляется. Горе мысленно прокляла всё на свете, особенно саму идею, что её заставляют стать частью этого криминального мира. Девушки внутренне выдохнули – слава богу, не выстрел, не кровь. Горе дёрнула предохранитель, снова прицелилась. Выстрел! Резкий, оглушительный грохот, отдача вбила приклад в ладонь. Пуля рикошетила где-то далеко от мишени. Она стреляла, сжимая зубы, не обращая внимания на боль в руке. Несколько раз даже попала в края мишени. Когда магазин опустел, охранник подошёл, поправил её хватку, его руки были грубыми, но без лишней агрессии – чистая функциональность. Саша вышла следующей. Её руки дрожали так, что мушка прыгала перед глазами. Она мысленно молилась: Только не в себя, только не в себя... Другой охранник, стоявший рядом, заметил это. Он не сказал ни слова, просто подошел сзади, его руки легли поверх её, поправили хват, направили ствол. Его дыхание было слышно у самого уха. Саша замерла. — Дыши глубже – пробормотал он. Она выдохнула, нажала на спуск. Пуля ударила почти в центр мишени! Удивление смешалось с отвращением. Она стреляла дальше, постепенно дрожь уходила, заменяясь ледяным, методичным ужасом от мысли, что ей, возможно, придется стрелять в живого человека. Когда магазин опустел, она отошла, чувствуя себя странно, и присоединилась к Горе, которую всё еще консультировал первый охранник. Тася и Женя, неразлучные, подошли к черте. Саша обняла их за плечи: — Давайте, всё получится, просто сосредоточьтесь. Всё в порядке. Её слова звучали фальшиво даже для неё самой. Женя шагнула вперёд. Поднять пистолет казалось подвигом. Он выскользнул из её потных ладонь и с глухим стуком упал на бетон. Она подняла его, покраснев до корней волос. Не могла взвести затвор – пальцы не слушались. Потом, в ужасе, направила ствол себе на ногу. Охранник рядом резко дернул её руку вверх. — Ты что делаешь! – прорычал он сквозь маску. Взял её руки в свои, грубо направляя ствол на мишень. Женя стреляла, чувствуя его силу и полный контроль. Она закрывала глаза на каждом выстреле, её руки обмякали от отдачи. Попасть не удалось ни разу. Её быстро оттеснили. Тася стреляла чуть увереннее, но тоже мимо, забыв снять предохранитель на первом выстреле. Потом были другие упражнения. Их учили реакции: внезапно включали резкий звук или свет, и нужно было мгновенно вскинуть оружие в указанном направлении. Женя вздрагивала и роняла пистолет, Тася замирала, Горе реагировала резко, но хаотично. Только Саша, с её новоприобретенной ледяной сосредоточенностью, выполняла это с пугающей точностью. Молниеносно принимать решения: им показывали мелькающие картинки – «друг» или «враг»? – и нужно было за долю секунды решить, стрелять или нет. Это было психологическим адом. Картинки были размытые, стрессовые. Они ошибались, пропускали «врагов», чуть не застрелили «друга». Сохранять спокойствие в стрессовых ситуациях: охранники кричали им в уши, толкали, пока они пытались прицелиться. Женя сбивалсь, Тася стискивала зубы, Горе огрызалась, Саша пыталась дышать и игнорировать. Тренировки на память и ассоциации: им показывали набор предметов на столе – оружие, деньги, ключи, телефон – на несколько секунд, затем накрывали и требовали перечислить. Или просили запомнить маршрут по стрельбищу с закрытыми глазами. Их измотанные мозги еле справлялись.Когда всё это закончилось, девушки были морально и физически раздавлены. Обратный путь по той же грязной улочке казался выходом из ада. Они шли, напряженные, переполненные адреналином и усталостью, но теперь к этому добавился гнетущий осадок от увиденного и сделанного. И вот, видимо, сама атмосфера этого места – вседозволенности, криминального братства, – что-то ударило им в головы. Не надежда, а отчаянная авантюра. Шёпотом, создавая живой щит из своих тел, Горе заговорила: — Нам нужно бежать. Сейчас. Пока они считают нас беспомощными. Её глаза горели лихорадочным блеском. Страх сковал всех. Но вид обычного, пусть и грязного, города в конце переулка, вид машин, редких прохожих – это был символ свободы, пусть и иллюзорной. Шанс. Последний шанс. —Да.. – прошептала Женя, её глаза дико метнулись к выходу из переулка. Она не думала о последствиях, только о бегстве. Саша и Тася молча кивнули. Согласие отчаяния. Они вышли из узкого прохода на более широкую улицу. Солнце клонилось к закату, бросая длинные тени. Пару машин, пара прохожих вдалеке. Окна домов. Жизнь. Женя рванула первой. Резко, отчаянно, как подкошенная, спотыкаясь на первых же шагах, но набирая скорость. Её рывок был настолько неожиданным, что охранники на миг опешили. Горе, не раздумывая, схватила Сашу за руку и потащила за собой. — Беги! – прошипела она Тасе. Но Тася, всегда осторожная, замешкалась на долю секунды. Этого хватило. Огромная рука охранника сомкнулась на её плече, как капкан. Её резко дернули назад, заломав руку за спину. — А-а-а! – вскрикнула Тася, больше от неожиданности и ужаса, чем от боли. Она не сопротивлялась, понимая бесполезность. Двое других охранников бросились в погоню за мелькающими фигурами Жени, Горе и Саши. Горе, оглянувшись на крик Таси, замедлила шаг. — Саш, держись! – крикнула она, но в этот момент второй охранник настиг Сашу, схватил её и с силой прижал лицом к кирпичной стене ближайшего дома. — ПУСТИ ЕЁ!– закричала Горе, забыв обо всем. Ярость, бессильная ярость затмила разум. Она развернулась, бросилась назад, к Саше, к охраннику. Не думая о последствиях, безоружная. Её схватили легко, как ребёнка, заломали руки, прижали к той же стене, рядом с Сашей. Погоня за Женей продолжалась лишь секунды. Она была уже далеко, но видимо, не главной целью в этот момент. Женя бежала. Земля уходила из-под ног. Лёгкие горели. В ушах – только собственное сердцебиение и свист ветра. Мысли путались: Девочки... Охранники... Надо бежать... Найти помощь... Спасти их... Она не видела, где бежит, сворачивала наугад, в переулки, за мусорные баки. Задыхаясь, она выскочила на чуть более оживленную улочку и буквально врезалась в кого-то высокого и твёрдого. — П-помогите! Пожалуйста! – Женя захлебывалась, едва стоя на ногах, опираясь руками о колени. Она подняла заплаканное, перекошенное от ужаса лицо. Перед ней стояла девушка. Высокая, атлетичная, в чёрных практичных брюках, майке-борцовке и кожаной куртке, накинутой на плечи. Тёмные волосы собраны в тугой хвост. Смуглая кожа, резкие черты лица. И глаза – почти чёрные, пронзительные, оценивающие. Она выглядела... нормально. Чисто. Сильно. Чужой, но не из того ада. — Меня преследуют! Держат в заложниках! Какая-то девушка, меня похитила! Помогите! – слова вылетали пулеметной очередью. Девушка чуть наклонила голову, бровь поползла вверх. — "What?" [Что?] – спросила она спокойно, с легким акцентом. Господи, английский, я же не в России!– паника накрыла Женю с новой силой. Все слова, все фразы испарились из головы. Она открыла рот, пытаясь вспомнить хоть что-то, но тут увидела, как взгляд незнакомки скользнул куда-то за её спину. И по лицу девушки медленно, как масло, поползла улыбка. Не добрая. Знающая. Удовлетворенная. Господи, ну вот и моя кончина – мелькнуло в голове у Жени, ледяным ужасом. — Good evening, Rogue! [Добрый вечер, Роуг!] – громко, с подчёркнутой почтительностью, произнесла незнакомка, глядя куда-то позади Жени. Женя обернулась так быстро, что чуть не упала. И увидела Её. Алёна. Она стояла в десяти шагах, в своем вечном чёрном ансамбле – косуха, облегающая футболка, серо-белый корсет. Её светлые косички были чуть растрёпаны, лицо – бесстрастно. Но глаза... Глаза горели холодным огнем. Ночной кошмар материализовался. Не думая, на чистом инстинкте выживания, Женя отчаянно оттолкнула незнакомку и рванула в противоположную сторону, в тёмный проулок. Она даже не расслышала слово. Её мозг записал только звук: «Роуж». Что оно значило? Имя? Прозвище? Кличка? Алёна не бросилась в погоню. Она медленно подошла к незнакомке, её взгляд был тяжел и презрителен, как взгляд на назойливую муху. — This is yours, right? [Это ведь твоё, верно?] – незнакомка ухмыльнулась, кивнув в сторону скрывшейся Жени. Алёна лишь смерила её тем же ледяным, ожидающим взглядом. — I didn’t know you could be like this. [Не знала, что ты можешь быть такой.] – незнакомка сделала шаг ближе, её голос стал тише, интимнее, язвительнее. – That it could change you so much? [Что это в тебе так поменялось?] На скулах Алёны выступили легкие пятна румянца – единственный признак гнева, смешанного с чем-то ещё... Стыдом? Уязвимостью? Она не отвечала, но её молчание было красноречивее слов. — Love makes the wolf lose its teeth.. [Любовь заставляет волка потерять зубы...] – незнакомка произнесла поговорку с откровенной издёвкой. Смысл был ясен даже Жене, если бы она слышала: даже самый свирепый хищник становится уязвимым и беззащитным, когда влюбляется. Намёк был грубым и точным. Лицо блондинки снова стало непроницаемой маской. Но напряжение в плечах выдавало ярость. Она сделала шаг в сторону переулка, куда скрылась Женя. Не бегом. Шагом. Спокойным, властным. Она знала, что бежать не нужно. Игра была предрешена. — Wait! I’ll help you! [Подожди! Я помогу тебе!] – весело крикнула незнакомка, которой явно доставляло удовольствие это представление, и легко бросилась догонять Женю. Алёна даже не оглянулась. Новая знакомая настигла Женю быстро. Девушка пыталась отдышаться, прижавшись к ржавому борту старого фургона в глухом углу тупикового переулка. Она даже не услышала шагов – только резкую тень, упавшую на неё, и сильные руки, сковывающие её запястья сзади. — You’re sitting pretty, but you don’t even realize it. [Ты сидишь в золотой клетке, но даже не понимаешь этого.] – прошипела незнакомка ей в ухо, легко удерживая Женю, которая выдохлась и почти не сопротивлялась. Её голос был насмешлив. Женя уловила только «сидишь» и «мило/красиво». Блять, она что, издевается? Сидишь красиво? Прямо сейчас, когда меня ловят? Помогла бы лучше сбежать, стерва! Видимо, вся эта помойка под её крылом... Нам точно кранты.. Когда появилась Алёна, Женя перестала дёргаться. Потеряла надежду. Потеряла силы. Алёна остановилась перед ней. Её тень накрыла Женю. Она не кричала, не угрожала. Её голос был тихим, почти интимным, но от этого еще более жутким. — Не беги от меня, Женя. Я все равно тебя найду. Всегда. Она сделала паузу, её взгляд скользнул по лицу Жени, по её перепачканной щеке, по спутанным красным волосам. Было что-то... оценивающее. Не злое. Но и не доброе. — Пора в отель. Твои подруги волнуются. Она кивнула незнакомке, и та, с издевательским поклоном, отпустила Женю. Охрана, подошедшая следом, взяла красноволосую под руки, но уже без прежней грубости. Она шла покорно, глядя себе под ноги, чувствуя на спине тяжелый, неотступный взгляд Алёны. Вернувшись в номер, Женя увидела картину, одновременно жалкую и обнадеживающую. Саша, Горе и Тася бросились к ней, забыв на секунду про охрану, стоявшую у двери. — Господи, Женя! – Саша обняла её так крепко, что Жени захрустели ребра. Тася прижалась с другой стороны, её руки дрожали.. — Жаль, что ты не добежала до Зеленограда пешком – прошептала Тася. — Но ты хотя бы жива... цела... В её голосе звучало безумное облегчение. На лице Жени было странное сочетание – глубокая усталость, разочарование от провала, но и... тепло. От того, что они здесь. Что они так волновались. Их внимание привлекли вещи, аккуратно разложенные на кроватях. Пижамы. Неожиданно красивые, даже роскошные для этого убогого места. Мягкий, толстый шелковистый трикотаж чёрного цвета. Комплекты: шорты и майки с тонкими бретелями. Рядом – такое же чёрное, воздушное нижнее белье. Совершенно нелепый, сюрреалистичный контраст с решетками на окнах, старым ковром и вооруженной охраной. Кто-то явно позаботился... или поиздевался. Девочки, измученные, потные, в свой одежде, смотрели на это великолепие с немым вопросом. Женя, Саша и Тася успели сходить в душ по очереди. Они стояли под струями воды – кто под ледяными, пытаясь очнуться, кто под обжигающе горячими, пытаясь смыть с себя весь этот кошмар, запахи тира, пыль улицы. Но ощущения дома, комфорта, не приходило. Только физическая чистота поверх душевной грязи. Саша, выйдя, снова набросилась на воду, запивая невыносимую головную боль. Тася упала на одну из кроватей, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь абстрагироваться. Горе сидела на полу, спиной к стене, её взгляд метался между окном, дверью в туалет и охраной. Мысль о новом побеге не оставляла её. Женя, облачившись в пижаму, чувствовала себя нелепо и уязвимо. Шёлк казался издевкой. Они сидели в гробовой тишине, слушая только собственное дыхание и тяжелое сопение охранников. Желудки ныли от голода. Сколько времени прошло? День? Больше? Они потеряли счёт. Саша, набравшись храбрости, тихо спросила у ближайшего охранника: — А... мы будем есть? Ответом было тяжёлое, угрожающее молчание. Охранник лишь чуть повернул голову в её сторону, и Саша поспешно отпрянула. Надежда угасла. Они снова принялись пить воду, пытаясь заглушить спазмы в желудке. И тогда дверь открылась. Вошла Алёна. Всё замерло. Воздух стал густым, как сироп. Она была всё в той же чёрной коже, серебристой цепочке, её косички чуть растрепались, но это лишь добавляло ей дикой, опасной харизмы. Она не снимала куртку, будто только зашла на минутку. Или была готова снова уйти в ночь. Её появление было как удар тока. Сердца девчонок бешено заколотились, дыхание перехватило. Остановилась в центре комнаты. Её глаза, холодные и всевидящие, медленно обвели всех присутствующих: четыре девушки в нелепых пижамах, охрана у стен. Тишина стала абсолютной, звенящей. Даже дыхание стражей замерло. — Кто-то из вас сегодня инициировал побег. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в эту тишину. Не вопрос. Констатация. Приговор. В комнате стало так тихо, что слышно было, как бьётся сердце Жени где-то в горле. Страх сковал всех ледяными оковами. Чего ждать? Побоев? Пыток? Холодного презрения? Всего сразу? Алёна медленно повернула голову. Её взгляд скользнул по Горе, по Тасе, по Саше и... остановился на Жене. Женя сидела на полу, поджав ноги, её черная пижама казалась сейчас саваном. Она вжалась в ковёр, пытаясь стать невидимой, но этот взгляд... Он пригвоздил её. В нём не было ярости. Было что-то другое. Хищное. Заинтересованное. — Не знаю, кто был инициатором – продолжила блондинка, её голос приобрел странную, почти игривую нотку. Она сделала шаг к Жене. Ещё один. — Но пусть оплачивает старшая. Лидер... Она чуть наклонила корпус, как бы изучая Женю с нового ракурса. — Ну... или та, кому удалось уйти дальше всех. Она улыбнулась. Улыбка была короткой, без тепла, но с каким-то внутренним азартом. Все взгляды невольно устремились на красноволосую. У Горе мелькнула мысль вскочить, взять вину на себя, но страх перед Алёной, перед тем, что могло последовать, парализовал. За Женю было мучительно страшно. И было ощущение... несправедливости. Но Алёна уже выбрала. Её выбор пал на Женю с какой-то фатальной, почти мистической неизбежностью. Как будто между ними протянулась невидимая нить, которую блондинка теперь намеренно дергала. — Значит, должно последовать наказание. Алёна произнесла это вкрадчиво, почти ласково, но в её глазах вспыхнули искры того самого адреналина, того азарта, который Женя уловила утром в тире, но усиленного во сто крат. Она излучала опасную, магнетическую энергию. Она присела перед Женей. Не на корточки, а плавно, как большая кошка, опустившись на одно колено. Их лица оказались на одном уровне. Женя могла видеть каждую ресницу, легкую неровность блеска на губах Алёны, холодную глубину её тёмных глаз, в которых сейчас бушевал какой-то странный огонь – не гнева, но... предвкушения? Женя задрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Она хотела провалиться сквозь землю. Хотела молить о пощаде. Но могла только сидеть, парализованная, глядя в эти бездонные глаза, чувствуя, как от близости Алёны по коже бегут мурашки – смесь ужаса и чего-то необъяснимого.Воздух в комнате загустел до состояния сиропа, тяжелого и сладковато-угрожающего. Тишина после ультиматума была оглушительной, звенящей. Каждая секунда, отмеряемая таймером на телефоне Алёны, падала в эту тишину тяжелым камнем. — Если ты скажешь хоть слово или будешь отпираться — никто не получит ужин сегодня. Ровно минута. Начнём. Голос Алёны, тот самый бархатистый клинок, разрезал воздух, оставляя после себя не страх, а странное, электризующее напряжение. Её глаза, обычно ледяные, горели теперь азартным, почти лихорадочным огнем – не жестокостью, а интересом, вызовом, адресованным лично Жене. Женя чувствовала, как сердце колотится о рёбра, чувствовала пересохшее горло. Она метнула взгляд по комнате – Саша замерла, вжавшись в стену, Горе сжимала кулаки, Тася прятала лицо в ладонях. В их глазах читался голод и страх, но не осуждение. Эта немота поддержки стала одновременно опорой и невыносимой тяжестью. Почему именно я? Почему я должна решать их судьбы? Мысли путались: что скрывается за этим игривым тоном Алёны? Унижение? Пытка? Или… что-то иное, более опасное и непонятное? Она пыталась сохранить холодный разум, направить взгляд на противницу, но отсутствие ясной угрозы парализовало сильнее крика. Была только эта минута, тикающая в тишине, и Алёна, чье присутствие наполняло комнату густым, пряным ароматом кожи и чего-то неуловимого – дорогих духов или просто её собственной. Блондинка наблюдала за этой внутренней бурей. Она видела, как дрожит нижняя губа Жени, как напряжены мышцы шеи. И это зрелище зажигало в ней что-то первобытное, охотничье. С подчеркнутой, кошачьей грацией она наклонила голову, пытаясь поймать взгляд Жени. Уголки её губ дрогнули в намеке на улыбку – не насмешливую, а… заинтригованную. Женя резко, как обожженная, отвела лицо в сторону, уставившись в пыльный узор ковра. Сопротивление. Оно не злило, а заводило? И тогда Алёна двинулась. Не резко, а с гипнотической, неотвратимой плавностью. Каждый сантиметр, на который она приближалась, крал у Жени пространство, воздух, возможность мыслить. Сердце Жени сжалось в ледяной ком, дыхание перехватило. Алёна же дышала ровно и глубоко – холодный азарт горел в её прищуренных глазах, искрился на губах. Она не просто приблизилась – она нависла. Всей своей фигурой, уверенной и сильной, она присвоила пространство вокруг Жени. Та инстинктивно вжалась в ковёр, опершись на правый локоть. Спина выгнулась дугой напряжения, словно готовая к прыжку, но прыгнуть было некуда. Земля уходила из-под ног. Блондинка почувствов этот импульс бегства ответила на него – не грубо, но властно. Она навалилась сильнее, всем весом, вжимая красноволосую в пол. Её руки, точные и неумолимые, мягко, но железно уперлись ладонями в ковер за Жениной спиной – по бокам от напряженных лопаток. Клетка захлопнулась. Путь отрезан. Колени Алёны, сильные и твердые, втискивались между разведённых ног Жени. Не грубо, но властно, лишая маневра, фиксируя. Внутренние стороны бёдер Жени ощутили тепло чужих колен через тонкую ткань пижамы. Тепло, которое обжигало. Поймана. Фиксация была абсолютной. Не силой оков, но неоспоримостью присутствия. Алёна склонила голову. Не к отвернутому лицу – нет. Её цель была ниже, смертельно уязвима. Она двинулась к Жениной шее – к той самой точке над ключицей, где пульс бился, как крылья пойманной птицы. Она знала. Знала, где спрятаны рычаги страха, стыда, потери контроля. Без предупреждения, с тигриной грацией, она приблизила губы. Тепло её дыхания – влажное, живое, невыносимо интимное в этой наэлектризованной тишине – коснулось чувствительной кожи у самого основания шеи Жени. Согретый ею воздух ласково окутал уязвимый участок. Женя вздрогнула всем телом, по коже пробежали мурашки – не только от страха, но от незнакомого, щекочущего ощущения. Пока в голове Жени бушевал хаос, целенаправленный поток тёплого воздуха продолжал обжигать кожу. И вместе с ним – падение нескольких прядей светлых волос. Шелковистые, чуть пахнущие дорогим шампунем нити коснулись обнаженной шеи, смешав тепло дыхания с невыносимым, мучительно-приятным щекотанием. Оно было нестерпимым. Физически сводящим с ума. Женя скривила губы, стискивая зубы, подавляя смех, стон, крик – всё, что так и норовило вырваться наружу. Но тело взбунтовалось само. Правая рука, ища спасения, инстинктивно метнулась вверх. Не для удара, не для отпора. Как утопающий хватается за соломинку. Ладонь легла на плечо Алёны, пальцы вцепились в жесткую кожу косухи. И она – без мысли, без намерения – надавила. Попытка отодвинуть источник этого двойного нашествия – жгучего тепла дыхания и предательской, сводящей с ума щекотки от волос. — Всё, закончили... — отрезала Алёна, отстраняясь резким, отточенным движением. Маска абсолютного, ледяного безразличия легла на её лицо. Победа. Контроль восстановлен. Но в её глазах, мелькнувших на долю секунды, было не торжество, а… разочарование? Досада? Желанный контроль вдруг показался пустым. И в этот миг – взорвался адреналин в Жене. Страх, паника и что-то иное, более сильное и необъяснимое. Её рука, только что отпиравшая плечо, метнулась вперёд с неожиданной точностью и осторожностью. Пальцы не схватили руку, не вцепились в одежду. Они перехватили прохладную, тонкую серебристую цепочку, украшавшую шею Алёны. Движение было резким, порывистым, но удивительно бережным. Было дико страшно сделать что-то не так, порвать эту хрупкую нить. — Подожди, пожалуйста, давай продолжим! — вырвалось у Жени. Слова слиплись в быструю, сдавленную кашу, но сила в них была напористой, почти отчаянной. Голос дрожал, звучал почти как мольба жертвы. И взгляд… Он поднялся на Алёну. И это уже не был взгляд затравленного зверька или бунтаря. Это был взгляд, полный как глубина океана: щемящая вина, жгучий стыд, полная растерянность, но главенствующее – немое, абсолютное, умоляющее откровение. Он пронзал насквозь, смотрел не в глаза, а в самую душу, обнажая смятенную, испуганную суть. Он кричал без звука: Не уходи! Это не конец! Я не могу проиграть! Девочки вокруг замерли, пораженные. Со стороны это было… сюрреалистично. Агрессор, только что давивший неоспоримой властью, замер в полуметре от своей жертвы, склонившись над ней. А жертва, прижатая к полу в нелепой пижаме, вцепилась не в оружие, не в руку, а в тонкую нить украшения на шее победительницы, умоляя… продолжить? Это была картина чистой, нефильтрованной, запретной романтики, вырвавшейся из-под гнета жестокой игры. Сцена из самого пронзительного фильма – где насилие граничит со страстью, сопротивление оборачивается притяжением, а власть – внезапной уязвимостью. И Алёна… Алёна видела. Не только реакцию девочек, их округлившиеся глаза, застывшие в немом шоке. Она с ледяным ужасом осознала, как это выглядит со стороны. Как выглядит она – всегда властная, неприступная, железная – и Женя, цепляющаяся за её цепочку, как за якорь. Но страшнее, обжигающе страшнее было другое осознание, ударившее, как обухом: Женя сама держит меня за эту цепочку. Не отпускает. Не дает уйти. Эта мысль, прорвавшая плотину тщательно выстроенного самообладания и отстраненности, обожгла изнутри. Это было чертовски смущающе, унизительно для её обрама… и ослепительно, пьяняще освобождающе. Маска безразличия треснула с оглушительным, внутренним хрустом. Яркий, предательский румянец – не гнева, а чистого, неконтролируемого стыда и смущения – залил её уши и шею, сжигая кожу. Он был таким явным, таким человечным, что казалось, вот-вот прожжет кожу. Она резко, почти грубо, отпрянула дальше, позволив цепочке выскользнуть из Жениных пальцев. Освобождение было физическим, но внутренние оковы – смущения, паники, внезапного осознанния– только сжались туже. — Я... — хрипло начала она, но голос предательски сорвался, став чужим, сдавленным. Звук застрял в горле. Вместо слов – хаотичный, нервный жест. Она запустила пальцы в свои светлые волосы, нервно теребя прядь у виска, пытаясь спрятать пылающее лицо, скрыть бурю нахлынувших эмоций. Она не могла здесь оставаться ни секунды. Не могла вынести этого пронзительного, обнажающего взгляда Жени, который теперь видел слишком много. Видел её сломанную маску. Видел её панику. — Накормите их всех! — бросила она через плечо ближайшему охраннику у двери. Голос звучал хрипло, резко, неестественной громкостью – попытка перекрыть внутренний хаос, вернуть себе тень контроля. Приказ о еде был белым флагом, признанием поражения в этой странной дуэли. И, не оглядываясь, спиной к этой комнате, к этой сцене, к Жене, которая всё еще сидела на полу, застыв с протянутой рукой, пальцы которой лишь секунду назад сжимали прохладный металл её цепочки, Алёна сбежала. Её шаги, быстрые, сбивчивые, почти спотыкающиеся, гулко отдавались в тишине номера, а затем затихли в коридоре. Она оставила за собой шлейф недоумения, щемящей неопределенности и висящую в воздухе, обжигающе картину, которая навсегда врезалась в память всем присутствующим. А на полу, среди ворсинок красного ковра, оставалось лишь эхо тёплого дыхания на коже, призрачное ощущение шелковистых волос и щекотки, заставившей сердце бешено колотиться. И протянутая в пустоту рука, сжимавшая лишь воздух. Игра в наказание закончилась. Но что-то другое – необъяснимое, пугающее и манящее – только что родилось в этом тесном, пропахшем дешевым мотелем пространстве. Женя медленно опустила руку. Ощущение опасности, угрозы – оно рассеялось, как дым. Его сменило что-то… иное. Глубокое, смутное, тревожащее. Она не понимала, что произошло. Щеки горели не от стыда поражения, а от какого-то внутреннего жара, разливавшегося по всему телу волнами. Ей было одновременно страшно и… странно? Нет, не то слово. Взволнованно? Сбито с толку? Она попыталась переключиться, оглянувшись на девушек, чтобы порадоваться за них, сказать что-то вроде: «Ну вот, хоть поедим сегодня! »– но взгляды, встретившие её, оказались не менее потрясенными, чем её собственные. Горе смотрела на неё с открытым ртом, Саша – с глубокой задумчивостью и лёгким испугом, Тася – с немым вопросом. Красноволосая смущенно отвела глаза, словно пойманная на чём-то запретном. Взгляд скользнул на охранников. Они стояли как изваяния, их лица за масками были непроницаемы. Ни тени удивления, ни намека на оценку происшедшего. Это порождало двоякое чувство. С одной стороны, облегчение – они не смеялись, не комментировали её унижение. Было ли это унижением? С другой – жутковатое ощущение, будто сильные переживания, только что переполнявшие комнату, для них просто рутина, пустой звук. Как будто её бурю чувств просто… стерли. Это заставило внутренне съежиться. Женя отползла от того места, где её прижали к полу, теребя мятый шёлк пижамы у колен. Ощущение тепла дыхания Алёны на шее, прикосновения ее волос – все еще было осязаемым, как ожог. Она залезла на ближайшую кровать, поджала колени к груди, обхватив их руками, и уткнулась лбом в колени, бессознательно накручивая прядь красных волос на палец. Поза эмбриона. Защита от мира, от собственной неразберихи. Первой очнулась Горе. Она тяжело вздохнула, поднялась с пола и подошла к кровати. Её шаги гулко отдавались в тишине. Она остановилась перед Женей, заслонив свет от лампы. — Ну... — начала Горе, её голос был непривычно тихим, без обычной едкой иронии. Она искала слова. — Тут очевидно только одно, Жень... Красноволосая медленно подняла голову, в её глазах – немой вопрос, мольба о пояснении, о спасении от этого хаоса внутри. Она вцепилась взглядом в Горе, как в спасательный круг. Кареглазая наклонилась чуть ближе, понизив голос до шёпота, хотя охрана явно не понимала по-русски. — Она в тебя втюрилась.. — произнесла Горе с такой простотой и уверенностью, словно констатировала факт смены погоды. В её тоне не было ни досады, ни умиления, ни насмешки. Была просто констатация странной, невероятной, но теперь казавшейся единственно возможной истины. Женя ахнула, словно ей в грудь ткнули пальцем. Щеки вспыхнули с новой силой. Она снова уткнулась лицом в колени, пытаясь спрятаться от этого приговора, от этой простой, страшной и невероятно смущающей правды. Втюрилась? Она? В меня? Мысли путались, смешивая страх, недоверие и… странное, щемящее любопытство. — Ну, может… — неуверенно начала Тася с соседней кровати. Она подобрала ноги под себя, обхватив колени. — Может, это просто её способ? Типа… манипуляция хитрая? Чтобы ты слушалась? Чтобы боялась не наказания, а… этого вот? — она смущенно махнула рукой в сторону того места, где всё произошло, не решаясь описать словами. В этот момент дверь распахнулась. Запах – настоящий, мощный, аппетитный – ворвался в комнату, мгновенно вытесняя остатки напряжения. Охранник внёс несколько больших бумажных пакетов с логотипами дорогих ресторанов. Аромат жареного мяса, свежеиспеченного хлеба, пряных соусов и чего-то сладкого заполнил пространство. Горе, как выпущенная пружина, ринулась к столу. — У-у-у! Пируем?— воскликнула она, уже забыв про тонкости психологии, срывая пакеты с явно ресторанной едой внутри. Были и стейки с картофелем, и паста с морепродуктами, и салаты, и даже коробка с изысканными десертами. Пир на весь мир, заказанный кем-то, наверное тем, кто только что убежала. Саша и Тася тоже медленно подтянулись к столу, соблазненные запахами. Голод, заглушенный адреналином, вернулся с удвоенной силой. Женя оставалась сидеть на кровати, всё еще пытаясь переварить случившееся. Но запах еды был неотразим. Он был осязаемым, простым, понятным якорем в море неразберихи. Она искренне хотела сместить фокус. Хотела просто есть. Она глубоко вздохнула, с силой потерла ладонями лицо, как бы стирая с него следы переживаний, и сползла с кровати. Ноги немного дрожали. Она подошла к столу, где Горе уже расставляла контейнеры, пуская слюни. — Повезло.. — пробормотала Женя, глядя на изобилие. Её голос все еще звучал немного странно. Она взяла первую попавшуюся коробку – с пастой в сливочном соусе с трюфелями. Запах был божественным. — Хоть поедим... нормально... Она открыла коробку, взяла пластиковую вилку. Первый кусок – горячий, нежный, насыщенный вкусом. Физическое удовольствие от еды начало медленно, но верно вытеснять хаос в голове.