Неожиданный исход

Женя погружалась. Вода, сначала обволакивающе тёплая, словно ванна после долгого дня, стремительно теряла тепло, превращаясь в ледяные объятия бездны. Глубже, глубже. Свет с поверхности, мерцающий золотистыми бликами, таял, сжимался в тусклое пятно, а затем исчезал вовсе, поглощенный нарастающей синевой. Темнота. Не просто отсутствие света, а живая, давящая субстанция, проникающая в уши, в нос, в самые мысли. Брызги и всплески её собственных, беспорядочных движений казались жалкими, бесполезными в этой бесконечной тяжести. Она металась, руки цеплялись за пустоту, ноги бессильно скользили в толще. Ни дна под ногами, ни стен вокруг — только всепоглощающая пустота. Страх, холодный и острый, как нож под ребро, сковывал разум. Она не понимала, где находится, как сюда попала. Чувство дома, безопасности, привычной тверди — всё растворилось. Её поглощала бездна, словно кара за неведомую провинность, утаскивая в чертоги забытого морского короля. Она барахталась, тратя последние силы, пока инстинкт самосохранения не закричал внутри. И она замерла. Позволила телу замедлить падение, повернулась в толще. И увидела её. Рядом, в нескольких футах, медленно вращаясь в течении, плыла фигура. Девушка. Темные, почти чёрные в этой глубине, волосы распластались вокруг головы, как крылья гигантской, изувеченной бабочки, или пух, вырванный из подушки и брошенный в омут. Одежда — рубашка, юбка — слилась с водой в мутное, бесформенное облако, скрывающее очертания тела. Лицо… Лицо было обращено вверх, к давно исчезнувшему свету. Его едва можно было разглядеть в сумраке, но то, что Женя увидела, вогнало новый ледяной шок в самое сердце. Абсолютная, безжизненная маска. Кожа бледная, как мрамор на дне, губы чуть приоткрыты, веки плотно сомкнуты. Ни тени эмоции, ни искры сознания. Алёна. Паника, холодная и липкая, снова поползла по жилам, но теперь она смешалась с отчаянной потребностью увидеть. Увидеть хоть что-то в этих глазах! В этих мутных, гипнотических, страшных и манящих глазах, которые так часто держали её в плену. Увидеть гнев, страх, боль, насмешку — что угодно, лишь бы не эту ледяную пустоту смерти! Но глаза были закрыты. Непроницаемы. Как будто сама бездна захлопнула ставни в её душе. Слепой инстинкт заставил Женю рвануться к безжизненной фигуре. Руки нащупали мокрую ткань рубашки, вцепились. Она трясла, толкала, пыталась перевернуть хрупкое тело, пальцы скользили по холодной, мраморной коже шеи, ища пульс, хоть слабый признак жизни. Но в панике координация была потеряна, пальцы дрожали, не чувствуя ничего, кроме леденящего холода под кожей. Лицо Жени, искаженное гримасой немого крика и тщетных усилий, оставалось лишь отражением внутреннего хаоса. Она кричала под водой, пузыри воздуха рвались из её рта, искажая видение, создавая иллюзию кипения, бурления вокруг этого неподвижного ядра смерти, усиливая чувство абсолютной беспомощности и поглощенности стихией. Отчаявшись, она попыталась придать им обоим вертикальное положение. Обхватив Алёну под мышки, вцепившись в мокрую ткань на её спине, Женя изо всех сил забила ногами и свободной рукой, пытаясь вытолкнуть их кверху, к спасению, к воздуху. Она запрокинула голову, устремив взгляд вверх, туда, где, как ей казалось, должен был быть выход из этого кошмара. И в этот миг… Как будто невидимый гигант щёлкнул выключателем. Последние лучи света, едва различимые точки где-то в бесконечной вышине, погасли. Всё погрузилось в абсолютную, непроглядную тьму. Кровь застыла в жилах. Женя ахнула, выпуская пузырь последнего воздуха, её хватка на Алёне ослабла. Паралич ужаса сковал тело. Она перестала бороться, позволив темноте унести себя глубже. Глаза, широко открытые, бессмысленно впивались в черноту, туда, где секунду назад маячило спасение, а теперь зияла лишь бездна. Она медленно перевернула голову, в последней попытке найти хоть что-то знакомое, хоть точку опоры в этом хаосе. Взгляд упал на бледное, безжизненное лицо рядом. Алёна. Единственная реальность в этом небытии. Женя протянула дрожащую руку, коснулась холодной щеки, провела пальцами к шее, под челюсть, туда, где должен биться пульс… Из черноты, глубже них, начало вырастать нечто. Огромное, неоформленное, чернее самой тьмы. Чудовищных, непостижимых размеров. Оно не имело четких очертаний, лишь ощущалось как нарастающее давление, как сама Тьма, обретающая плоть и голод. Пасть. Беззвучно разверзшаяся бездна в бездне. Чёрные, как смоль, клыки или щупальца наметили контуры. Оно не атаковало сразу. Оно втягивало. Медленно, неумолимо, создавая водоворот, увлекающий их в свою зияющую глотку. Воздух в лёгких Жени кончился, началась агония нехватки. Но вместе с удушьем пришла новая, адская волна — тепло адреналина. Оно ворвалось в кровь, как огонь, временно оттесняя холод смерти. Это был яд и топливо одновременно. Оно заставило сердце рвануться в бешеной пляске, мышцы сжаться в последнем, инстинктивном порыве к жизни. Она впилась пальцами в руку Алёны, не зная, тянет ли её к себе или отталкивает от чудовища, глаза в ужасе впились в надвигающуюся черноту пасти, где их ждала не смерть, а мучительное удушье в преддверии конца, в полной, осознаваемой темноте чрева Левиафана.

***

Женя вздрогнула всем телом, как от удара током. Глаза распахнулись, впиваясь в полумрак незнакомой комнаты. Воздух ворвался в лёгкие резким, хриплым вдохом, за которым последовали короткие, прерывистые всхлипы. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неистовым ритмом, готовое вырваться из груди. Гулкий стук заполнил череп, заглушая все остальные звуки. Она резко села на кровати, простынь холодная под вспотевшей спиной. Взгляд метнулся по сторонам, выхватывая из темноты смутные очертания роскошной мебели, высокий потолок, балконную дверь с полоской ночного неба. Сон. Только сон. Страшный, леденящий, но всего лишь сон. Сознание, тяжёлое и вязкое, медленно возвращалось. Тело было покрыто липким, холодным потом. По коже пробежала новая волна мурашек — не от сна, а от контакта с прохладным воздухом комнаты. — Господи… — выдохнула Женя шепотом, едва слышным даже ей самой. Звук собственного голоса, хриплый и реальный, немного успокоил. Она сжала ладони в кулаки, чувствуя под пальцами влажную кожу, скользкую ткань простыни. Тактильные ощущения — твёрдость матраса, прохлада льна — якорили в реальности. Страх, как чёрный туман, начал медленно рассеиваться. Она почувствовала тяжесть на талии. Тёплую, живую тяжесть. Повернув голову налево, Женя увидела её. Алёну. Она спала, повернувшись к ней, лицо уткнуто в подушку рядом с её бедром. Непривычно… мило. Волосы, обычно уложенные с холодной точностью, сейчас были растрепаны, пушистыми и мягкими, как вата, почти как в том кошмаре. Лицо в расслаблении сна казалось моложе, без привычной жесткой маски. Дыхание ровное, глубокое, с тихим, почти детским посапыванием. Женя замерла, наблюдая. Часть её — осторожная, напуганная — сканировала: Дышит? Жива? Да, грудь поднималась и опускалась ритмично. Облегчение, слабое, но заметное, согрело изнутри. Другая часть — та самая, что начала таять непонятно когда — просто смотрела. Завороженно. На эту странную уязвимость, на эту незнакомую беззащитность. Это было гипнотично и… тревожно. Нужно было уйти. Сейчас, пока она спит. Женя осторожно приподняла одеяло. Её тело, затекшее и всё ещё дрожащее от адреналина и остатков сна, сопротивлялось. Она медленно, с адским усилием, словно вытаскивая ногу из трясины, высвободила себя из-под Алёниной руки. Чужая рука безвольно упала на простыню. Женя сползла с кровати. Стопы босых ног коснулись ковра. Густого, глубокого, впитывающего. Он был не просто мягким — он был реальным. Его ворс, упругий и чуть колючий, впивался в подошвы, якорил в настоящем моменте. Это не сон. Этот мир — реален. А значит, реален и её кошмар — плен. Но здесь, сейчас, была твердь под ногами. Она стояла, чувствуя, как ватные ноги постепенно обретают силу. Шёлк Алёниной рубашки, промокший от пота, прилип к спине. Красноволосая отлепила его от кожи движением плеча и, всё ещё на ощупь, пошла к светящемуся прямоугольнику двери ванной. Холодная плитка под босыми ступнями стала новым, резким напоминанием о реальности. Как лёд, обжигающий и одновременно отрезвляющий. По ногам снова пробежали мурашки — на этот раз почти приятные, потому что это был холод явь, а не сонной бездны. Явь была другим кошмаром, но он был знаком. Она щёлкнула выключателем. Не яркий свет, а приглушённый, от бра над зеркалом, залил ванную комнату мягким, желтоватым сиянием. Женя увидела себя в зеркале: бледная, с тёмными кругами под глазами, волосы спутанные и влажные у висков, чужая белая рубашка велика, делая её вид ещё более потерянным и хрупким. Она подошла к раковине, долго регулируя кран, добиваясь нужной температуры воды — не ледяной, не обжигающей, а тёплой, живой. Наклонилась, набрала воды в пригоршни и резко плеснула себе в лицо. Жидкое тепло, как благодать, смыло остатки липкого пота, кошмарные образы. Вода омыла лоб, щёки, веки. Она почувствовала, как кровь приливает к коже, как дыхание выравнивается. Женя задержалась, прислонившись лбом к прохладному зеркалу над раковиной, капли стекали по носу и подбородку. Ещё раз. Она снова набрала воды, повторила ритуал, глубже вдыхая влажный воздух ванной, пытаясь смыть не только пот, но и остатки сна, страх, это странное замирание сердца при виде спящей девушки. Она выпрямилась, глядя на своё мокрое отражение, на капли, застрявшие в ресницах. Глубокий вдох. Выдох. Тепло. Неожиданное, живое. Руки, скользнувшие сзади по бокам, цепко обхватив её талию поверх тонкого шёлка рубашки. Пальцы впились чуть выше бёдер, властно и нежно одновременно. Женя вздрогнула всем телом, как от удара. Прошла долгая, растянутая секунда осознания. Прежде чем успела среагировать, тело среагировало за неё — она резко выпрямилась и отпрыгнула вперёд, врезаясь бедром в раковину. Брызги полетели на пол и зеркало, вода с её лица стекала ручьями, заставляя моргать. — Твою ж мать, Господи! — вырвалось у неё громко, резко, прежде чем сработал фильтр контроля. Она обернулась, вытирая ладонью глаза. Алёна стояла рядом. Непривычно сонная, растрёпанная. Её глаза, обычно такие острые и читающие, были мутными, затянутыми пеленой не до конца развеявшегося сна или алкоголя. Но они были открыты. И в этом уже было облегчение после кошмара. Руки Алёны всё ещё полуподняты, пальцы слегка согнуты, как будто всё ещё ощущая форму Жениной талии. Женя выдохнула, неосознанно, как будто забыв на мгновение, кто перед ней и какую роль та играет в её жизни. Просто потому, что это было живое, дышащее лицо, а не бледная маска из сна. — Почему ты ушла… — голос Алёны был хриплым, сонным, неестественно мягким, лишённым привычной стальной нотки. Он звучал почти… обиженно? По-детски? Я? Действительно, почему? — пронеслось в голове у Жени, пока её реальный язык казался деревянным. Она не могла вымолвить ни слова, завороженная этим голосом, этой незнакомой интонацией. — Почему ты… — Алёна сделала шаг внутрь, её взгляд, всё ещё мутный, но теперь целенаправленный, скользнул по Жениному лицу, останавливаясь на мокрых висках, на капле, скатившейся по щеке к углу губ. Красноволосой стало легче дышать, увидев эти глаза открытыми, хоть в них и не читалось привычной глубины. Это был не тот всепоглощающий, гипнотизирующий омут, в котором можно было утонуть, разглядывая отражения своих страхов и её расчётов. Нет. Этот взгляд был другим — туманным. Как предрассветная дымка над полем, скрывающая детали, но манящая своей таинственностью. Он не пугал, а интриговал. Что скрыто за этой пеленой? Какие чувства, мысли, какие невысказанные слова? Женя ловила себя на желании развеять этот туман, заглянуть глубже, узнать, что же на самом деле творится в этой сложной, опасной, непредсказуемой душе. Знает ли это сама Алёна? Пьяна ли она ещё? Выветрился ли запах алкоголя? Женя не знала. Но ей хотелось… почувствовать? Дать этому туману окутать себя, унести в неизвестность. К свету? К луне? В густую, непроходимую чащу или на тихую, залитую лунным светом поляну? Риск был огромен, но магнетизм этого взгляда, этой хрупкой, сонной версии Алёны, был непреодолим. Блондинка медленно подняла руку. Пальцы дрогнули, затем потянулись к Жениному лицу. Цель — стекающая капля у внешнего уголка глаза. Прикосновение было неловким, но на удивление нежным, осторожным. Подушечки пальцев, тёплые и чуть шершавые, скользнули по влажной коже. Женя замерла, не отстраняясь сразу. В этом жесте, в этой попытке стереть следы слёз? воды? было что-то… трогательное. И снова сбивающее с толку. Постояв так в ступоре, связанная этим взглядом и прикосновением, девушка наконец собрала волю. Она мягко, но твёрдо взяла чужую руку за запястье и отвела её от своего лица. — Просто… ночной кошмар, — пробормотала она, голос всё ещё неуверенный, а взгляд всё так же пытался проникнуть сквозь мутную пелену Алёниных глаз. Алёна нехотя позволила убрать руку, но не отступила. Она лишь перенесла вес, опершись ладонью о край раковины справа от Жени, эффективно запирая её в углу между раковиной и стеной. Пространство сжалось до минимума. Женя почувствовала исходящее от неё тепло. — Мм… понимаю… — Алёна ответила тем же хриплым полушепотом. Звук вибрировал в тишине ванной, обладая странным, гипнотическим эффектом. Она машинально убрала непослушную прядь волос со лба, взъерошив их пальцами. — Слу… Э… Ал… — начало вырываться из Жени, когда Алёна, используя опору на раковину, наклонилась ещё ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию. Запах — смесь сонного дыхания, остатков дорогих духов и чего-то неуловимого, своего, Алёниного — стал осязаемым. Женя почувствовала, как спина вжимается в холодную плитку стены. Инстинктивно, ещё до того, как осознала намерение блондинки, её руки упёрлись в чужие плечи. — Жарко.. реально... понимаешь?.. — залепетала Женя, отводя взгляд в сторону, к полотенцам, пытаясь скрыть нарастающую панику и предательский румянец. Ложь звучала фальшиво даже в её ушах. — But that's... good? [Так это же… хорошо?] — прозвучал ответ. Голос Алёны был удивительно невинным, почти наивным. И в то же время в нём сквозила непоколебимая уверенность. Её руки, игнорируя преграду Жениных ладоней на плечах, снова потянулись вниз, к подолу рубашки, намереваясь повторить свой ранний манёвр. — Стой, стоп стоп! — затараторила Женя, паника прорвалась в голосе. Она сильнее надавила на плечи, пытаясь создать барьер. — У меня это.. слушай.. — она отчаянно искала слова, способные переключить внимание, отвлечь, остановить это опасное приближение. — Я… я не могу… сейчас… Голова… после сна… — бормотала она бессвязно. Чудом, используя момент замешательства Алёны, её сонную замедленность, Женя сумела вывернуться. Она ловко проскользнула в узкий просвет между девушкой и раковиной, чувствуя, как шёлк рубашки задевает за её тело. Дыша чуть чаще, чем следовало, с лицом, всё ещё пылающим от внутренней бури, она почти побежала к балконной двери. Балкон. Прохлада. Воздух. Пространство. Это было единственное спасение. Женя не была уверена в чужой степени опьянения. В приглушённом свете ванной это было сложно определить. Возможно, она просто пыталась уловить в воздухе знакомый шлейф — смесь табака, виноградной терпкости вина, сладковатой основы духов и чего-то неуловимого, сугубо Алёниного. Но этот запах, кажется, уже въелся не только в одежду, но и в самое сознание, в нейронные пути. Чувствовать этот мутный взгляд, эти уверенные, знающие, что хотят, руки — это было сродни тихому безумию. В обычное время её чувства к Алёне были чётко очерченным коктейлем из страха, неприязни, напряжения и… чего-то ещё. Чего-то глубоко запрятанного, что прорывалось наружу лишь в моменты крайней нервозности — в запинках голоса, предательской дрожи в руках, в несвойственной ей растерянности. Но эта версия Алёны — сонная, растрёпанная, с мутными глазами-туманами, похожая на озябшего пушистого крольчонка или неловкого цыплёнка — эта версия запускала в Жене совершенно иные процессы. Сердце сбивалось с ритма, накручивая бешеные обороты. Дыхание перехватывало, становилось поверхностным. По коже бежали мурашки — не от страха, а от какого-то электрического ожидания. Ноги слабели, теряли опору. Язык заплетался, слова терялись где-то между мозгом и гортанью. Женя не понимала этих чувств. Она знала влюблённость — школьную, наивную, и более взрослую, осознанную. Но это… Это было другим. Неизведанным. Оно поглощало её изнутри, плавило внутренние запреты и барьеры, словно управляя её телом помимо воли. Сопротивляться? Да, она могла. У неё хватало воли. Но странное, пугающее откровение заключалось в том, что ей… не хотелось. Глубоко внутри зрело дикое, иррациональное желание дать волю этому пламени, разорвать выстроенные годами оковы самоконтроля и совершить то, на что она никогда не решилась бы в трезвом уме и ясной памяти. То, о чём потом вспоминала бы со смущением, но… вряд ли с сожалением. Эта мысль пугала больше всего. Границы между страхом перед Алёной-угрозой и этим новым, жгучим чувством к Алёне-уязвимой стирались, как берега во время прилива. Она чувствовала, что перестаёт быть прежней Женей. Словно с появлением этой блондинки в её жизни включили какой-то тайный переключатель, выпустив наружу другую её — ту, которую она не знала и, возможно, боялась узнать. Женя, взрослая, вдумчивая, знающая себе цену, не могла мириться с таким обращением, с таким нарушением её воли, её жизни. Но Женя, охваченная этим необъяснимым пламенем, теряла опору под ногами. Она не знала эту новую сторону себя и эти необузданные чувства. Она распахнула дверь на балкон. Прохлада. Ночной воздух, свежий, напоённый ароматом далёких холмов, экзотических ночных цветов и свободы, окутал её, как целительный бальзам. Он ворвался в лёгкие, охладил пылающую кожу лица, заиграл в растрёпанных прядях каштановых волос. Шёлк рубашки, слишком большой, обвис, подчеркнув хрупкость её фигуры на фоне ночного простора. Женя на мгновение закрыла глаза, вдыхая полной грудью, пытаясь раствориться в этой чистоте, смыть с себя остатки кошмара, запах страха и невысказанного влечения. Щелчок. Чёткий, металлический, неожиданно громкий в ночной тишине. Потом тихое шипение газа и мягкий пффф-ххх…— звук зажигающегося пламени. Женя обернулась. Алёна стояла в дверном проёме балкона. В скупом свете звёзд и далёких огней бассейна Женя увидела, как пламя зажигалки — дорогой, видимо, металлической, с матовым покрытием, мелькнувшее холодным бликом — коснулось кончика сигареты. Алёна затянулась глубоко, щёки слегка втянулись. Огонёк ярко вспыхнул в темноте. Она выдохнула струю дыма не в небо, а в сторону, в пространство балкона, и сделала шаг наружу. Движение было плавным, кошачьим, бесшумным. Как будто она не спала минуту назад, а лишь притаилась. — Красиво, не так ли? — её голос, всё ещё с хрипотцой, но уже более собранный, прозвучал тихо, задумчиво. Взгляд был устремлён куда-то вдаль, в тёмные очертания сада и огни города ниже. — Как ты... У Жени в груди что-то ёкнуло, а глаза непроизвольно расширились. Она это сказала? Вслух? Женя сделала вид, что не расслышала, или что вопрос был риторическим. Она судорожно поправила сползающую рубашку на плече, устремив взгляд на какой-то неопределённый огонёк вдали, пытаясь найти точку опоры во внезапно закачавшемся мире. — Ты не куришь? — Алёна повернула голову, её взгляд, острый даже сквозь остатки сна или чего-то ещё, упёрся в Женю. Волосы блондинки развивались в лёгком ночном ветерке, шелковая рубашка мялась, обрисовывая плечи. А глаза… В полумраке они казались двумя тёмными туннелями, ведущими в неизвестность. Они пугали своей глубиной и нечитаемостью, но и завораживали, манили заглянуть в эту бездну, зная, что это может быть последним взглядом. Женя, всё ещё переваривая предыдущую фразу, вздрогнула от прямого вопроса. Она нервно снова поправила волосы, затянутые за ухо, бормоча что-то невнятное. — Нет, нет… я бросила.. — наконец выдавила она, стараясь звучать увереннее, и сделала шаг к перилам, цепляясь за прохладный металл, пытаясь увеличить дистанцию между ними. Пальцы впились в железо. — Они действительно хороши... — Алёна сделала ещё одну глубокую затяжку, держа сигарету между пальцами. Дым выдохнула в сторону, но струя всё равно заклубилась в пространстве балкона. Она протянула сигарету Жене, не настаивая, но и не убирая руку сразу. — Может, попробуешь?.. Женя лишь мельком глянула, затем энергично замахала руками, отступая ещё на полшага к стене. — Нет, нет, я правда не буду, — она уже почти прижалась спиной к холодной стене. Дистанция видимо уменьшалась. — Ну ты ведь курила раньше… — Алёна произнесла это тихо, почти про себя, но с такой уверенностью, что у Жени внутри всё сжалось. Курила? Да.. — пронеслось в голове с горечью. Алёна знала. Она знала слишком много. Эта осведомлённость, это вторжение в её прошлое, её личное пространство, снова вызвало волну раздражения и беспомощности. Скрыть что-либо от этой дамы по всей видимости, было практически невозможно. — Покупала, думая о тебе…вишнёвые... — Алёна добавила ещё тише, снова затягиваясь. И на этот раз она сознательно направила струю дыма в сторону Жени. Тонкий, ароматный дымок поплыл к ней. Алёна сделала шаг вперёд, сокращая и без того небольшую дистанцию. — Хватит убегать, я же… — она запнулась, как будто осознав абсурдность своих слов в контексте. На её губах мелькнула тень улыбки — искренней, чуть смущённой, неожиданно очаровательной. Женя впервые видела её так близко, в этом призрачном свете. Улыбку, лишённую насмешки или превосходства. Просто улыбку. Её заворожила эта новая, незнакомая грань. Она снова упустила момент. Чужая рука легла на стену справа от неё, отрезая путь к отступлению. Всё лицо окутал густой, сладковато-пряный дым. Это был не просто запах табака. Это был аромат: глубокий, бархатистый, с яркой, сочной нотой спелой вишни, под которой угадывалась тёплая древесная основа и лёгкая, почти кондитерская сладость ванили или карамели. Искусный, сложный, навязчиво притягательный. Лучший, что Женя когда-либо ощущала. Она инстинктивно втянула воздух носом, а потом… закашлялась, отмахиваясь рукой от дыма, пытаясь не впускать этот пьянящий аромат слишком глубоко в сознание. Дым щипал глаза, заставляя их слезиться. И в этот миг блондинка оказалась прямо перед ней. Слишком близко. Она стояла, чуть наклонив голову, потягивая сигарету, её глаза, всё ещё мутные от сна, но теперь с проблеском чего-то острого, оценивающего, изучающего сквозь дымовую завесу. Женя снова не могла прочесть этот взгляд — обычная муть смешалась с дымом и игрой ночных теней, создавая непроницаемую завесу. Блондинка свободной рукой потянулась к чужому лицу. Пальцы двинулись к её щеке. Женя замерла, ожидая прикосновения, поглаживания, чего угодно. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной, зажатой между перилами, стеной и телом Алёны. Напряжение сковало всё тело. Она вжалась в стену, губы непроизвольно сжались, дыхание стало прерывистым. Она втянула воздух со свистом, готовясь к неизвестному. И тогда Алёна сделала это. Быстро, точно. Она наклонилась к губам, всё ещё слегка приоткрытым от недавнего кашля и напряжения, и медленно, увлеченно направила воздух в чужой рот. Струя густого, ароматного дыма ворвалась обволакивая. Женя не ожидала. Совсем. Она инстинктивно вдохнула от неожиданности, прежде чем начать кашлять. Горячий, сладко-пряный дым заполнил рот, коснулся языка, проскользнул в горло. Ощущения были непривычными, резкими, но… не отвратительными. Напротив. Вишнёвая сладость, тёплая древесная глубина, лёгкая острота табака — всё это смешалось в странно приятный, сложный букет. Гораздо лучше, чем она помнила или ожидала. С неподдельным интересом и внезапным любопытством красноволосая уставилась на блондинку, которая, едва уловимо ухмыльнувшись в дыму, уже отстранялась. Женя стояла, всё ещё переваривая случившееся, ощущая лёгкое жжение в горле и странное, тёплое расслабление, разливающееся по телу от никотина. На губах оставался привкус вишни и Алёны. Алёна убрала руку, сделала неглубокую затяжку своей сигаретой, а затем выдохнула длинной струёй в ночную прохладу, опершись локтями о перила балкона и свесив голову. Женя стояла, переваривая случившееся, ощущая лёгкое жжение в горле, головокружение от никотина и странное, теплое расслабление, смешанное со стыдом. На губах, на языке — привкус вишни, табака и... её. — Не-неплохо… да… — пробормотала она наконец, голос сиплый от дыма. И это была чистая правда о вкусе, но не о действии. Признать, что этот жест, это прямое вторжение, этот навязанный дым — всё это было… неплохо, она не могла. Алёна положила руки на перила, её плечи слегка ссутулились. Она затянулась последний раз, затем аккуратно притушила окурок о каменное обрамление балкона и бросила его вниз, в темноту. Маленькая красная точка исчезла. Женя наблюдала за ней, за её профилем, освещённым снизу отблесками далёких огней. Загадка. Опасная, непредсказуемая, невероятно притягательная. Разгадать? Или бежать?Мысль о побеге мелькнула, как искра. Дверь в комнату открыта. Охранник снаружи? Спит? Сейчас... Сейчас шанс! Но тело не слушалось. Ноги были ватными, голова слегка кружилась от никотинового удара и пережитого за ночь. Адреналин давно сменился глухой усталостью. И был ещё этот взгляд Алёны, брошенный через плечо, прежде чем она развернулась к двери. Не угрожающий. Сонно-задумчивый. Но предостерегающий. Как будто читала её мимолётную мысль. — Идём.. — просто сказала Алёна, не вопросом, а констатацией. Она не стала ждать ответа, шагнула обратно в комнату, оставив балконную дверь открытой для прохлады. Но её фигура остановилась не у кровати, а посередине комнаты, в ожидании. Тень в полумраке. Женя замерла на балконе. Прохлада вдруг показалась не освобождением, а ловушкой. Бежать сейчас? В чужой рубашке, босиком, с никотином, кружащим голову, через охраняемый особняк? Бежать, оставив Сашу и Горе? Бежать от... от чего? От этой странной, пьяной версии Алёны, которая только что душила её дымом, но перед этим сушила волосы и принесла бельё? От этого невыносимого клубка страха, злости и чего-то ещё, тянущего обратно? Шанс был призрачным. А последствия побега — немыслимыми. Особенно если поймают. Особенно если поймает она. Усталость навалилась тяжёлой волной. Веки стали свинцовыми. Женя сделала шаг. Потом ещё один. Не к свободе, а назад, в комнату. Мимо стоящей в темноте Алёны, чей силуэт лишь слегка повернулся, следя за ней. Женя укрылась одеялом, которое всё ещё хранило тепло их тел и стойкий, дурманящий аромат Алёниных духов, теперь накрепко сплетённый со сладковато-горьким шлейфом вишнёвого дыма. Она утонула в невероятной мягкости матраса, уставилась в темноту на очертания шкафа, пытаясь не думать о том, что утро принесёт похмелье Алёне, никотиновую тошноту ей самой и горькое осознание, что шанс был – и она его не взяла. Она пыталась просто… дышать. Чувствовать запах, окутывающий её, как саван из обещаний, угроз и невысказанного. И, выдыхая этот аромат, эту смесь плена и странной близости, она погружалась обратно в тревожный сон, где вопросы о том, что же таяло в ней – воля, страх или нечто куда более опасное – не имели ответа. Рядом, через мгновение, матрас прогнулся под весом другого тела, и тепло вернулось к её спине. Алёна легла рядом. Без прикосновений. Но присутствие её в темноте было плотным, неоспоримым. Побег откладывался. До утра.

***

Тёплый вишнёвый аромат, навязчивый и сладковато-пряный, снова обволок Женю, заставив её поморгнуть ещё не до конца проснувшимися глазами. Воздух в комнате был прохладным, пропитанным запахом дорогого белья, пыли и всё той же вишни – словно призрак прошлой ночи не желал отпускать. Она открыла глаза, ощущая, как веки слипаются, сопротивляются. Тело ныло, закоченевшее после вчерашнего эмоционального урагана, но под пуховым одеялом сохранялось тепло, почти жаркое, как будто оно вобрало в себя всю энергию их странного совместного сна. Первая мысль, как тяжёлый камень, упала в сознание: Где я? Что я тут делаю? Провал в памяти после определённого момента вечера был пугающе глубоким. Перед глазами плыла размытая картинка: тёмный силуэт на фоне залитого мягким утренним светом окна. Кто-то сидел на краю кровати. Женя напряглась, проморгалась, пытаясь прояснить зрение. И узнала. Алёна. Она предстала в совершенно новом, шокирующем обличии. Вместо вчерашней небрежности – чёрная, идеально отглаженная рубашка, расстегнутая на две верхние пуговицы, обнажая ключицы. Чёрный шёлковый галстук был небрежно ослаблен, контрастируя со строгостью образа. Чёрные брюки с чёткой стрелкой, ремень с массивной, но лаконичной пряжкой. Даже носки – и те были угольно-чёрными. Но больше всего поражало лицо. Лёгкий, но выразительный макияж в стиле grunge: смоки-айс с растушёвкой, подчёркивающий глубину глазниц, и чуть бледная помада. Этот образ – провокационный, мрачный, заряженный скрытой агрессией – был одновременно чужеродным и чертовски ей к лицу. Она казалась ожившей готической статуей, воплощением холодной, опасной эстетики. Алёна полусидела, опершись спиной на огромную подушку у изголовья, руки закинуты за голову. Одна нога была согнута в колене, другая вытянута. Она дышала медленно, размеренно, с закрытыми глазами, излучая ауру абсолютного контроля, даже в расслаблении. Женя затаила дыхание, не желая беспокоить эту загадку. Ей хотелось просто смотреть, изучать этот новый, пугающий и невероятно притягательный образ, как будто Алёна была экспонатом на запретной выставке. Но мысли о вчерашнем вечере накатывали волной, не спрашивая разрешения. Тёплые руки, вишнёвый дым, губы… Стоп! Женя резко потянулась к голове, скованной одной позой. Движение вызвало шуршание простыни. Силуэт перед ней мгновенно ожил. Алёна приоткрыла глаза. И Женя чуть не вскрикнула от неожиданности. Взгляд был другим. Не мутным, не пьяным, не сонным. Сквозь серые контактные линзы, придававшие глазам цвет холодного пепла и абсолютную непроницаемость, на Женю смотрел кто-то совершенно иной. Этот взгляд был острым, анализирующим, лишённым той привычной дымки или игривости. Он сверлил, сканировал, пытался проникнуть под кожу, в самые потаённые уголки души. Завораживающий и леденяще чуждый. Женя нервно вдохнула, стараясь не выдать ни страха, ни смятения. Вчерашняя Алёна… – мелькнуло в голове. Та, что была помятой, почти нежной в своей пьяной откровенности, требовательной, но… понятной. Та Алёна, с её тёплыми прикосновениями и мутным взглядом, казалась предсказуемой на фоне этого ледяного идола. Эта Алёна была загадкой, разгадывать которую было не интересно, а страшно. Загадкой, отгородившей её от всего прежнего мира – семьи, подруг, друзей, соцсетей, нормальной жизни. Плохие мысли, тяжёлые и липкие, снова поползли вверх, грозя захлестнуть. Женя зависла, уставившись в пространство перед собой, но её выдернул из оцепенения голос. — Как спалось? – спросила Алёна. Голос был слегка хрипловатым на первых звуках, но быстро набрал силу, став твёрдым, уверенным, лишённым вчерашней расслабленности. Она не отводила этого серого, нечитаемого взгляда, будто пыталась просканировать каждый микровыражение на лице Жени. Женя замешкалась. Вдох. Шевельнулась под одеялом, почувствовав его внезапную тяжесть. Отвела взгляд, потом снова встретилась с этими бездонными серыми линзами. — Да… нормально... – пробормотала она, вспоминая холодный пот, пробивший её после кошмара, и тот первобытный страх, что сковывал до мурашек даже после пробуждения. Девушка неотрывно смотрела на её губы, будто читала по ним правду, которую Женя пыталась скрыть. Красноволосая, наконец высвободившись из одеяльного плена, почувствовала под босыми ногами невероятно мягкий, глубокий ковёр. Тысячи ворсинок впивались в стопы, напоминая о невольном плене. И снова этот запах. Вишнёвый табак. Он ворвался в ноздри, не просто напоминая – взламывая замки в памяти. Он вытаскивал на свет не только образы тусовки, балкона, дыма, но и те ощущения, что Женя старательно заперла глубоко внутри, выбросив ключ нарочно, от страха или стыда. Запах стал триггером, спусковым крючком для всей гаммы пережитых эмоций – от ужаса до того странного, запретного тепла. Она сделала шаг, потом другой, движимая инстинктом умыться, смыть этот навязчивый аромат и собственные мысли, и направилась в ванную. Яркий свет, включившийся автоматически, ослепил. Женя моргнула. И замерла. Ледяная волна страха сбила с ног, парализовала. На безупречно белой мраморной раковине – тёмно-красные капли. Ещё капли на полу, кое-где размазанные, будто кто-то пытался стереть их наспех. И полотенце. Белоснежное, пушистое полотенце, брошенное прямо на раковину, пропитанное, прожжённое насквозь обильным, алым пятном крови. Зрелище было шокирующим, первобытно-пугающим. Сердце Жени остановилось, потом забилось с бешеной силой, готовое вырваться из груди. Кровь. Чужая кровь. В ванной. В комнате, где я спала с… Осознание ударило с ошеломляющей силой. Рядом с ней, всю ночь, находился не просто загадочный похититель, а потенциальный убийца. Преступник. Страх, острый и животный, пронзил Женю насквозь. Она боялась пошевелиться, боялась развернуться. В ушах зазвенело, реальность заволокло белой пеленой. Как в ужастике. Сейчас что-то случится. Сзади. Она стоит сзади. Ноги предательски дрожали, во рту пересохло. Глаза метались по комнате, ища выход, оружие, спасение. Дверь в спальню была приоткрыта – это делало положение ещё невыносимее. Что делать? Сделать вид, что не заметила? Или бежать? БЕЖАТЬ! Сейчас же! Не думая о последствиях, о девочках, которых такой побег мог обречь. Писк в ушах заглушил всё. Она не услышала тихих шагов. — Жень?.. – голос прозвучал прямо за спиной. Не мягко, не с той странной ноткой вчерашней интимности, а холодно, отстранённо, как приговор. Близко. Очень близко. Женя вздрогнула всем телом, едва не подпрыгнув. Мысли о расправе пронеслись вихрем: нож, удавка, выстрел в упор. Факты. Кровь. Налицо. Она не шутит. Она способна на всё. Бежать? Но она стояла спиной к проёму, путь отрезан. Глаза наткнулись на предмет на раковине – резную деревянную расчёску с длинной, слегка заострённой ручкой. Не оружие. Совсем не оружие. Но единственный шанс. Глупо? Да. Но выбора не было. Она схватила расчёску, перевернула, направив остриё ручки вперёд, и отпрянула вглубь ванной, к душевой кабине, прижавшись спиной к холодной кафельной стене. Дрожащие руки сжали дерево как последнюю надежду. Она изобразила на лице решимость, готовность к атаке, которую не чувствовала. Страх сквозило в каждом мускуле. Алёна, стоявшая в дверном проёме, бросила недокуренную сигарету в раковину. Тлеющий кончик зашипел в лужице воды. Она сделала шаг вперёд. Женя вжалась в стену сильнее. Слёзы предательски застилали взгляд, на висках выступили вены. Она готовилась умереть. Как она, обычная девушка, танцовщица, преподаватель танцев, блогер, живущая честной жизнью, может противостоять ей? Той, кто одним щелчком пальцев перевернула всю её жизнь? У которой армия охранников, арсеналы оружия, целые дома-тиры, где тренируются убийцы? Ноги подкосились.Чужая рука потянулась к ней – не быстро, почти небрежно. Женя, движимая инстинктом самосохранения, взвилась. Со всей силы она отбила руку расчёской в сторону, в стену. Остриё деревянной ручки скользнуло по коже предплечья, возможно, оставив красную полосу или царапину. Ответ последовал мгновенно. Железная хватка сжала её запястье, другой рукой Алёна ловко заломила Женину руку с расчёской за спину. Больно! Женя вскрикнула, пальцы разжались, деревянное «оружие» с глухим стуком упало на кафель. Потеря. Конец... Женя обмякла, ожидая удара, удушья, выстрела. Пусть будет быстро. Только не мучительно. Но удар не последовал. Хватка на запястье странным образом ослабла, стала просто удерживающей. Чужие пальцы нежно, почти неуверенно, начали переплетаться с её дрожащими пальцами. Женя, всё ещё захлёбываясь слезами и паникой, с трудом осознала этот жест. Чужая рука поднялась, ладонь легла на её мокрую от слёз щеку, большим пальцем аккуратно стирая слезу. Пальцы другой руки продолжали мягко теребить сплетённые пальцы. Через пелену слёз Женя подняла взгляд. Серые линзы по-прежнему были нечитаемы, но в них не было ни злобы, ни желания убить. Была.. растерянность? Непонимание такой бурной реакции? Может, я слишком ценный приз? – мелькнула безумная мысль. Тревога чуть отступила, но не отпустила. Замешательство только усиливалось. — Ты в порядке?.. – голос Алёны прозвучал тихо, почти шёпотом, но с неожиданной, непривычной ноткой заботы. Это стало последней каплей. Всё накопившееся – страх, унижение, беспомощность, тревога за подруг, стыд за вчерашние моменты слабости – вырвалось наружу. Женя наклонила голову, и её накрыла новая волна рыданий, горьких, захлёбывающихся. — К-кровь… т-т-там…– выдавила она сквозь спазмы в горле, слова были едва различимы, искажены плачем и ужасом. Алёна резко оглянулась на раковину, на полотенце, будто только сейчас осознав масштаб «улик». — I have a nosebleed, babe.. [У меня было носовое кровотечение, малыш..] – выдохнула она, и в последнем слове прозвучало явное облегчение. Она быстро повернулась к Жене, её движения стали более решительными, но не агрессивными. Она пыталась поднять опустившуюся голову девушки, удержать её. Красноволосая, сквозь туман паники и рыданий, анализировала. Английский она понимала. Логика укладывалась: похмелье, давление, носовое кровотечение. Но доверия не было. Алёна могла запросто солгать с присущим ей сарказмом. Однако в интонации слышалась искренность. Лёгкая, как перышко, надежда коснулась сердца. Блондинка расплела пальцы и осторожно взяла чужую голову в свои руки, ладони легли на виски, большие пальцы нежно поглаживали мочки ушей, пытаясь успокоить, привести в чувство. — Кровь из носа… у меня… – повторила она медленно, чётко артикулируя, словно объясняя ребёнку. Женя, всхлипывая, смотрела на неё заплаканными глазами. Она пыталась проморгаться, стереть слёзы, чтобы лучше видеть. Они стояли так несколько минут в гулкой тишине ванной. Алёна продолжала мягко массировать её уши, её серый взгляд был прикован к Жене, полон странного сочувствия и… испуга? Как будто она сама испугалась силы жениной реакции. — У тебя… правда… кровь… из носа? – наконец прошептала Женя измученным, надтреснутым голосом. В нём не было надежды, только бесконечная усталость и готовность принять любую участь. Она вглядывалась в эти серые бездны. Ни ухмылки. Ни саркастического блеска. Ни тени наслаждения от её страха. Ничего, что указывало бы на обман. И Женя, вопреки всему, начала верить. Сначала крошечной частичкой, потом всё сильнее. Она потянулась дрожащими руками, чтобы вытереть лицо. Алёна тут же ослабила хватку, позволив ей это сделать. Её руки всё ещё висели в воздухе на уровне чужого лица, будто готовая ловить, если та упадёт. И в этот момент Женя, движимая чистейшим эмоциональным взрывом, обрушилась вперёд. Не думая, не рассчитывая, только ища точку опоры, островок спасения в этом море ужаса. Она обвила руками Алёнину шею и вжалась лицом в пространство между воротником рубашки и линией челюсти. И снова запахи. Лёгкий, сладковатый шлейф её дорогих духов. Нотки вишнёвого табака, пропитавшие одежду. И что-то ещё. Чисто Алёнино. Тёплый, кожный, глубокий и неуловимый аромат, который нельзя было описать, но который можно было узнать с закрытыми глазами. От её волос пахло дорогим шампунем и чем-то безмятежно чистым. Женя почувствовала, как под её щекой участился ритм чужого сердца, как ускорилось дыхание. Она вжалась так сильно, как никогда и ни в кого не вжималась, обхватив Алёну руками, ища не защиты, а спасения от собственного ужаса. Было ли это минутной слабостью, актом отчаяния или проявлением чего-то глубоко спрятанного – Женя не знала. Но жалела ли она? В этот миг – нет. Чужие руки замерли в воздухе на секунду, сама Алёна явно опешила от такой внезапной атаки. Затем её руки медленно опустились. Сначала просто легли на Женину спину, потом начали гладить – медленно, широкими, успокаивающими движениями от лопаток до талии. Жест был неуверенным, почти неловким, но неотрицающим. — Видимо, это… из-за вчерашнего… алкоголя… – пробормотала блондинка почти в самое ухо. В голосе слышалась вина. Она тяжело, шумно выдохнула – звук, совершенно не вязавшийся с её обычной сдержанностью. Её руки перестали гладить, замерли на Жениной талии, пальцы слегка сжали ткань рубашки. Красноволосая наконец смогла отдышаться. Бешеный ритм сердца начал замедляться. И тут до неё дошло. В каком положении она находится? Обнимает своего похитителя. Вцепилась в неё как в спасательный круг. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накатил новой волной. Как она меня ещё не прибила за такое? Она ослабила хватку, сделала попытку отстраниться… Но было так тепло. Так неожиданно комфортно. И пахло… боже, как пахло. Уходить не хотелось. Глубоко внутри что-то цеплялось за этот миг псевдобезопасности. Она всё же отодвинулась, стараясь сделать это максимально естественно, поправляя сползшую оверсайз-рубашку. Потом продолжила тереть глаза и сморкаться. — I...i...It was too much... [Это… это было слишком…] – начала Алёна, её голос снова звучал неуверенно, запинающийся, словно слова застревали в горле. Стыд? Неловкость? Или она просто не могла подобрать нужные выражения? Женя устремила на неё недоумевающий взгляд: О чём ты? Что ты пытаешься сказать? — For yesterday..i.. [За вчера… я…] Алёна глубоко вдохнула, собираясь с силами. Женя только смотрела, ожидая. — Прости… – наконец вырвалось у Алёны. Она отвела взгляд куда-то в сторону – жест совершенно для неё нехарактерный. Её пальцы нервно теребили подол рубашки, заправленной в брюки. — Вчера я перебрала… извини… если.. сделала… что-то… Она снова сделала глубокий вдох, будто прыгала в ледяную воду. — …не так… Выражение лица Жени изменилось мгновенно. Не так? Она признаёт? Что она сделала что-то не так? Это казалось невероятным. Женя даже подумала, не спит ли она всё ещё. Слишком много странностей за короткое время. — Я не буду больше пить… – добавила Алёна, метнув быстрый, стыдливый взгляд на Женю. И в этом взгляде, даже сквозь серые линзы, Женя прочитала то, что раньше было скрыто: искреннее смущение, досаду на себя, может быть, даже каплю раскаяния. Это было так непохоже на привычную холодную маску. Внутри Жени что-то ёкнуло. Как ни парадоксально, ей вдруг стало жаль эту пьяную, уязвимую, более «человечную» версию Алёны. Но внешне она лишь кивнула с видом праведного негодования, как будто принимая извинения с высоты морального превосходства. Алёна оборвала себя на полуслове, нервно закусив нижнюю губу. Видимо, говорить дальше сквозь стыд и непривычное раскаяние было невыносимо. Она резко отвернулась и вышла из ванной, оставив Женю одну с калейдоскопом мыслей и эмоций. Она извинилась. Признала, что перебрала. Сказала, что не будет больше пить. Мысли кружились как листья на ветру. Что это? Манипуляция? Искренность?Женя чувствовала себя вывернутой наизнанку. Облегчение от того, что кровь – всего лишь носовое кровотечение, смешивалось со стыдом за свою панику и нападение с расчёской. А ещё… была странная, тревожная теплота после того объятия, после её прикосновений. И оставался вопрос: Где девочки? Она быстро привела себя в порядок. Умылась ледяной водой, которая немного освежила мысли. Взгляд упал на зеркало. Волосы – огненно-красный беспорядок. Рубашка – помята. Она машинально потянула воротник… и замерла. На коже шеи, чуть ниже линии челюсти, чётко выделялся след. Багровый, с характерными отпечатками зубов. След укуса. Алёны. Той ночью. Кровь ударила в лицо. Уши и щёки пылали. Доказательство. Не сон. Она стирала след пальцами – тщетно. Он был ярок и отчётлив. Женя почувствовала себя подростком, пойманным с любовным укусом. Как объяснять это девочкам? Она мысленно послала Алёну куда подальше за этот опрометчивый поступок и смирилась: придётся носить водолазки или замазывать тональным кремом. Она вышла из ванной, всё ещё в одной рубашке. Алёна уже не лежала. Она сидела на краю кровати, докуривая новую сигарету – видимо из той же вишнёвой пачки. Заметив Женю, она притушила сигарету, положила пачку в карман брюк и поднялась. — Вот твоя одежда… – её голос был ровным, без намёка на недавнюю сцену. Она достала с полки аккуратно сложенные синие бэгги-джинсы, облегающий белый топ и… оверсайз-зипку. Красную. Яркую, как мак, или, возможно, с оттенком спелой вишни. Женя, всё ещё кипя от возмущения из-за укуса, попыталась изобразить благодарность. — Спасибо… – выдавила она и скрылась в ванной переодеваться. — Тебе помочь?.. – вопрос донёсся из-за двери. Он прозвучал… странно. Не саркастично, а скорее осторожно, возможно, даже с искренним желанием помочь. Но Женя, вся в мыслях о предательской метке на шее, пропустила суть мимо ушей. Помочь?! – мысль настигла её уже перед самым выходом. Переодеваться? Нет! — Не-не… я сама… не нужно помогать! – затараторила она, захлопывая дверь, явно стремясь избежать любого дополнительного сближения. Она быстро переоделась. Джинсы и топ сидели идеально. А худи… Оно было её любимого, страстного красного цвета. Мягкое, удобное, с капюшоном. Женя невольно улыбнулась. Красный всегда шёл к её волосам, всегда поднимал настроение. Она натянула зипку, с облегчением отметив, что капюшон хорошо прикрывает злополучный укус. Вышла. Алёна уже стояла у двери в коридор, явно ожидая её и готовясь выйти. — Идём… за твоими.. подружками – произнесла она, сделав саркастичный акцент на последнем слове. Женя молитвенно надеялась, что за этим не стоит ничего зловещего. Она кивнула и направилась к выходу, который открыла Алёна. У двери, как и положено, стоял тот же охранник. Он вздрогнул, будто очнувшись от дремоты, и тут же принял подчёркнуто бдительную позу. — Call that guy who’s watching the girls — he’s somewhere on this floor, right? [Позови того парня, который присматривает за девчонками – он ведь, где-то на этом этаже, да?] – приказала Алёна, бросив на охранника тяжёлый, осуждающий взгляд. Она придержала дверь для Жени, взглядом приглашая пройти. — Yes, of course, boss.. [Да, конечно, босс…] – забормотал охранник, метнув испуганный взгляд то на Алёну, то в пустоту. Он засуетился с рацией. Дверь в спальню захлопнулась. Алёна устремилась вперёд по широкому коридору, её чёрный силуэт резко выделялся на фоне светлых стен. Женя последовала за ней, но не спеша, оглядываясь. Коридор особняка был широким и высоким, залитым утренним светом из огромных окон. Стены – тёплого оттенка слоновой кости, украшенные лаконичными современными картинами в тонких рамах. Пол – полированный тёмный дуб, по которому бесшумно ступали их ноги. Высокие двери из светлого дерева с матовыми никелевыми ручками вели в другие комнаты. Воздух пахл чистотой, дорогой мебелью и едва уловимым алкоголем. Роскошь была сдержанной, подавляющей. Из одной из дверей в дальнем конце коридора послышался щелчок. Вышел знакомый охранник – тот самый, что сторожил Сашу и Горе. В той же чёрной униформе. Он направился к Алёне, остановился перед ней, вытянувшись. — Hello, boss, they are safe and sound, everything went smoothly, I didn’t take my eyes off them. [Здравствуйте, босс. Они целы и невредимы, всё прошло гладко, я с них глаз не сводил.] Алёна даже не удостоила его взглядом, просто продолжила идти к двери, которую он только что покинул. Охранник растерянно засеменил следом, Женя – чуть поодаль. Алёна толкнула приоткрытую дверь, её качнуло от сквозняка и сделала пару шагов внутрь. Замерла. — What the fuck is wrong with you.. [Какого хрена с тобой не так..] – вырвалось у неё сквозь зубы. Голос был низким, опасным. Женя, заглянув за её плечо, увидела, как лицо Алёны исказила гримаса чистой, беспримесной злости. Она стояла спокойно, но в глазах, даже сквозь серые линзы, бушевал адский огонь, готовый испепелить охранника на месте. Тот бросился к двери, заглянул внутрь. «А!..» – сорвалось с его губ. Он метнулся к двери ванной, распахнул её – пусто. Заглянул в туалет – пусто. На огромной кровати мирно посапывала, свернувшись калачиком, только одна фигура – Тася, всё ещё отходящая от вчерашнего перебора. — They were just there, I swear! I left the room only at your request! [Они только что были здесь, клянусь! Я вышел из комнаты только по вашему указанию!] – начал он бормотать, задыхаясь, лицо побелело от ужаса. Его жизнь висела на волоске. Женя подошла ближе. В комнате было пусто, кроме спящей Таси. Балконная дверь была приоткрыта, ветер колыхал тяжёлые портьеры. — You better pray right now.. [Тебе лучше начать молиться прямо сейчас..] – прошипела Алёна, не глядя на охранника. До Жени наконец дошло. Сбежали. Саша и Горе сбежали? На самом деле Саша не была глупа. Она была стратегом, вторым «мозгом» команды после Жени, но часто более хладнокровным и расчётливым. Она умела анализировать, просчитывать риски, успокаивать паникёров и находить выходы там, где другие видели тупик. Её ответственность и стрессоустойчивость были легендарными. Поэтому Саша не могла просто сидеть и ждать. Она думала. Всю ночь. Пока Горе сопела ей в плечо, а Тася храпела на краю кровати, её ум лихорадочно работал. Побег через балкон? Слишком высоко, слишком рискованно, их сразу заметят. Вентиляция? Неизвестно где вход, шумно, долго. Шкаф. Огромный, старинный шкаф из тёмного дерева, стоящий в углу комнаты. Как только охранник на минуту отлучился, Саша действовала молниеносно. Разбудила Горе, та была удивлена, с похмельной головной болью, но доверяла Саше, сделала вид, что они пытаются бежать через балкон – шумно распахнула дверь, создала движение. А сама резко развернулась и буквально затолкала сонную Горе в глубь шкафа, забравшись следом. Они притихли среди висящей одежды, едва дыша. — They couldn’t have gone far, I can send the others to search, they definitely won’t get past the fence! [Они не могли уйти далеко! Я могу послать других на поиски, они точно не пройдут забор!] – бормотал охранник, цепляясь за Алёну взглядом, полным отчаяния и мольбы. Алёне было до него дела. Её взгляд, острый как бритва, скользнул по комнате и прилип к тому самому массивному шкафу из тёмного дерева. Такой же стоял и в их спальне. Она подошла к нему, один её властный жест заставил замолчать и охранника, и Женю, застывшую в дверях. Алёна наклонилась ближе к резным дверцам шкафа. Внутри, не шевелясь, не дыша, замерли два тела. Сердца Саши и Горе колотились с бешеной силой. Саша прижала ладонь ко рту Горе, взглядом умоляя её о тишине. У Горе кружилась голова, сушило горло, она даже не помнила, как оказалась здесь, но серьёзность в чужих глазах не оставляла сомнений. Алёна подняла руку и… постучала костяшками пальцев по деревянной дверце. Тук-тук-тук. Звук был глухим, но отчётливым в гробовой тишине комнаты. Весь мир замер. Даже дыхание Таси казалось громким. Жене стало нечем дышать. Они там? Она знает? Что она сделает? — Звук не глухой… – прокомментировала Алёна с явной досадой в голосе. Она развернулась к охраннику, её лицо изобразило растерянность, глаза «потухли». — Там никого нет… – заявила она, разводя руками. Там никого нет. Она поставила точку, её голос звучал почти разочарованно. Лицо охранника выразило немое потрясение и страх. Сбежали? Женя чуть не облегчённо вздохнула, сердце начало успокаиваться. — Вы… пойдёте их искать? – спросила она, пытаясь понять план действий. — Да.. мы пойдём.. – отрезала Алёна. Она резко развернулась, подошла к выходу и слегка подтолкнула Женю в спину, направляя её в коридор. Та послушно шагнула за порог. В этот момент из комнаты донёсся оглушительный ГРОХОТ. Словно звук падающей мебели, треска дерева. Женя инстинктивно рванула обратно. Алёна же осталась стоять в дверном проёме, её поза была расслабленной, а на губах играла едва заметная, холодная улыбка. Она знала. Она всё знала. Шкаф, тот самый массивный шкаф из тёмного дерева, стоявший посреди комнаты, был неестественно наклонён в лево, верхней частью касаясь стены. Его вес сместил содержимое – внутри что-то грохнуло, зазвенели вешалки. Саша, внутри, не удержала равновесие при таком резком движении. Она повалилась в право, прямо на Горе. Та тихо ахнула: «Блять!..» – от неожиданности и боли. Саша невольно вдавилась в неё коленями. Горе рухнула на спину, Саша же, пытаясь смягчить падение, инстинктивно поставила руки по бокам от головы подруги, оказавшись почти над ней. Их ноги сплелись внизу. Саша одной рукой снова зажала рот Горе, понимая, что игра проиграна. Алёна просто ждала этого момента. Страх был невыносимым, парализующим. Сердца колотились как сумасшедшие барабаны. В тесном пространстве шкафа, среди чужой одежды, пахнущей нафталином и пылью, они замерли, ожидая распахивания дверей и неминуемой расправы.