Неожиданный исход

Шкаф, массивная громадина из тёмного дерева, с оглушительным скрипом накренился, замер в неустойчивом равновесии, упершись верхним углом в стену. Внутри, в кромешной тьме, нарушаемой лишь тонкими полосками света сквозь щели, царил хаос. Саша, инстинктивно пытаясь смягчить удар для Горе, вжалась в неё, приняв основной вес на себя. Её ладони с силой уперлись в деревянные стенки шкафа по обе стороны от головы подруги, образуя над ней тесный, дрожащий кокон. Дыхание старшей было тяжелым, прерывистым, горячим паром в замкнутом пространстве. Каждый её выдох обжигал кожу кареглазой, смешиваясь с запахом дорогих духов, пыли и страха. — Ти-ше! — беззвучно прошептали её губы, а глаза, широко распахнутые и полные животного ужаса, дополняли послание: Если нас услышат — нам конец! Горе было невыносимо жарко. Давление чужого тела, спутанность их ног, густой, насыщенный воздух, которым приходилось дышать, — всё это смешивалось с похмельем, от которого звенело в ушах и мутило. Её сознание, и без того плавающее в тумане недавнего пробуждения и стремительного заточения в шкафу, с трудом цеплялось за реальность. Единственной якорной точкой в этом катящемся в бездну мире были глаза Саши — два бездонных испуганных озера, умоляющих о тишине. И это жгучее, всёпоглощающее тепло, исходящее от тела подруги, сбивающее с толку, пугающее и странно успокаивающее одновременно. За пределами их деревянной тюрьмы Женя, ворвавшаяся в комнату, застыла как вкопанная. Её изумрудные глаза, расширенные от ужаса, метались между охранником, неловко пытавшимся вернуть шкаф в вертикальное положение, и Алёной, невозмутимо стоявшей в дверном проёме. Фигура блондинки казалась скульптурной, высеченной из льда и мрамора, её поза выражала полную, почти скучающую отстраненность. — Эй, что ты делаешь? Тебе чем мебель не понравилась? — голос Алёны прозвучал ровно, без единой нотки эмоций. В нём не было ни злости, ни веселья, лишь лёгкая, издевательская отстранённость, словно она наблюдала за разворачивающимся спектаклем, который уже давно наскучил. Пока Женя, чувствуя себя загнанной зверушкой, металась взглядом, пытаясь понять, знает ли Алёна правду, охранник с новым усилием дёрнул шкаф. Тот с оглушительным грохотом качнулся назад, вставая на место. Изнутри послышался приглушённый стон, звон упавших вешалок и сдавленное, хриплое: — Ёба… бля… Саша не удержала равновесие. Горе, потеряв опору, рухнула на неё сверху, всем весом, спутавшись с ней в тесном клубке конечностей. Голова Горе закружилась, тело отказывалось слушаться, разум затягивало мутной, алкогольной пеленой. Их раскрыли. Сейчас откроют дверцы. Мысль пронеслась в голове Жени со скоростью молнии. Сердце ушло в пятки, оставив после себя ледяную пустоту. И тогда она, не думая, среагировала чистым инстинктом. Прижав кулак ко рту, она разразилась громким, надсадным, театральным кашлем, стараясь заглушить все звуки из шкафа. — Нам, наверно, нужно идти искать, пока они не натворили делов за забором, — её голос прозвучал неестественно громко и подчёркнуто бодро, фальшиво звеня в напряжённой тишине комнаты. Она стремительно подошла к Алёне, поймала её холодный, ничего не выражающий взгляд сквозь дымку серых линз и, решившись на отчаянную дерзость, обвила руку вокруг её талии. Кожа под тонкой тканью рубашки была прохладной, почти холодной. — Я переживаю, там ведь, наверное, множество диких животных, змей… — её пальцы непроизвольно сжали тонкий шёлк блузки, чувствуя под ним напряжённые мышцы. Женя буквально потащила за собой Алёну, которая, к её удивлению, почти не сопротивлялась. Та лишь на мгновение обернулась, бросив охраннику быстрый, немой, но невероятно ёмкий приказ взглядом, а затем всё её внимание приковалось к зеленоглазой. Она надеялась лишь на то, что блондинка ещё не отошла от вчерашнего или же опьянена этой странной, извращённой игрой в кошку и мышь, которую сама же и затеяла. Вытащив блондику в коридор, Женя уже было направилась к лифту, продолжая свой наигранный спектакль о поисках, как вдруг из кармана брюк Алёны раздался звонок. Неожиданно медленная, мелодичная композиция. Мельком промелькнула мысль: Странно, что не «Seven» Чонгука — с её-то подходом «брать всё, что хочет», похабный текст как раз бы подошёл. Но нет, звучало что-то другое более нежное, меланхоличное и атмосферное, что контрастировало с её ледяной сущностью ещё сильнее. И в этот миг, в голове, отчаянно искавшей выход, родилась безумная, отчаянная идея. Как только Алёна, не глядя на экран, что-то буркнула в трубку и сбросила вызов, Женя, движимая чистым адреналином, выхватила чёрный смартфон из чужой руки. Её пальцы сомкнулись на прохладном, почти ледяном стекле. Это был порыв, необдуманный и самоубийственно рискованный, но сдаваться она не собиралась. Она рванула прочь, к лестничной клетке в противоположном конце коридора. Полированный тёмный дуб пола под ногами, высокие стены цвета слоновой кости, украшенные абстрактными полотнами в тонких рамах, стали безмолвными свидетелями её безумной гонки. Сердце колотилось, вырываясь из груди, в ушах стоял оглушительный звон. Она тыкала в экран трясущимися, почти не слушающимися пальцами, набирая заветные цифры — 911. Третьей попытки не будет. Она знала, что за этим последует страшная, несоизмеримая расплата, что их запрут ещё глубже, в какую-то кромешную тьму, но бездействовать, терять последний шанс было в миллион раз хуже. Гудки. Раздались гудки! Голос диспетчера казался спасением, лучом света в кромешной тьме. От неожиданности, что получилось, она на миг замедлила бег, её тело дрогнуло от внезапной слабости. Эта единственная, роковая секунда нерешительности стала фатальной. Как тень, Алёна настигла её. Чья-то рука с железной, нечеловеческой хваткой выхватила телефон, а другая, резкая и безжалостная, оттолкнула Женю, прижав её к холодной стене, сдавив горло. Женя, однако, не сдавалась. Она металась, отталкивая Алёну, крича в сторону телефона, который та уже поднесла к уху, её голос срывался на визг, смесь русского, английского, китайского — всего, что приходило в голову, всепоглощающий ужас стирал границы языков: — Помогите! Help! 救救我! — это был крик загнанного зверя, полный абсолютного, немого ужаса. Из динамика телефона донёсся спокойный, профессиональный женский голос: «911, what is your emergency?» [911, что у вас случилось?] — False call, — холодно, без единой дрожи в голосе, абсолютно бесстрастно произнесла блондинка, пытаясь одной рукой прижать красноволосую, а другой — удержать телефон. Но Женя вцепилась зубами в ладонь, закрывавшей ей рот. Боль, острая и неожиданная, заставила кареглазую вздрогнуть. Женя почувствовала на языке солоноватый вкус кожи и крови, услышала сдавленное, хриплое ругательство. Вызов оборвался невнятным мычанием и отчаянной, но слабой попыткой зеленоглазой ткнуть Алёну локтем в живот. Удар пришёлся в цель, но блондинка лишь глубже вжала её в стену, не издав ни звука, не дрогнув и бровью. Подбежавший охранник, оценив ситуацию, лишь молча отошёл, растворяясь в тени, не смея вмешиваться в «разборки» хозяйки. — Если бы ты слюнявила пальцы, это бы больше походило на ролевые игры, — прозвучал над самым ухом Жени насмешливый, спокойный полушёпот. Алёне явно нравилось это преследование, эта демонстрация абсолютной власти. Для другой же это была борьба не на жизнь, а насмерть. — Блять! — вырвалось у неё, когда она окончательно осознала всю глубину безнадёжности своего положения. Проиграть сейчас — значило подписать смертный приговор не только себе, но и всем остальным. — Теперь мне придётся платить штраф за ложный вызов... — с наигранным, театральным разочарованием констатировала Алёна. Она отвела руку, на которой ярко алел свежий, влажный след зубов, и с преувеличенным, почти клиническим интересом рассмотрела его. Затем её взгляд, тяжёлый, пронизывающий и насмешливый, медленно скользнул по лицу Жени, будто сканируя каждую микроскопическую деталь её паники. — Думаю, это окупится. Медленно, с театральной, почти зловещей неспешностью, будто растягивая наслаждение от каждой микроскопической секунды её унижения, блондинка поднесла свою ладонь к губам. На нежной, почти фарфоровой коже у самого основания большого пальца алел свежий, влажный след зубов — молчаливое свидетельство её отчаянной, тщетной борьбы. Она не сводила с Жени взгляда, поймав её в невидимую ловушку из стыда и страха, и кончик её языка, розовый и влажный, медленно, с почти чувственной нежностью скользнул по повреждённой коже. Движение было не быстрым и суетливым, а нарочито плавным, исследующим, ласкающим в своей противоестественной интимности. Он собрал крошечные капельки влаги — смесь её собственной крови и слюны Жени, стерев границу между ними. — Yummy... — выдохнула она, и это слово прозвучало не просто как насмешка. Оно было низким, бархатисто-сиплым, пропитанным сладкой, удушающей ядовитостью. В нём читалось глубинное, извращённое наслаждение — не от вкуса, а от акта абсолютного доминирования, от сокрушительного эффекта, произведённого этим шокирующим, предельно унизительным жестом. Физическая реакция Жени была мгновенной и неконтролируемой: её буквально скрючило от мощного внутреннего спазма, будто по позвоночнику ударили током. По телу пробежала ледяная дрожь, смешанная с приливом тошнотворного жара. Это было больше, чем просто отвращение. Это было глубинное, почти мистическое нарушение всех мыслимых и немыслимых границ, акт такого интимного надругательства, что мозг отказывался его обрабатывать, выдавая лишь сигналы тревоги. В ушах зазвенела абсолютная, оглушающая тишина, а перед глазами поплыли тёмные, расплывчатые пятна. Она отшатнулась, отступая вдоль стены, и снова рванула вниз по лестнице, движимая слепым животным инстинктом бегства. На этот раз — на третий этаж, с призрачной, почти нулевой надеждой найти укрытие или хотя бы окно для прыжка в неизвестность. Блондинка не спешила. Она шла за ней, как тень, её лёгкие, почти бесшумные шаги отдавались гулким эхом в пустой, роскошной лестнице, зеркально повторявшем убранство четвёртого этажа — ту же безупречную чистоту, ту же давящую роскошь. И тогда она произнесла фразу, которая заставила убегающую замерть на месте, словно её пригвоздили к полу невидимым гвоздём: — Твоим подругам будет скучно в заточении. Лёд пробежал по спине, сковывая каждый мускул. Женя медленно, словно против своей воли, обернулась. Её дыхание застряло в горле. — Что? — голос её дрогнул, став чужим и слабым. — Что ты имеешь в виду?.. Но по лицу Алёны, озарённому самодовольной, язвительной улыбкой, всё было понятно без слов. Это была не пустая угроза. Это был козырной туз, припрятанный на самый крайний случай. Чувство собственного превосходства, почти физически ощутимое, исходило от блондинки, окутывая её нимбом непоколебимой власти. — Ты что, знаешь..? — адреналин в крови мгновенно сменился леденящим, всепоглощающим страхом не за себя, а за тех, кто был ей дороже собственной жизни. — Они под замком… — отчеканила Алёна, делая ещё один неспешный шаг вперёд, безжалостно сокращая дистанцию. Каждое слово было отточенным ударом кинжала, вонзающимся в самое сердце. — Каким нахуй.. замком?! Что ты приказала сделать? — Женя уже почти кричала, её голос сорвался на фальцет, комок подкатывал к горлу, сдавливая дыхание, застилая глаза влажной пеленой. — Ни… че… го.. — растянула Алёна, наслаждаясь каждым мгновением чужого отчаяния, смакуя его, как изысканное вино. Её улыбка стала ещё шире, ещё кривизнее, ещё невыносимее. — Где ключ? Сука… — прошипела Женя, чувствуя, как внутри всё закипает от бессильной, всесокрушающей ярости и первобытного ужаса. — Они просто пробудут где надо… — каждое слово Алёны было отточенным лезвием, вонзающимся в уязвимую точку. Она подошла вплотную. Так близко, что Женя видела своё искажённое, обезумевшее от страха отражение в её серых, абсолютно непроницаемых линзах, чувствовала лёгкое, прохладное дыхание на своём лице, улавливала тонкий, сладковатый аромат её духов. Одна лишь мысль о том, что Саша, Горе и, возможно, уже очнувшаяся Тася заперты где-то в темноте, напуганные, беспомощные и совершенно одни, перевесила все инстинкты самосохранения. Охранников рядом не было. Длинный, пустынный коридор был безмолвным свидетелем их противостояния. И это знание стало последней каплей, тем самым отчаянным средством, на которое идёшь, когда терять уже нечего. Поняв, что бежать бесполезно, что её загнали в угол, используя самых близких людей как разменную монету, Женя пошла в яростную, самоубийственную атаку. Она толкнула Алёну в стену, с силой, на которую сама не считала себя способной, и сжала руки на её шее. Пальцы впились в прохладную, удивительно хрупкую кожу, нащупывая под ней твёрдые хрящи.

***

Как только Женя покинула комнату, увлекая за собой Алёну, пространство поглотила гробовая тишина. Она была тяжёлой, звенящей и неестественной, словно воздух после удара грома, и от этого в ушах стоял нарастающий, высокочастотный гул. В тесной, пыльной темноте шкафа, нарушаемой лишь узкими, косыми полосками света, проникающими сквозь щели в резных дверцах, время потеряло свою линейность, растянулось и замедлило свой бег. Саша, затаив дыхание, всем телом ощущала давящую, живую тяжесть Горе, распластавшейся на ней в неловком, вынужденном объятии. Каждый мускул её спины и пресса был напряжён до каменной твердости, каждая клеточка кожи прислушивалась к малейшему звуку извне — к скрипу пола, к далекому щебету птиц, к собственному бешеному стуку сердца в ушах. Она стоически терпела неудобство и онемение в конечностях, понимая, что малейший шорох, любой стук о дерево может стать роковым. Их падение вглубь шкафа, сопровождавшееся глухим стуком тел и звенящим хоралом сорвавшихся вешалок, завершилось неуклюжей, сковывающей позой. Саша оказалась внизу, полусидя на груде чего-то мягкого — вероятно, старого пальто или пледа, — подогнув ноги и упёршись ладонями в шершавое дерево дна, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры. Горе проскользнула ногами между её бёдер, а руками, в поисках стабильности, инстинктивно вцепилась в ткань Сашиной рубашки на плечах, сжимая её в комки. Их тела сплелись в тесный, дышащий одним страхом клубок, и Саша чувствовала, как дрожь подруги передается и ей. — Нога…сука… — хриплый, прерывистый шёпот Горе прозвучал прямо над ухом Саши, нарушив хрупкое, натянутое как струна затишье. Она попыталась пошевелить онемевшей конечностью, и это движение отозвалось болью в затекших мышцах. Та, не раздумывая, мгновенно среагировала. Её свободная рука, шарившая в темноте, нащупала болтавшийся рядом шёлковый галстук — всё тот же, чёрный и мягкий, что висел с самого начала. Сообразительность в кризисной ситуации была её второй натурой. Она с силой дёрнула за него, не чтобы причинить боль, а чтобы притянуть голову Горе ближе, к своему лицу, в немом, но недвусмысленном приказе молчать. Блондинка, не сразу осознав манёвр, вздрогнула от внезапного давления на шею и, подчиняясь, инстинктивно опустилась ниже, почти полностью обрушив свой вес на блондинку, что вызвало у той тихий, подавленный выдох. — Тихо… — выдохнула Саша прямо в её ухо, и это было скорее движением губ, согретых влажным, горячим дыханием, чем звуком. Её голос, низкий и напряжённый до хрипоты, вибрировал в микроскопическом пространстве между ними, передавая больше ужаса, чем крик. Горе, наконец поняв всю серьезность и опасность их положения, замерла. Она лишь слегка, почти незаметно поёрзала, пытаясь перераспределить вес и устроиться чуть удобнее, но послушалась. Казалось, самая непосредственная угроза миновала — Жене удалось увести угрозу. Но в комнате всё ещё находился охранник. Его тяжёлые, размеренные, почти ленивые шаги доносились сквозь толщу дерева, заставляя сердца обеих учащённо колотиться в унисон, в диком, аритмичном ритме. И тогда раздался новый звук. Чёткий, металлический, безжалостно-финальный. Резкий, однозначный щелчок поворачивающегося в замочной скважине ключа. Звук, от которого кровь буквально стынет в жилах. Сначала Саша отказалась верить, надеясь, что ей показалось, что это скрипнула старая древесина или упала какая-то металлическая безделушка на полу снаружи. Но щелчок был слишком отчетливым. А потом наступила тишина. Глухая, оглушительная, абсолютная. Тишина окончательно запертой ловушки. Давление в ушах возросло. — Нас… закрыли... — прошептала Саша, и в её голосе прозвучала не просто констатация факта, а вся бездна нарастающего отчаяния и обречённости. Слова повисли в спёртом, пыльном воздухе, тяжёлые, как свинцовые надгробные камни. — Что? — голос Горе дрогнул, в нём впервые за всё это время послышались нотки настоящего, неподдельного шока, вытесняющие привычную браваду и алкогольную апатию. Она попыталась приподняться, инстинктивно рвануться к выходу, её тело напряглось в порыве, но чужая рука, всё ещё сжимавшая галстук, резко, почти рефлекторно дёрнула её назад. — Ш-ш-ш… тихо! — зашипела Саша, снова заставляя её замереть. Её пальцы впились в шелк. — Прислушайся. — Думаешь, кто-то ещё снаружи? — прошептала Горе, и в её вопросе смешались и последняя, слабая надежда, и новый, свежий виток страха. Возможно, этот «кто-то» мог бы их освободить. А возможно — окончательно и бесповоротно запереть, оставив умирать в этой деревянной гробнице. — Почему мы вообще в шкафу?.. — голос Горе снова стал громче, в нём зазвучала настоящая, неподдельная растерянность и лёгкая, нарастающая паника. Она пыталась осмыслить абсурдность ситуации, от чего становилось только страннее. — Зачем мы сюда залезли? Мы вообще где? В каком-то отеле? Что мы тут, блять, делаем? Эти вопросы, такие простые и такие невыносимые, заставили Сашу на мгновение отвлечься от непосредственной физической угрозы. Она мысленно провалилась в воронку прошлой ночи: яркий, оглушительный хаос вечеринки, пьяная, едва стоящая на ногах Горе, её собственный страх, их отчаянная, безрассудная попытка хоть что-то контролировать в этом безумии… И то, что случилось потом. То, о чём она не хотела вспоминать, что гнало прочь, как раскаленный уголек. Её поразило, насколько мало Горе помнила. Или делала вид, что не помнит? Была ли это защитная реакция мозга или просто сила алкогольного отключения? — Саш… — снова позвал её полушёпот, возвращая к мрачной реальности их заточения. — А… — пробормотала она, с трудом подбирая слова, откашливаясь от пыли. Говорить было сложно — не хватало воздуха. — Ты, видимо, сильно перебрала вчера. Поэтому ничего не помнишь. — Она старалась говорить максимально мягко, сглаживая острые углы, пытаясь не напугать её ещё больше, хотя внутри всё сжималось в комок от собственных воспоминаний. — Я?.. В смысле… — Горе либо искренне не понимала, либо её мастерство притворства достигло невероятных высот. В её голосе читалось чистое, детское недоумение. — А ты не чувствуешь? — Саша снова потянула её за галстук, на этот раз мягче, не дёргая, а именно притягивая ближе, пока их лбы почти не соприкоснулись, а губы оказались в сантиметрах друг от друга. Она глубоко, с шумом вздохнула, её ноздри расширились, улавливая знакомый, горьковато-сладкий запах спирта, слабый, но четкий, пробивающийся сквозь аромат старого дерева, нафталина и пыли. — От тебя даже сейчас пахнет. Алкоголем. Горе, казалось, действительно не ощущала этого. Густой туман вчерашнего отравления, видимо, настолько заволок её сознание, что отключил и обоняние тоже. — Помню только обрывки… как играла… в «правду или действие»..? — неуверенно, с усилием произнесла она, вороша в памяти клочья образов. У Саши в горле пересохло. Память нахлынула на нее волной, яркой, нестерпимо болезненной и стыдной. Пьяная кареглазая, едва держащаяся на ногах, её громкий, развязный смех, чужие любопытные, оценивающие взгляды, их с Женей отчаянная, паническая надежда на тот самый телефон… Где он сейчас? И ещё… То, что она яростно вычеркнула из памяти, то, от чего до сих пор горели щёки и сжималось сердце предательским трепетом. Она заставила себя не думать об этом, закупорила эти мысли в самом дальнем углу сознания. — И…? — её собственный голос прозвучал странно, сдавленно, будто сквозь вату. — Мне загадали какой-то бред… — продолжила блондинка, уткнувшись взглядом в тёмное дерево перед собой, стараясь собрать рассыпающиеся обрывки воспоминаний в хоть какую-то картину. — Спросили… почему мы с тобой подруги. У Саши будто камень с плеч свалился. Она ожидала услышать нечто совсем иное, нечто сокрушительное, тот самый поступок. Облегчение было таким острым и внезапным, что на мгновение перекрыло даже всепоглощающий страх заточения. — Потому что я люблю тебя — ты отличный человек! — произнесла Горе с той простой, почти детской, безрассудной искренностью, которая была ей свойственна в редкие моменты истинного откровения. Для неё это была констатация милого, само собой разумеющегося факта, не требующего анализа. Для Саши же эти простые слова прозвучали как горький приговор, обнажающий всю сложность, запутанность и болезненность её собственных, тщательно скрываемых чувств. У неё дико, нестерпимо зачесалась макушка, и она, чтобы хоть как-то скрыть охватившее её смущение и неловкость, судорожно, почти яростно потерла её костяшками пальцев. — Разве нужны ещё причины? Кто, вообще, такие ёбаные вопросы задаёт… — Горе искренне недоумевала, её голос выражал лёгкое, презрительное раздражение по отношению к неизвестному «ведущему», словно это было главной проблемой. В то время как в душе Саши разыгрывался настоящий, тихий психологический хоррор. Опьянение подруги она могла бы понять и простить — в их немыслимом положении было удивительно, что та вообще жива и более-менее в сознании. Но тот, другой поступок… Тот внезапный, пьяный, необъяснимый и абсолютно нехарактерный порыв, который обжёг ей губы и перевернул всё внутри с ног на голову… Она не могла его ни понять, ни оправдать, ни принять. Вчера, пока кареглазая ворочалась во сне, уткнувшись горячим, влажным лбом в её колено, а Тася тихо посапывала на кровати, Светловолосая ловила себя на мысли, что в этом безумном мире есть какая-то искажённая, хрупкая, но гармония. Но это чувство тут же грызло её изнутри жгучим стыдом. Сейчас они оказались в позе, удивительно, до жути напоминающей вчерашнюю. Саша — внизу, принимающая весь вес. Горе — сверху, нависающая, вторгающаяся в её личное пространство с пугающей, неосознанной естественностью. Голубоглазой отчаянно хотелось вырваться, сбежать, оттолкнуть её, лишь бы не касаться этой темы, не видеть этих широких, наивных, ничего не подозревающих глаз. Хотя её рациональный, холодный ум подсказывал, что говорить об этом, возможно, необходимо, особенно если это гложет её саму. Врать и делать вид, что ничего не было, было бы глупо, недостойно и подло. Но сейчас, в этом запертом, душном шкафу, на пороге совершенно неизвестной, но явно страшной участи… Это признание казалось хуже самой утончённой пытки. — Мне, кстати, снилась… такая белиберда… — Горе, словно чувствуя её нарастающее внутреннее напряжение, её желание убежать от разговора, попыталась сменить тему, уводя разговор в сторону абсурда и сюрреализма. — Мне никогда такой дикой фигни не снилось… — она сделала акцент на слове «фигня», словно глупый, пугающий сон был её главной проблемой в данный момент. — Я на солнце падаю, падаю… безумно жарко… — она замолчала, вглядываясь в внутреннюю, мучительную картинку. — А потом… — Горе схватилась за виски, будто силой воли пытаясь протрезветь и выудить из глубин памяти самые яркие обрывки сновидения. — Оно, короче… тухнет… прикинь? — она отстранилась, пытаясь разглядеть в полумраке реакцию Саши, ища в её глазах подтверждение, что она не сошла с ума, что этот бред хоть как-то разделяют. — Просто гаснет… целиком… Она закончила и на секунду погрузилась в созерцание этого апокалиптического образа, словно ища в нём скрытый, пророческий смысл, прямо здесь, в темноте шкафа. — Слушай… — Саша, собрав волю в кулак, с силой вернула себя к суровой, актуальной реальности. Приоритеты были очевидны. — Давай попробуем что-то сделать. Может, выбьем дверь? Совместными, неловкими усилиями, осторожно и с трудом, они поднялись из неустойчивого, сидяче-лежачего положения. Теснота заставляла их двигаться почти синхронно, как в странном, медленном, неуклюжем танце, наступая друг другу на ноги и цепляясь одеждой. Кареглазая, заряженная остатками адреналина и алкоголя в крови, первая ринулась в атаку. Она с размаху, с низкого подседа, ударила плечом по массивной, резной дверце. Удар отозвался глухой болью во всем теле. — Открой, нахуй! Хватит дуться, на обиженных воду возят! — её голос, полный показной бравады и вызова, оглушительно громко прозвучал в замкнутом, резонирующем пространстве, эхом отражаясь от стен. Это была её привычная, отработанная защитная реакция — скрыть переживания за забором грубой, наглой шутки. Ответом им стала лишь та же гробовая, насмешливая тишина с той стороны. Дверь даже не дрогнула, не издала ни единого звука. Массивное дерево и явно надёжный врезной замок оказались сильнее её напора. Саша, стиснув зубы, присоединилась. Они бились о неподатливую преграду по очереди, потом вместе, отдавая этому все силы, до тупой боли в плечах и ключицах, до хрипоты в горле. Их тела быстро становились липкими от пота, дыхание срывалось на тяжёлые, прерывистые, свистящие вздохи. В ноздри била пыль, поднятая их борьбой. Но шкаф стоял насмерть, непоколебимый и молчаливый, как гранитное надгробие. Усилия оказались тщетными. Дверь, замок — всё было слишком прочным, слишком качественным, слишком надёжным для двух девушек, пусть и отчаянных. — Давай попробуем одновременно? Вместе, на три! — предложила Саша, уже почти теряя надежду, оглядываясь на Горе, которая, тяжело дыша, прислонилась к внутренней стене шкафа, сметая на себя несколько вешалок с дорогой, чужой одеждой.

***

Женя, ослеплённая яростью и отчаянием, впилась пальцами в горло блондинки с такой силой, что её собственные суставы затрещали. Это был не расчёт, не продуманный приём — это был чистый, животный инстинкт загнанной в угол добычи, внезапно решившейся на смертельную атаку. Она чувствовала под пальцами тонкую, прохладную кожу, пульсацию вены на шее, хрупкость хрящей. Казалось, еще одно усилие — и хрустнет что-то важное, неживое. Но глаза Алёны не выразили ни паники, ни страха. В них вспыхнул лишь холодный, почти лабораторный интерес, смешанный с тёмным, бездонным развлечением. Её веки томно приопустились, будто от наслаждения, а из горла вырвался притворно-хриплый, театральный стон, больше похожий на стон удовольствия. Она нарочито медленно, с вызовом, начала закатывать глаза, изображая слабость, её тело слегка обмякло в Жениных руках, но не как тело побежденного, а как тело, растворяющееся в игре. — Оу, придушивания... уже? — просипела она, и голос её звучал насмешливо-придушенным, словно она комментировала спектакль, а не свою потенциальную потерю сознания. Он был бархатисто-сиплым, обволакивающим, даже в таком положении. — Можно было обойтись и небольшим поцелуем. Женя, ошеломлённая этой порочной, неадекватной реакцией, резко разжала пальцы, будто коснувшись раскалённого металла или открытой раны. Её собственная агрессия, эта вспышка первобытного насилия, испугала её куда больше, чем эта ледяная, извращенная игра. Она отпрянула, грудь вздымалась от выброса адреналина, который теперь некуда было деть. Блондинка тут же «ожила», с преувеличенной негой опёрлась на колено, с наслаждением потирая покрасневшую, но отнюдь не истерзанную кожу на шее. На её губах играла та самая знакомая, ядовитая ухмылка, будто она только что получила именно то, чего хотела. — Получается, тебе больше по вкусу роль доминанта? — проговорила она, откашливаясь с лёгкой театральностью, будто сбрасывая не боль, а роль. В её интонации не было ни капли обиды или злости — лишь плохо скрываемое, пьянящее удовольствие от сделанного «открытия». Она выпрямилась, её взгляд скользнул по Жене с ног до головы, оценивающий и насмешливый. — Я могу сделать вид, что я слабее… если это тебя заводит. — Она бросила взгляд исподлобья, длинный и заинтересованно-едкий. — Хотя… там, в своей прошлой жизни, с парнем, у тебя, наверное, выбора не было, да? — Слово «парень» было произнесено с особой, отточенной ядовитостью, будто она выплюнула что-то горькое и неприятное, нечто, что лично ей претило. Это была не просто колкость; это была вспышка чего-то личного, мгновенно выдавшая её истинное отношение и тут же спрятанная под маской сарказма. Женя закипала. Физически ощущала, как жар поднимается от груди к лицу, заливая щёки густым румянцем. Но бить, причинять боль снова — этого она не могла, этот порыв был исчерпан и обернулся против неё же. Вместо этого она выдохнула первую пришедшую на ум фразу, отточенную и резкую, как лезвие, рассчитанную ударить по тому, что, как она интуитивно чувствовала, могло быть уязвимым: — Пьяной, ты мне нравилась больше. Не так жутко. Эффект был мгновенным. Играющая, ядовитая улыбка на лице Алёны исчезла, сменившись настороженной, холодной неподвижностью мраморной маски. А потом в её серых, бездонных глазах, видимых сквозь дымку линз, что-то вспыхнуло — не гнев, не обида, а нечто куда более опасное и предсказуемое: азарт. Молниеносным, отработанным движением она рванулась вперёд, схватила Женю за запястье с такой силой, что та вскрикнула от неожиданности и боли, и с размаху вжала её в стену. Спина красноволосой ударилась о холодную поверхность, вышибая воздух. Теперь блондинка была охотником, загнавшим добычу в угол, а игра в добровольную жертву была окончена. — Лучше? — её голос стал низким, вибрирующим, полным немых обещаний и откровенных угроз. На лице расцвела та самая хищная улыбка, от которой стыла кровь в жилах. Она поставила ладони по обе стороны от Жениной головы, отрезая все пути к отступлению, и наклонилась так близко, что их дыхание смешалось в одно облако. Губы блондинки почти касались её уха, шевелясь в сантиметре от кожи. — Значит, ты всё-таки больше предпочитаешь, когда тебя вжимают в стену? Любопытно… Учту. Её дыхание было тёплым и влажным на раковине уха. Женя почувствовала, как по спине пробежала дрожь — предательская, неконтролируемая, противоречащая всей её ярости. — Если ты сейчас же не отпустишь их, я тобой эту стену пробью, — выдохнула Женя, стараясь, чтобы голос не дрожал, чтобы в нем звучала сталь. Но щёки горели румянцем, безошибочно выдавая смесь ярости и того самого, ненавистного ей самой смущения. — Клубника спеет на глазах, — прошептала Алёна, и её язык, обжигающе горячий, слегка коснулся краешка Жениного уха, оставив влажный, пылающий след. — Самая сладкая. — Меня тошнит от твоих многозначных фраз! Не могла бы ты и это учесть? — Женя попыталась вырваться, упереться руками в её грудь, но та была неумолима, как скала, её тело казалось вылитым из стали, обтянутой бархатом. — Для вас, дорогой покупатель, — всё что угодно, — с пафосным, сладким радушием проговорила Алёна, разыгрывая идеального, услужливого продавца. Её глаза смеялись над этой пародией, над ней, над всей ситуацией. — Особые условия, эксклюзивное обслуживание. Приложите губы для оплаты. Она откинулась на сантиметр, чтобы насладиться эффектом, её взгляд торжествовал, видя растерянность и злость. Женя, чувствуя, что теряет почву под ногами, что её затягивает в эту игру, перешла в контратаку, пытаясь ударить в самое, как ей казалось, уязвимое место — в саму суть этого притяжения: — Что тебе даст этот грёбанный поцелуй, если я всё равно ничего не чувствую? — её голос звенел от натянутой, хрупкой уверенности. Она впилась в Алёну взглядом, пытаясь докопаться до истины, до дна. — И мы никогда не будем вместе. Никогда. Ты это понимаешь? Она ждала, что эти слова пробьют броню, но та лишь рассмеялась — тихим, глубоким, абсолютно уверенным в себе смехом, который звучал тише шепота и потому был страшнее. — Are you sure? — [Ты уверена?] — выдохнула она, и в этих двух словах не было ни тени сомнения. Только вызов. Высокомерная, непоколебимая уверенность в своей правоте и силе, в том, что будущее — лишь её проект. Зеленоглазая почувствовала, как слабеет, как почва уходит из-под ног. Нужно было парировать, нанести удар ещё сильнее, рискнуть всем, пойти ва-банк, показать, что она не боится играть по её правилам, даже если они ей отвратительны. — Хочешь сказать... — её собственный голос показался Алёне чужим, низким и странно спокойным. — Если я сейчас запущу тебе под футболку руки, ты ничего не почувствуешь и даже не пикнешь? Цена была чудовищной. Но отступать было поздно. Женя выдержала её взгляд, не моргая, изображая ледяное, циничное безразличие, которого не было и в помине. Внутри всё замирало в ужасе и ожидании. — Верно. И ты отдашь мне ключ, потому что я не собираюсь тебе тут что-то доказывать через эту… эту клоунаду, — процедила она, вкладывая в слова всю оставшуюся волю, всю ненависть и отчаяние. На лице Алёны на мгновение мелькнуло неподдельное, почти детское удивление, быстро сменившееся тёмным, жадным, ненасытным интересом. Она не стала ничего говорить. Её ответом стали её руки. Они двинулись вверх, скользя по чужому животу под материалом футболки, и затем, не спеша, с вызывающей, невыносимой медлительностью, начали своё путешествие. Пальцы Алёны были прохладными от утреннего воздуха кондиционированного коридора, но кожа под ними казалась обжигающе горячей. Они скользили по рёбрам, чуть касаясь их выпуклостей, затем поднялись выше, к диафрагме, едва заметно задевая нижнюю линию бюстгальтера, ощущая учащённое, прерывистое дыхание. Каждое движение было выверенным, почти кокетливым, полным скрытого смысла и насмешки. Это не было грубым вторжением; это была демонстрация власти — медленная, смакующая, унизительная в своей уверенности. Она наблюдала за Женей, за каждым её микродвижением, за малейшей переменой в дыхании, и её глаза горели холодным азартом охотника, который вот-вот получит свой трофей. Женя вжалась в стену, её пальцы судорожно впились в штукатурку. Она заставила себя не дышать, превратилась в статую, в лёд. Внутри всё кричало, вихрилось, сотрясалось от этого чудовищно интимного прикосновения. Тепло разливалось по всему телу, ноги подкашивались, а сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неистовым ритмом. Но на лице — ни единой морщинки. Маска стоицизма была её последним щитом. От этого испепеляющего, изучающего взгляда ей захотелось отвернуться, спрятаться. Она на секунду отвела глаза в сторону, в тень высокого потолка, пытаясь перевести дух, загнать обратно это странное, предательски тёплое чувство, разгоравшееся внизу живота. Ей безумно хотелось победить. Доказать. Себе в первую очередь. Она снова встретилась с ней взглядом. Игра в гляделки. Два взора, полных ненависти, вызова и чего-то ещё, невысказанного, скрытого под слоями ярости, скрестились в воздухе, почти высекая искры. Мир сузился до этого пространства между ними, до сантиметров, что их разделяли, до запаха её духов — вишнёвый дым и холодный металл, до её дыхания — ровного и насмешливого. Всё смешалось в один опьяняющий, головокружительный коктейль из страха, гнева и запретного. И тогда Алёна двинулась. Молниеносно, без предупреждения, словно только и ждала этого момента полного напряжения. Её руки замерли на чужой талии. Она наклонилась вперёд, и её губы — мягкие, чуть влажные, с привкусом ментолового бальзама и чего-то неуловимого, сугубо её, горьковатого — коснулись Жениных. Это не был грубый, агрессивный поцелуй. Он был… исследующим. Мягким. Почти невесомым. Длился он всего мгновение, но время для Жени остановилось, разорвалось на «до» и «после». В голове пронеслась лишь одна ослепительная и ужасающая мысль: Запретно. Это было настолько интимно, настолько неправильно и настолько сильно, что весь мир перевернулся с ног на голову. Кареглазая отстранилась так же быстро, как и началось, лишь чуть задержав свои губы на её, оставив на них легчайшее, пьянящее, обжигающее ощущение. Её руки всё ещё находились под футболкой, но зеленоглазая больше не чувствовала их холода. Она чувствовала только это жгучее пятно на своих губах и её серые, нечитаемые глаза, в которых теперь плескалась целая буря — торжество, жадное любопытство, и что-то глубоко запрятанное, почти человеческое. Женя смотрела на неё, потерянно, пытаясь отдышаться, найти хоть крупицу понимания в этом хаосе. Чувство чего-то огромного, необъяснимого и пугающе притягательного начало поглощать её изнутри, подтачивая волю. — Зачем?.. — её голос сорвался, стал хриплым, сдавленным, чужим. Буквы слипались, не желая формироваться в слова. — Победа.. — Алёна тоже дышала чуть чаще, её обычно идеальная маска дала микроскопическую трещину, сквозь которую на мгновение проглянула усталость или что-то иное. — никогда не была моим приоритетом. Не в этом.. Их взгляды сплелись в один тугой, болезненный узел. Красноволосой дико захотелось сорвать с её глаз эти проклятые линзы, увидеть настоящий цвет, прочитать истинные эмоции, докопаться до сути. Но она могла лишь стоять, парализованная, переживая шок от этого поцелуя, пытаясь и не в силах выбросить его из головы. — Как жаль... — Алёна приблизилась снова, её губы снова оказались у самого уха красноволосой, дыхание горячим шёпотом обжигало кожу. — Что ты… ничего… не… чув…ству…ешь… Каждое слово было отточенным издевательством, игрой на нервах, попыткой вывести её на чистую воду. И это сработало. Сердце Жени бешено колотилось, выбивая дробь прямо в уши, кровь стучала в висках. Но она сжала зубы. Не подать виду. Ни за что. Собрав остатки воли в кулак, она оттолкнула блондинку за плечо, упёршись ладонью в твёрдую, острую кость. — Ключ. — потребовала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она чувствовала сама. Она протянула раскрытую, чуть дрожащую ладонь, требуя обещанную награду, доказательство своей хоть какой-то победы в этом безумии. Алёна посмотрела на её руку, и на её лице расцвела медленная, победоносная, до краёв наполненная злорадством улыбка. Она накрыла своей ладонью Женину, её пальцы — мягкие, утонченные — сомкнулись вокруг её запястья в знакомый, цепкий, нежный, но неоспоримый захват. — Оу… ключ… — она сделала вид, что только что вспомнила о каком-то мелком, незначительном обстоятельстве. Её брови игриво поползли вверх. — У меня его нет. Женя застыла, не в силах даже понять, не то что среагировать. Её мозг отказывался обрабатывать информацию, выдавая лишь белый шум. Она просто смотрела на это красивое, самодовольное лицо, пытаясь найти в нём хоть намёк на шутку, на игру. Но его не было. Была лишь ледяная, тотальная победа. — Что… прости? — голос её снова предательски дрогнул, став тонким и потерянным. Иллюзия контроля, стоившая ей таких усилий, рухнула с оглушительным, оглушающим грохотом. Её снова обвели вокруг пальца, сыграли, как последнюю дуру, заставили пройти через унижение зря. Ярость, горькая, беспомощная и всесокрушающая, хлынула новой волной, смывая остатки страха и осторожности. Она вырвала руку из её захвата и вцепилась пальцами в чёрную, дорогую ткань чужой рубашки у ключицы, скомкав безупречный материал в тугой, неэстетичный узел. Она дёрнула на себя, заставляя Алёну сделать неуверенный, полшага вперёд, нарушив её безупречную устойчивость. — Ты что, хочешь продолжения? — Алёна не потеряла равновесие, лишь упёрлась одной рукой в стену рядом с чужой головой, и старый, знакомый огонь вновь вспыхнул в её глазах. Насмешливый, вызывающий, жаждущий. Её губы приоткрылись в немом предвкушении. — Т-ты… — Женя начала захлёбываться от бессильной злости, понимая, что проиграла этот раунд, что все её козыри биты, а колода пуста. Слова путались, отказывались складываться в связные угрозы. — Ты обманула… — Тише-тише.. — Алёна словно внезапно сменила тактику, её голос стал низким, успокаивающим, почти ласковым, что прозвучало страшнее любой угрозы. Она приблизилась так, что их тела почти касались, и положила ладонь на Женин бок, чуть выше талии. Этот жест был одновременно и владением, и ложным утешением. — Я отпущу их.. Не переживай так. Просто ключи не у меня. Они у охраны. Но если хочешь, я могу… — Блять! — Женя взвыла от ярости и полного, абсолютного отчаяния, вырываясь из этого плена ложных обещаний и двусмысленных касаний. Она отшвырнула её руку, отпрянув вдоль стены, к лестнице, как загнанный зверь, ищущий хоть какую-то лазейку. — Веди. Сейчас же. Или… — она не знала, что сказать дальше. Угрозы иссякли, силы были на исходе. Оставалось только напряжение, натянутое, как струна, гот овое лопнуть, и тяжёлое, прерывистое дыхание, отдававшееся эхом в безмолвной, роскошной ловушке коридора. Женя шла позади Алёны по бесконечному, похожему на лабиринт коридору, и не понимала, что чувствует уже на протяжении долгого времени. Это был густой, вязкий коктейль из страха, гнева, недоумения и чего-то третьего, чему она боялась дать имя. Но теперь, после всех тех событий, она отчётливо, физически ощущала жгучую неприязнь. К Алёне. И к себе самой. К этой предательской слабости, растворяющейся в её яде. Перед её внутренним взором пронеслись, как вспышки калейдоскопа, все последние события. Женя на секунду выпала из реальности, её шаги замедлились. Она словно наблюдала за собой со стороны: вот её тело идёт по роскошному коридору, а вот её сознание витает где-то над ним, пытаясь осмыслить сразу всё, схватить за хвост ускользающие нити понимания. В голову полезла рой новых, неудобных мыслей, жужжащих и кусающих. Почему она чувствует что-то ко мне? Что именно? Это не было простым желанием обладать или контролировать. В её взгляде, в этих редких, мгновенных трещинах на ледяном фасаде, было что-то сложное, почти одержимое. Какое-то болезненное любопытство, смешанное с вызовом, будто Женя была сложной головоломкой, которую блондинка была намерена решить, даже если для этого придётся сломать детали. Почему я не могу дать достойный отпор? Она же пыталась. Душила её — та лишь получила от этого удовольствие. Угрожала — та лишь смеялась. Пыталась играть по её правилам — и тут же проиграла, оказалась в ловушке, как ребёнок. Её ярость разбивалась о непробиваемую, зеркальную стену самообладания. Почему я постоянно сомневаюсь? В себе, в своих чувствах, в правильности своих действий. Каждый её шаг подвергался немедленному внутреннему пересмотру. Атаковать? Отступить? Поддаться? Этот внутренний диалог изматывал сильнее любой физической схватки. И самый главный, самый страшный вопрос: почему я не испытываю ярой, чистой, животной ненависти к той, кто так открыто мной манипулирует, кто держит в заточении моих друзей, кто представляет прямую угрозу? Вместо этого внутри клубился смог — густой, плотный, состоящий из страха, отвращения, нездорового любопытства и той самой, непрошенной, предательской реакции тела на её прикосновения. Женя не могла дать себе ответа. Не сейчас, в этом ледяном коридоре под её пристальным, чувствующим каждую её мысль взглядом. Не через час. Возможно, не через большее время. Ей требовалось остаться наедине с собой, разобрать по косточкам этот хаос, препарировать свои эмоции скальпелем холодного анализа. А ещё лучше — вырвать этот занозой сидящий вопрос и ткнуть им прямо в лицо Алёне. Выдернуть эту значимую, опасную часть преступного мира, которую до сих пор побаивался каждый срез её сознания, и задать ей миллион глупых, наивных, откровенных вопросов. Но как? Как заставить её говорить серьёзно? Как пробиться сквозь этот вечный, ядовитый сарказм, сквозь эти насмешливые ухмылки и двусмысленные намёки? Она с вероятностью 99% ответит шуткой, колкостью, ещё одним унизительным и сбивающим с толку жестом. Ситуация казалась абсолютно безвыходной. Самым логичным, самым оптимальным выходом было бы просто… разлюбить. Вычеркнуть. Перестать чувствовать. Отрезать эту патологическую связь, как отрезают гниющую плоть, чтобы спасти всё тело. Не цепляться за сомнительные чувства человека, который относился к ней не как к равной, не как к возлюбленной, а как к щенку, которого то дразнят, то прикармливают, то заставляют выполнять трюки. Но Женя не могла. И, к своему ужасу, она начала осознавать, что возможно, где-то в самых потаённых, тёмных глубинах души, туда, куда она сама ещё не решалась спуститься, она… не хотела. Не хотела отпускать это порочное напряжение, этот адреналин, эту игру на грани. Осознавать это было в тысячу раз хуже, чем переживать за девочек, за потерянный телефон или даже за свою собственную жизнь. Это была новая, незнакомая грань её собственной личности, и она наводила леденящий страх. Может быть, у меня стокгольмский синдром? Разум тут же яростно отвергал это предположение. Нет, она же не сошла с ума! Она всё ещё оставалась вменяемой. Она всё так же отчаянно хотела на свободу, всеми фибрами души ненавидела эту тюрьму из позолоты и мрамора. Она не терпела боли и унижения и отнюдь не желала оставаться рядом с этой девушкой добровольно. Её инстинкты кричали «БЕГИ!». Но тогда что? Неужели она просто виновата в том, что её глаза — два бездонных, тёмных омута — безумно гипнотизировали? Что её черты, отточенные и холодные, словно высеченные изо льда, по какой-то извращённой причине влюбляли? Что её излишняя, агрессивная тактильность, эти внезапные, цепкие захваты, эти исследующие прикосновения заставляли дыхание сбиваться, а кровь — бешено струиться по венам, вопреки всем приказам мозга? Женя пыталась заглянуть в будущее, чтобы найти там опору. Она точно знала, что должна чувствовать, когда не «если», а именно «когда» она вернётся домой. Она бы никогда не вернулась к чему-то подобному. Она бы никогда не подумала о том, что Алёна на самом деле была добра или несчастна. Она бы никогда не вспомнила её сигареты — те самые, с тонким ароматом вишнёвого дыма — с мыслью, что нужно купить такие же. Нет. Скорее, любой намёк на этот запах вызвал бы у неё рой мурашек по коже и инстинктивную попытку отогнать от себя дым, откуда бы он ни шёл. Она точно знала, что ни на кого не променяла бы своего Даню, милого, надёжного Даню, с которым они были вместе с самой школы. Их отношения были светлыми, простыми, предсказуемыми. Гаванью после шторма. А это… это был самый что ни на есть шторм, ураган, сметающий всё на своём пути. Она точно знала, что по возвращении моментально побежала бы к психологу и заставила бы девочек сделать то же самое. Она бы рассказала профессионалу обо всём этом, возможно, перенервничав и прослезившись, и попросила бы выжечь калёным железом эти травмирующие воспоминания, избавить от навязчивых, пугающих мыслей. И она знала, с абсолютной, беспощадной ясностью, что когда они с психологом затронут тему Алёны, её сердце непроизвольно забьётся чаще, а ладони покроются липким, холодным потом. Она знала, что корень проблемы — в ней самой. Что, не раскопав и не выдернув с корнем эти тёмные, смутные чувства, она, наверное, никогда не сможет начать относиться к этой ситуации просто как к страшному, но законченному эпизоду, поставить галочку «было и было» и жить дальше. Наверное, в глубине души она уже предполагала, как будет проходить тот сеанс. На вопрос: «Какие чувства вы испытываете к этому человеку?» — она бы долго мялась, краснела, отводила глаза, вызывая у проницательного психолога самые очевидные подозрения. Старалась бы выдавить из себя показную, преувеличенную эмоцию полной ненависти, с надеждой, что специалист не догадается о тлеющей внутри романтической, болезненной ветви, если Женя постарается её пропустить, сделать вид, что её не существует. С наивной, детской надеждой, что «Если не замечать проблему, то её нет». Она думала не только об этом. Мысли путались, накладывались друг на друга. Казалось бы, всё её существо должно быть поглощено спасением девочек, планом побега, яростью. Идя позади Алёны, она должна была мечтать наброситься сзади, вцепиться в её безупречную шею и на этот раз додушить, не останавливаясь, не оглядываясь на её игры. Но вместо этого она задумалась обо всём этом странном, нелепом, абсурдном нагромождении чувств и противоречий. Возможно, тот нелепый, ледяной поцелуй послужил точкой отправления, спусковым крючком. Или то, что она, Женя, впервые в жизни попыталась кого-то задушить, а потом, как ни в чём не бывало, позволила этому человеку водить своими прохладными, уверенными пальцами по её оголённому животу под футболкой, словно на её теле была спрятана карта к спасению, а не собственная, предательская реакция. Алёна, не оборачиваясь, скользнула в очередной дверной проём. Женя, ведомая этим мрачным караваном мыслей, последовала за ней, всё глубже погружаясь в пучину самого себя, в тот лабиринт, из которого не было видно выхода.