Неожиданный исход

Женя внезапно осознала леденящую душу пустоту — она не видела Сашу с того самого момента, как мир перевернулся с ног на голову. Столько всего случилось, столько нужно было рассказать про этот проклятый телефон, а обо всём остальном… Лучше бы промолчать. Мысль о Саше, о её возможной участи, вонзилась в сознание острой занозой, и Женя буквально ринулась вперёд, подчиняясь внезапному порыву. Её уши уже закладывало от оглушительного грохота, что раздавался из-за дверей комнаты — казалось, не просто ломились, а пытались вывернуть с корнем массивные створки, вырваться из каменного плена. Сердце колотилось, как птица, бьющаяся о стекло. Она стремительно обогнала неспешную, почти величавую Алёну и застыла на пороге, поражённая открывшейся картиной. Тяжёлые, прерывистые выдохи, доносящиеся из-за двери. Не просто дыхание. В них читалась вся хрупкость надежды, весь ужас перед бесконечностью заключения в тесном, тёмном пространстве, где пахнет пылью и страхом. Женя не была клаустрофобом, но сейчас её собственное дыхание перехватило. Она с болезненной ясностью представила себе эту картину: три тела, стиснутые в кромешной тьме, горячие щёки, прижатые к шершавому дереву, пальцы, судорожно цепляющиеся за одежду друг друга, лёгкие, обжигаемые скудными остатками кислорода. И тихий, липкий ужас, подползающий к горлу. Ей стало физически дурно. — Девочки, это я... — прошептала она, и её голос прозвучал жалко и беспомощно, потерянный в гнетущей тишине комнаты. И тут блондинка, не меняя бесстрастного выражения лица, вновь дотронулась до защёлки. Пальцы её двинулись с той же методичной, почти механической точностью. Не было ни торжества, ни сомнения — лишь холодное исполнение решения. Металл снова скрипнуло, и этот звук был уже не приговором, но неизвестно чем — отсрочкой? Новой игрой? Дверь шкафа с силой распахнулась изнутри, будто её выбили тараном. И это было не просто открытие — это было рождение, прорыв из ада в чистилище. Свет, ворвавшийся внутрь, ослепил узниц, и они, сплетённые в один дышащий, дрожащий клубок, едва не повалились на пол, давясь глотками долгожданного, спасительного воздуха. Это был не просто воздух — это был глоток жизни, свободы, спасения после того, как они уже мысленно простились со всем этим. Первой наружу выпорхнула Саша. Её глаза, дикие, сосредоточенные, метались по комнате, пока не нашли Женю. Взгляд их встретился, и в нём прочиталось всё: немой вопрос, страх, облегчение и понимание — Женя была здесь, Женя что-то сделала для их освобождения, какой бы ценой оно ни досталось. Девушка буквально вцепилась в подругу, прижалась к ней так сильно, что кости затрещали, вжалась в её объятия, как тонущий в спасательный круг. Её губы, прижатые к чужому плечу, пробормотали что-то бессвязное, похожее на «Боже, я так рада, что ты цела». Женя ответила ей таким же немым, сильным объятием, вся в напряжении, сердце её стучало где-то в горле. Радость от того, что они в порядке, была оглушительной, но тут же её оттенял острый, колющий вопрос: Зачем? Почему этот шкаф? Почему эта жестокая, унизительная игра? Следом, почти вывалившись, появилась Горе. Она была похожа на выброшенный штормом на берег корабль — вся мокрая от пота, волосы слиплись на висках, тело подкашивалось, а взгляд был мутным и неосознанным. На ней висел тяжёлый шлейф вчерашнего пьянства, отдававшийся в каждой неуверенной позе, в каждом прерывистом вздохе. Её мир сузился до двух точек: шаткая опора под ногами и фигура Алёны, неподвижно стоявшей в стороне. И первое, на что наткнулся её затуманенный, яростный взгляд, была не радость освобождения, а именно она — причина, тюремщик, холодный идол. Блондинка не сделала ни шага вперёд, лишь отступила чуть дальше, давая Горе пространство, но в её отстранённости читалась не забота, а вселенское превосходство. Её серые глаза, ледяные и бездонные, словно говорили: «Я даровала тебе свободу, насекомое. Возрадуйся. У меня не было ни малейшего желания этого делать, я бы с удовольствием оставила тебя гнить здесь навеки». Такая расстановка ролей, это немое высокомерие, ударило по самому больному. Кто она такая, чтобы терпеть это? Чтобы сносить такое унижение, как послушная овца? Нет, она не Женя. В ней, под слоями алкогольного тумана и физической слабости, тлела искра дикой, неприрученной ярости. И страх, конечно, страх был — липкий и холодный, — но он лишь подливал масла в огонь её гнева. Умереть на месте было предпочтительнее, чем показать этот страх. Она не побежала к подругам, не искала поддержки. Её весь мир сузился до одной точки — до Алёны. — Ты… ебучая сука! — хриплый, срывающийся крик вырвался из её пересохшего горла. Она сделала рывок, пытаясь вцепиться в белоснежную, надменную шею, но тело предало её — движения были замедленными, неуклюжими, силы почти не осталось. Алёна даже не дрогнула. Она отвела её руку одним точным, почти небрежным движением, словно отмахиваясь от назойливой мошкары, от неприятного, колючего кактуса на пути. Но Горе уже успела ухватиться за рубашку, сжать ткань в кулаке, пытаясь встряхнуть, достучаться, заставить почувствовать хоть каплю своего унижения. Её ярость искала честного противостояния, глаза в глаза, а не этой тирании, этой холодной, расчётливой жестокости. И вот тогда на бесстрастном лице Алёны появилась трещина. Её потрясло. Потрясла эта наглость, это нарушение её личного пространства, её незыблемых границ. Для неё это было хуже, чем удар. Её глаза вспыхнули холодным синим пламенем, и в следующий миг её пальцы, сильные и безжалостные, уже сомкнулись на шее Горе, заставляя ту захрипеть и ослабить хватку. Хватка была железной, не оставляющей пространства для сопротивления. — Ты думаешь, это смешно? Весело тебе? — Горе, задыхаясь, всё ещё пыталась бороться, сделать отчаянный выпад в живот. Но Алена была молнией. Она легко увернулась, её движения были выверены до миллиметра, и в следующее мгновение она с силой заломила руку Горе, с размаху вжимая её обратно в шкаф. Дерево глухо и неприятно ахнуло. Звук был ужасающим — звук тела, о которое вытирают ноги. Девочки замерли в ступоре, понимая, что становятся свидетелями не ссоры, а казни. Перечить Алёне сейчас было равносильно самоубийству. Женя, сердце которой готово было выпрыгнуть из груди, сделала шаг вперёд. — Стойте, подождите! — её голос прозвучал тонко и жалко, потерянный в грозовой атмосфере комнаты. Её не услышали. Алена пригнулась к самому уху Горе, и её шёпот был похож на шипение ядовитой змеи: — Так хочется гнить в земле?.. — Лиза, успокойся, хватит! — это крикнула Саша. Разум победил страх. Она бросилась вперёду, пытаясь вклиниться между ними, схватить Горе, оттащить. Ей удалось вырвать её из железной хватки, отшвырнуть в сторону, не давая сделать новый яростный выпад. — Да блять..! — выдохнула Горе, её взгляд, полный ненависти и обиды, всё ещё был прикован к блондинке, а не к той, что спасла её от неминуемой расправы. — Посмотри на меня, — приказала Саша, поворачивая её голову своими руками, заставляя встретиться взглядами. Её голубые глаза, обычно такие ясные, сейчас были полны тревоги и мольбы. — Это не поможет… успокойся. Она пыталась достучаться до того ядра разума, что ещё оставалось в её взбешённой подруге, погасить этот пожар, готовый поглотить их всех. Алена же стояла неподвижно. Она кипела, это было видно — напряжение исходило от неё почти осязаемыми волнами, как жар от раскалённой плиты. Все её чувства, обычно скрытые за непроницаемой маской, сейчас клокотали прямо под поверхностью, грозя взрывом. Женя знала, что бывает после такого. Холодный, расчётливый, безжалостный гнев. Настоящий, животный страх сковал её — не за себя, а за Горе, за Сашу, за то, что этот день может стать для всех последним. И она, повинуясь инстинкту, подошла к Алёне. Та стояла, напряжённая, как натянутая струна, как провод под смертельным напряжением. Женя перехватила её ледяной, нечитаемый взгляд — сквозь эти серые линзы в него было невозможно заглянуть. Это был взгляд хищника, оценивающего добычу. Не касаясь, Женя встала между Аленой и остальными, подняв руку в немом преграждающем жесте. Весь её вид кричал: «Стой. Не надо её. Лучше меня. Я готова на всё.». Она была щитом, слабым и хрупким, но единственным. Она понимала чужую ярость, чувствовала её кожей, но не могла позволить ей обрушиться на тех, кто был ей дорог. Две пары глаз встретились — бездонная ледяная пустота и полный отчаянной мольбы океан. Мгновение, показавшееся вечностью. Алёна смерила её холодным взглядом, полным явного, нескрываемого недовольства этой помехой, этой глупой жертвенностью. И затем, не сказав ни слова, резко развернулась и вышла из комнаты. Дверь за ней не захлопнулась — она просто закрылась, и этот тихий звук был страшнее любого грохота. С плеч Саши и Жени свалилась тонна страха. Но не с Горе. Та всё ещё смотрела на голубоглазую с немым упрёком, её грудь тяжело вздымалась, а в глазах бушевала буря невысказанной ярости и унижения. И в этот момент дверь в комнату снова открылась. На пороге возник охранник. Он был огромен, его плечи, казалось, не помещались в дверном проёме. Камуфляжные штаны были заправлены в грубые берцы, а плотная, теснящая мышцы ткань чёрной футболки подчёркивала его неестественную, каменную физиономию. Лицо его было неподвижным, как маска, а маленькие, глубоко посаженные глаза медленно, без интереса обвели комнату, оценивая обстановку. Его присутствие было тяжёлым и гнетущим, как внезапно нависшая туча. — Пройдёмте на улицу, — прозвучало негромко, но с той интонацией, что не предполагала ни малейшего возражения. Девочки, покорные, как стадо, потянулись за ним. Блондинка исчезла. Саша, не отпуская руки Горе, вела её, как малое, непослушное дитя, чувствуя, как та вся напряжена и готова в любой момент рвануть с поводка. Наживать таких врагов, как Алёна, не хотелось никому. Они шли молча, поедаемые тревогой. И наконец Саша нарушила тишину, делая вид, что не замечает испепеляющего взгляда Горе, бубнящей про себя что-то невнятное и злое. — Где телефон? — спросила Саша, глядя прямо перед собой. Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный. Женя вздрогнула, словно её ударили. Она снова пережила тот момент — ледяную воду, захлёстывающую рот и нос, беспомощность, панику, темноту. — Это долгая история… если кратко… он утонул в бассейне. Слова давили на грусть, как надгробный камень. На душе стало невыносимо тяжело. Она чувствовала себя предательницей, глупой, никчёмной неудачницей, обокравшей самых близких людей. Она должна была сделать всё, совершить чудо, но чудес не бывало. И тогда, словно желая перевести стрелку, заговорила Горе, её голос всё ещё сиплый от недавней схватки. — А кстати, где Тася? Эффект был мгновенным, как удар тока. Все замерли перед зияющей пастью лифта, словно он вёл прямиком в преисподнюю. Мысль о потерянной, возможно, погибающей подруге пронзила их острее любого страха. Сзади навидал охранник, подгоняя их своим молчаливым присутствием. — Где Тася? — уже почти вскрикнула Женя, оборачиваясь к нему. Весь её мир поплыл, а обман Алёны встал в горле едким, горьким комом. — Она ждёт внизу, — ответил охранник абсолютно плоским, бесстрастным тоном. Была ли это правда или ложь, рассчитанная на их покорность? Выбора не было. Они вошли в лифт, и тесная кабина стала камерой пыток для их и без того измотанных нервов. Лифт с глухим стуком опустился вниз, и двери разъехались, открывая путь к неизвестности. Они вышли на улицу, и их обдало волной слепящего солнечного света и непривычно тёплого, свежего воздуха. После мрака и прохлады особняка это было похоже на попадание в другой мир — яркий, почти что нормальный, и оттого ещё более сюрреалистично-странный. Лишь пара людей вдалеке неспешно прогуливалась по идеально подстриженным газонам. И тогда они увидели её. Тася сидела на одном из длинных шезлонгов у края огромного, зеркально-гладкого бассейна. Она сидела к ним спиной, сгорбившись, и её поза выражала такую вселенскую усталость и отрешённость, что стало по-настоящему страшно. На ней была одна лишь рубашка, та самая, с вечеринки, теперь помятая и потерявшая вид. Жилетка валялась где-то на плитке рядом, будто сброшенная в порыве жара. Перед ней, на низком стеклянном столике, стоял настоящий пир — попытка залатать дыры в организме и душе едой. На серебряном подносе горкой лежали круассаны с идеальными золотистыми слоями, рядом в хрустальной пиале алела сочная клубника, поблёскивая каплями влаги. Рядом стояла тарелка с нарезанными экзотическими фруктами — манго, папайей, киви, их яркие цвета кричали о жизни, которая сейчас казалась Тасе такой далёкой. Были там и канапе с лососем, и маленькие бутербродики с икрой, и несколько видов сыров. И всё это — как немое, жестокое напоминание о том мире роскоши и изобилия, в который они были заключены против своей воли. Сама Тася казалась куклой, у которой внезапно сломали заводной механизм. Её движения были медленными, механическими. Она не сразу обернулась на шум шагов, словно её сознание приходило из очень далёкого путешествия. Когда же она повернулась, стало ясно, что ночь не пощадила её. Лицо было бледным, одутловатым, глаза припухшими и красными, будто она провела всю ночь не в пьяном угаре, а в горьких слезах. На голове царил хаос из спутанных волос — настоящая бомба, свидетельство отчаянной борьбы если не с Горе, то уж точно с собственным бессилием и похмельем. Она смотрела на них пустыми, ничего не выражающими глазами, в которых плескалась лишь усталость и полная отрешённость. Пальцы её неуверенно копошились в тарелке с зелёным виноградом, она пыталась запихнуть ягоду в рот, но движение было лишено всякого смысла и аппетита. Увидев девочек, она медленно, почти ритуально, подняла руку и помахала — жест был странным, отстранённым, как у робота, в программу которого заложили команду «проявить радость». Женя первая опомнилась и бросилась к ней, забрасывая вопросами: — Тась, с тобой всё хорошо? Что было? Они тебя не трогали? Ответом было лишь медленное, отрицательное качание головы. — Голова… — прошептала она хрипло. — Болит адски. Ни черта не помню. Она и правда ничего не помнила. Алкоголь стал для неё кислотой, которая выжгла память и оставила после себя только пепелище в голове и тяжёлый груз стыда, который читался во взглядах подруг. Ей было мучительно стыдно за свою слабость, за то, что заставила их переживать. Но в то же время где-то в глубине души она не жалела — эта ночь позволила ей забыться, раствориться, перестать быть собой, той, что вечно боится, вечно напряжена, вечно ждёт беды. Это был побег, пусть и в никуда, пусть и ценой утреннего ада. Ей рассказали о вчерашнем, о их планах, о телефоне. И стыд смешался с новой, всепоглощающей тоской. Телефон был её нитью с внешним миром, её клочком свободы. Теперь и его не стало. Эти девочки стали её семьёй, её единственным якорем в этом кошмаре. Мысль о том, что с кем-то из них может что-то случиться, была невыносимой. Девочки молча подсели к ней на шезлонги. Воздух был тёплым и сладким от запаха цветущих где-то неподалёку жасминов. Солнце ласкало кожу, но его тепло не могло прогнать внутренний холод. Они молча начали есть — не от голода, а от необходимости сделать хоть что-то нормальное, хоть на минуту притвориться обычными подружками на курорте. Они запивали свежевыжатым апельсиновым соком свою тревогу, заедали круассанами страх. Но вкус был как ватный, а еда становилась комом в горле. Они сидели вместе, плечом к плечу, связанные общим горем, страхом и какой-то хрупкой, новой, пронзительной близкостью. Этот странный, разорванный на части день только начинался, и что он принесёт, не знал никто. Тишина между ними была красноречивее любых слов — в ней звучали отголоски недавнего ужаса и невысказанная надежда на то, что они всё же смогут держаться вместе.

***

Вечер медленно опускался на город, окрашивая небо в густые, бархатистые тона — от тёплого персикового до глубокого индиго. Воздух стал прохладнее, но всё ещё хранил дневное тепло, словно не желая отпускать последние воспоминания о солнце. Девочки, связанные невидимой нитью пережитого ужаса, не расходились, бесцельно бродя по ухоженной территории, которая теперь казалась и золотой клеткой, и райским садом одновременно. За ними, как тени, следовали охранники — их присутствие было ненавязчивым, но неумолимым, постоянным напоминанием, что свобода — лишь иллюзия, тщательно срежиссированный спектакль. Кто-то из девочек прилег на шезлонг, подставив лицо последним лучам заходящего солнца, кто-то незаметно уснул, измождённый эмоциями. Отсутствие Алёны висело в воздухе звенящей тишиной — тревожной и, в то же время, дарующей глоток облегчения. Но это затишье было обманчивым. Внезапно их покой нарушили новые охранники. Их подход был иным — не пассивное наблюдение, а целенаправленное, почти что церемониальное движение. Они излучали холодную профессиональную собранность, будто сопровождали не четырёх растерянных девушек, а особо ценных — или особо опасных — персон. — Мы уезжаем. Сядьте в машину, — прозвучала команда, лишённая даже намёка на обсуждение. Даже Горе, чья ярость тлела под поверхностью, не нашла в себе сил сопротивляться. Усталость и чувство обречённости были сильнее. Их погрузили в тёмный, тонированный до непроницаемости лимузин. Перед тем как надеть повязки на глаза, один из охранников, его лицо было каменной маской, бросил на бархатное сиденье стопку бумаг. Листы упали с мягким, зловещим шуршанием. Они выглядели слишком официально, слишком солидно — плотная бумага, ровные столбцы текста. Казалось, это не имеет к ним никакого отношения, пока охранник не произнёс, его голос был безжизненным, как скрип двери в заброшенном доме: — Это нужно подписать. Не по желанию. Горе, движимая любопытством и вызовом, схватила документ первой. Её глаза пробежали по строчкам, и лицо её постепенно окаменело. Бумага дрожала в её пальцах. — Это что за хуйня опять?! — её голос сорвался на хрип, в нём читались не столько злость, сколько настоящий, животный ужас. Это не было пустой формальностью. ДОКУМЕНТ: СОГЛАШЕНИЕ О МОЛЧАЛИВОМ СОГЛАСИИ И НЕРАЗГЛАШЕНИИ. Сторона А (Принципал): [Я и титулованные лица не указали, обозначено как «Принципал»] Сторона В (Субъект(ы)):[Перечисленные имена девочек: Женя, Саша, Горе, Тася] Преамбула: Принимая во внимание, что Директор обладает абсолютной властью над благополучием и свободой Подданных; и принимая во внимание, что Подданные признают эту власть и присущие ей риски, связанные с несоблюдением; Пункт 1: Неразглашение Субъектов. настоящим дают клятву хранить вечное молчание в отношении всех видов деятельности, местонахождений, физических лиц и операций, связанных с Принципалом. Любое нарушение этого соглашения будет рассматриваться как прямой акт неповиновения. Пункт 2: Отказ от попыток побега. Субъекты официально отказываются от любых прав на попытки побега, выезда или несанкционированного ухода из любого места, указанного Принципалом. Любая такая попытка будет истолкована как существенное нарушение настоящего соглашения. Пункт 3: Признание последствий. Субъекты недвусмысленно признают и понимают, что нарушение любого пункта, изложенного в пунктах 1 или 2, приведет к немедленному и суровому возмездию. Характер такого возмездия определяется исключительно по усмотрению Принципала и может включать, помимо прочего, физическое заключение под стражу, конфискацию активов или окончательное прекращение права на существование. Пункт 4. Безотзывность. Настоящее Соглашение является обязательным и безотзывным, вступает в силу с момента подписания. Подписываясь ниже, Участники подтверждают свое понимание и принятие этих условий без физического принуждения, но в качестве рационального подтверждения преобладающей динамики власти. Подписи: --- [Евгения] --- [Александра] --- [Елизавета] --- [Таисия] --- Засвидетельствованно: _________________________________________ [Подпись и печать] Текст был составлен с ледяной, юридической точностью, что делало его лишь страшнее. Это был не крик угрозы, а спокойное, обезличенное констатирование факта их рабства. — А если мы не… хотим? — голос Жени дрожал, комок страха сдавил горло. — У вас нет выбора,— ответил охранник. Его взгляд, пустой и опытный, говорил красноречивее любых слов: он видел таких, как они, много раз. И он знал, чем это всегда заканчивается. — Я правильно понимаю, что за нарушением последует?.. — Саша не могла договорить, слова застревали в горле. — Верно,— прозвучало как приговор. — Схуяли так? Это А… в общем, она… она совсем там уже? Может, мне ещё… — начала было Горе, но Саша резко, почти машинально, прикрыла ей рот ладонью, заставляя замолчать. Горе замерла, ярость в её глазах сменилась на мгновение пониманием — сейчас не время для геройства. Минуты, что они сидели, склонившись над документами, ощущались как часы. Каждый росчерк пера был похож на удар молота, забивающего гвоздь в крышку их собственного гроба. В конце концов, они поставили подписи — кривые, неровные, ложные, — понимая всю абсурдность этого действа. Какое значение имела подпись под угрозой насилия? Но это был ритуал, часть игры, в которую они были вынуждены играть. Процедура подписания растянулась на мучительную вечность. Каждая девочка оставалась наедине с текстом, который физически обжигал глаза. Женя, чувствуя, как предательски дрожит её рука, вывела своё имя — кривую, детскую загогулину, ничего не означавшую. Она представила, как этот листок попадает в какое-нибудь досье, и её охватил холодный пот. Саша подписалась чётко, с каменным лицом, будто ставя печать на собственной судьбе. Её разум уже просчитывал возможные лазейки, но их не было — только голые, беспощадные формулировки. Тася, всё ещё бледная и сонная, просто машинально вывела несколько букв, её сознание отказывалось воспринимать реальность происходящего. А Горе, сжав зубы до хруста, с силой, почти рвущей бумагу, вдавила в лист свою подпись, словно оставляя на нём кровавый след своего сопротивления. Охранник молча собрал документы, его лицо не выразило ни удовлетворения, ни презрения — лишь профессиональную завершённость процесса. Затем повязки на глазах погрузили мир во мрак. . .

***

Воздух сменился. Спертый, насыщенный ароматами дорогого салона автомобиля сменился прохладным, густым воздухом мегаполиса. Он был полон запахов — выхлопных газов, далёкой пищи, бетона и жизни, которая кипела где-то там, за пределами их слепоты. Их вели куда-то, поднимались на лифте — его мягкий, почти неслышный ход и едва уловимый звон свидетельствовали о высоте и дороговизне места. Горе всё ещё бормотала что-то себе под нос, но теперь её протест стал тихим, почти ритуальным — заклинанием, которое уже не имело силы. Повязки сняли. Девочки замерли на месте, их дыхание перехватило от внезапно обрушившегося на них великолепия. Они стояли в холле, который больше походил на декорацию к футуристическому фильму. Высоченные потолки тонули в мягком, рассеянном свете, исходящем от скрытых источников. Стены были отделаны полированным тёмным деревом и золотистым металлом, а пол устлан идеальным, молочно-белым мрамором, в котором отражались их собственные ошеломлённые лица. Воздух был тихим, почти церковным, лишь изредка нарушаемым тихими шагами безупречно одетого персонала. Здесь не было шумных толп — лишь намёк на присутствие других, столь же избранных и, вероятно, столь же богатых гостей. Их повели по длинному коридору. Стены здесь были обиты шелковистыми тканями глубокого, сливового оттенка, а под ногами бесшумно утопал густой ковер, поглощавший любой звук. На стенах висели абстрактные полотна в тонких, светящихся нишах, а из невидимых динамиков лилась приглушённая, меланхоличная мелодия — что-то между джазом и эмбиентом. Это было место абсолютной, тотальной изоляции и роскоши. Их развели по комнатам, вручив каждую электронную ключ-карту. Охранник, сопровождавший их, произнёс напутствие, его голос был низким и идеально вежливым, но слова обжигали: — Мы всегда будем рядом. Даже если вам удастся создать иллюзию побега… последствия будут таковы, что вам не понравится. Угроза, обёрнутая в шёлк. Теперь за ними не будут следить в комнатах — но они были в пасти волка, который просто позволил им немного побродить по своим зубам. Комнаты оказались больше похожи на апартаменты. В каждой была огромная кровать с широченным изголовьем из мягкой, бежевой кожи, на которую можно было утонуть, как в облаке. В номере Саши, самом большом, кроватей было две — они стояли друг напротив друга, разделённые низким журнальным столиком из матового стекла. В комнате царила эстетика минимализма и дороговизны: панорамное окно во всю стену, телевизор с невидимым экраном, бар с набором изысканных напитков — матовые стеклянные бутылки с виски, коньяком, водкой, яркие банки импортного пива, ряды элегантных тонизирующих вод, газировки и экзотических соков. В шкафах висела одежда — простые, но качественные вещи нейтральных тонов, всё нужных размеров. Но самым захватывающим был вид. Они были на головокружительной высоте. Город лежал внизу, как рассыпанная коробка с драгоценностями. Неоновые огни реклам, жёлтые нити фар, тёплые окна домов — всё это сливалось в живой, дышащий организм. Казалось, можно протянуть руку и коснуться звёзд, которые начинали зажигаться на тёмном бархате неба. Это была красивая, но тоскливая картина — свобода была так близка, так видима, и так недостижима. Девочки, словно по негласному сговору, собрались в комнате Саши. Атмосфера была странной — смесь ошеломления, страха и непривычной расслабленности. Они включили телевизор, заказать еду не решились, ограничившись снэками из мини-бара — дорогими орешками, шоколадом, чипсами. Они расселись на одной большой кровати, их тела образовывали единый, уставший, но тёплый комок. По телевизору мелькали бессмысленные американские ситкомы, новости о далёком мире. Они болтали о ерунде, смеялись слишком громко — напряжение медленно, но верно растворялось в этом коконе временного комфорта. Они приняли душ — вода была идеальной температуры, а средства для ухода пахли дорого и незнакомо. Смывая с себя пот и страх, они понемногу отпускали хватку. Женя пыталась анализировать английскую речь с экрана, но мысли путались. Телефонов им, разумеется, не вернули. Ирония была горькой: они подписали договор, но доверия к ним не прибавилось. Они были пленницами, пусть и в позолоченной клетке. Тася, чтобы отвлечься, предложила сыграть в карты. Саша, с её стратегическим умом, поддержала. Игра затянулась на несколько часов. Стрелки часов показывали без двадцати два, когда настроение Горе окончательно испортилось из-за череды проигрышей. Женя и Саша пытались её подбодрить, в то время как Тасю пожирал азарт. В комнате стало душно от дыхания, смеха и азартных споров. Воздух был насыщен электричеством игры и лёгким хмельным запахом. В какой-то момент Женя, спасаясь от жары, машинально, по старой привычке, сняла капюшон своей объёмной толстовки. Прошёл ещё час. Они уже перешли на другую игру, когда Горе, проигравшая очередную партию и мрачно жующая чипсы, перевела взгляд на Женю — и взгляд её застрял. Фисташки, которые она жевала, комом встали в горле. — Же…ня… — выдохнула она, всматриваясь в участок кожи на шее подруги, всё ещё не веря своим глазам, списывая всё на усталость, пиво и игру света. Женя обернулась на сдавленный зов, не понимая. Кареглазая сидела рядом, и угол обзора позволял ей видеть то, что было скрыто от других. — На шее… — чуть слышно прошептала Горе, проводя пальцем по своей собственной шее, точно указывая место. У Жени внутри всё оборвалось. По телу разлилась жаркая волна смущения и паники. Она инстинктивно рванула капюшон назад, пытаясь скрыть улику, и залепетала: — Это комар… или слепень. Или. Или ещё кто-то похуже. Голос её звучал фальшиво и жалко. Горе, в голове которой алкоголь, азарт и усталость сплелись в один клубок, сделала над собой усилие и кивнула, делая вид, что поверила. Остальные, не разглядевшие ничего определённого и не желавшие разрушать едва наладившуюся атмосферу, тоже предпочли сделать вид, что ничего не заметили. Влезать в то, что девушка так яростно пыталась скрыть, не хотелось — это было похоже на вторжение в хрупкую скорлупку, под которой могло оказаться что угодно. Проиграв следующую партию из-за полной неспособности сосредоточиться, Женя почувствовала, что задыхается воспоминаниями. Ей нужно было уйти.Словно ребёнку, наказанному за проступок, ей необходимо было остаться одной, чтобы перевести дух. — Я, кажется, кое-что забыла у себя, — соврала она, поднимаясь с кровати. — Сейчас вернусь. Она выскользнула из комнаты, и дверь закрылась за ней, оставив снаружи гулкую, неестественную тишину элитного коридора. Воздух здесь был другим — холодным, стерильным, пахнущим дорогими очистителями и одиночеством. Она медленно пошла, не торопясь, разглядывая детали: идеально отполированные таблички с номерами, каждое растение в кадке, каждый луч света от бра. И вскоре с ужасом осознала, что заблудилась в этом лабиринте безликой роскоши. Благо, дверь одного из номеров была приоткрыта. Глупо предположив, что это её комната, и ругнув себя за забывчивость, Женя толкнула её и вошла внутрь. Пространство за дверью было погружено во мрак, нарушаемый лишь призрачным свечением города за окном. Комната казалась такой же по планировке, но атмосфера в ней была совершенно иной. Воздух был тяжёлым, густым и чужим — в нём витал терпкий запах дорогого табака, кожи и чего-то тревожно-знакомого, от чего по спине побежали ледяные мурашки. Это была не её комната. И она была не одна. С дальнего угла комнаты доносились прерывистые, глухие всхлипы, разрывающие гнетущую тишину. Помещение было поглощено кромешной, почти физически осязаемой тьмой, такой густой, что казалось, будто воздух превратился в чёрный бархат. Атмосфера здесь была иной, чуждой, словно Женя невольно переступила порог не просто комнаты, а некоего портала в иную, изнаночную вселенную, где привычные законы реальности утратили силу. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом чего-то горького и отчаянного — запахом распада и тотального одиночества. Фигура на кровати внезапно шевельнулась и медленно обернулась в сторону зеленоглазой, застывшей в дверном проёме. Движение было неестественным, замедленным, будто кукольным. — Какой визит… да… теперь… — послышался голос из темноты, и следом за ним — тяжёлый, сдавленный вздох, полный такой беспросветной тоски, что по коже побежали мурашки. Он был настолько хриплым, надорванным, сдавленным рыданиями, что казалось, будто Алёну душат невидимые руки. Затем раздался новый всхлип — сильный, влажный, выворачивающий наизнанку, свидетельствующий не о банальной простуде, а о глубоком, животном горе. Красноволосая буквально окаменела на месте, вцепившись пальцами в косяк двери. Она замерла, словно увидела или услышала нечто настолько интимное и ужасное, что ей не следовало быть этому свидетелем. Продвигаться вглубь этой тёмной, рыдающей бездны было страшно до тошноты, страшно во всех возможных и невозможных смыслах. Кто там? Та самая, холодная и уверенная Алёна? Или нечто иное, тёмное и разбитое, что скрывалось под её маской? Из дальнего угла комнаты, из-за спинки кровати, доносилось непрерывное, бессвязное бормотание. Слышался скрип пружин матраса, шорох ткани и этот душераздирающий, непрекращающийся звук слёз. Всхлипывания усиливались, нарастая до новой, болезненной кульминации, словно у кареглазой по новой открылась глубокая, кровоточащая рана после прихода Жени. — Зайди. Зайди.. я.. я..я.. ты… — бормотание начало формироваться в нечто более членораздельное, но всё ещё обрывочное, пугающее. Слова, сдавленные рыданиями, теперь были адресованы ей. Слёзы и всхлипы слились в единый поток, словно блондинка находилась на самом пике какого-то запредельного страдания, в таком состоянии, в котором никто и никогда не должен был её видеть. Но теперь её видели. Её голос звучал непривычно мягко, слабо, по-детски беззащитно, и именно это заставило зелёноглазую сделать первый неуверенный шаг вперёд, во мрак. Глаза понемногу начали привыкать к темноте, выхватывая из тьмы смутные очертания. В глубине комнаты слышался сопливо-слёзный, абсолютно невнятный бубнёж, в котором не было места словам — только грубые, необработанные, дикие чувства, яростные и всепоглощающие, которые, казалось, годами томились в сейфе, запертом на все замки, и вот теперь взорвали его изнутри. Красноволосая, нервничая как никогда, движимая не разумом, а каким-то глубинным, непонятным ей самой позывом, медленно прошла дальше. Дверь в номер с лёгким щелчком сама закрылась за её спиной, окончательно отрезая путь к отступлению. Она не могла просто уйти, оставить это, даже не будучи частью этой истории, даже будучи пленницей. Что-то тянуло её внутрь, манило разгадать эту страшную тайну. Она приблизилась. Слабый, пепельный свет от ночного города, пробивавшийся сквозь огромное панорамное окно, озарял сцену, достойную самого мрачного полотна. Комната была огромной, роскошной — с высокими потолками, дорогой минималистичной мебелью, идеальными линиями, но теперь всё это великолепие было осквернено хаосом. На огромной кровати с белоснежным бельём, теперь помятым и заляпанным, сидела, сгорбившись, Алёна. Её светлые волосы были всклокочены, словно она только что билась в конвульсиях. Вокруг неё, на постели, на полу, на прикроватных тумбах — повсюду лежали, стояли, валялись пустые бутылки из-под виски, текилы, джина. Их было так много, что они могли бы составить целый бар; их количество внушало не просто тревогу, а настоящий ужас. И её взгляд… Взгляд, который она бросила на вошедшую Женю, не переставая истерически рыдать. Взгляд, полный неизбывной боли, старой, как мир, обиды, слепой, бессильной ненависти и всепоглощающей злости. В этих глазах, лишённых привычных серых линз, заключалась целая вселенная страдания. Он был настолько непривычным, чужим, что по телу зеленоглазой пробежали ледяные мурашки. Видеть кого-то в таком состоянии было невыносимо. Видеть в этом состоянии её — Алёну, всегда собранную, холодную, насмешливую — казалось абсолютным сюрреализмом, абсурдной, кошмарной фантасмагорией. Женя не верила своим глазам. — Ты пришла чтобы… — блондинка на секунду зависла, её взгляд поплыл, потеряв фокус. — Мне тебя так не хватало, знаешь, спирт никогда не заглушал это… — её слова были невнятными, обрывочными, пьяными и оттого ещё более странными, выворачивающими душу наизнанку. Красноволосая окаменела у кровати, не в силах издать ни звука. Гора противоречивых чувств — тревоги, страха, острого, щемящего недоумения и какой-то необъяснимой жалости — сковала её горло. — Суки… суки… сука… — светловолосая начала бубнить что-то под нос, с трудом нащупывая рядом очередную, наполовину полную бутылку виски. Её пальцы дрожали, когда она с силой, почти с яростью, выдернула пробку и беспощадно, большими глотками стала вливать в себя обжигающую жидкость, проливая тёмные капли на свою белую, теперь уже испачканную рубашку. Она смахнула остатки с подбородка тем же рукавом, стирая вместе с ними и свежие слёзы. — Что… — наконец выдавила из себя Женя, её голос прозвучал хрипло и неуверенно. Она не могла вымолвить и слова, эта версия кареглазой казалась такой чужой, новой, пугающей. Она знала, что та пьёт, но такие количества, такое самоуничтожение — она не могла даже представить. — Происходит… — закончила фразу зелёноглазая, всё ещё настороже, её тело было напряжено, готовое в любой момент рвануться прочь. — Мне так больно… больно… больно… знаешь… всё так несправедливо… — вновь начала Алёна, её пальцы судорожно теребили мятую ткань рубашки и одеяло, будто пытаясь найти в них ответ или хотя бы точку опоры. — Ты так много… выпила… — Женя медленно обвела глазами поле битвы из пустых стеклянных сосудов, это море алкоголя вызывало у неё леденящий ужас. Неосознанно, движимая тем же странным внутренним импульсом, красноволосая сделала шаг ближе. Она пыталась понять, разгадать этот странный, разрушающийся на её глазах объект, который метался в спектре чувств, словно сумасшедший в клетке. — Ты можешь… пожалуйста… пожалуйста… я так хочу… — её тело било мелкой дрожью, она сидела словно на иголках, энергия искала выхода. Она вдруг резко придвинулась к Жене, слишком близко, сохраняя напряжённый, почти безумный зрительный контакт, не давая отстраниться. Красноволосой было не по себе, её сердце сжималось от жалости и ужаса одновременно. Она поражалась этой новой, незнакомой грани, которая формировалась прямо перед ней, как расплавленная, раскалённая лава. Дрожащая блондинка подползла к самому краю кровати, едва удерживая равновесие. Она потянулась своими неловкими, слабыми руками к рукам Жени, пытаясь зацепиться за них, найти в них опору. Холодные пальцы схватили её руки и с настойчивостью отчаяния потянули их к своей собственной шее, прижимая ладони к горячей, влажной от слёз и пота коже. Красноволосая не сопротивлялась, поддаваясь, пытаясь понять безумную логику этого жеста. Сейчас та выглядела такой беззащитной, такой нуждающейся в помощи, что мысль об опасности отошла на второй план. — Блять… сделай это снова… сделай это…. — кареглазая смотрела прямо в чужие глаза, её взгляд был молящим, исступлённым, она пыталась прочитать в них каждую тень эмоции. Она с силой давила Жениными руками на свою шею, пытаясь спровоцировать чужие действия, заставить их сжаться. — Боль… я заслуживаю.. давай.. — её собственные руки на чужих запястьях становились всё жёстче, а её эмоции накалялись до предела, грозя новым взрывом. Женя лишь анализировала ситуацию, не предпринимая ничего, шокированно наблюдая за этой сюрреалистичной картиной. Её разум отказывался понимать. Почему? Почему она просит об этом? Тот случай… тот порыв ярости и страха… ей было до сих пор невыносимо стыдно. А теперь… теперь она просит повторить это? — Она всегда могла поставить меня на место.. а ты.. просто стоишь.. даже не предпринимаешь нихуя! Ты слышишь? — кареглазая попыталась сама сжать чужие руки на своей шее, но девушка инстинктивно воспротивилась, ослабила хватку, мешая ей. Блондинка в отчаянии схватилась за красную ткань худи, не давая Жене отступить, её пальцы впились в материал. — Блять.. кем я стала.. это всё она.. сука ебанная.. — бормотала она, цепляясь за чужую одежду, как утопающий за соломинку. — Я ничтожество? Тебе противно? Ты уйдёшь? Стой.. — её интонация менялась, скакала, сбиваясь на шёпот, на рыдания, на шёпот вновь. Она задела ногой несколько бутылок, с грохотом покатившихся на пол. — Прошу… — и снова светловолосая упала вниз, её тело сотрясали новые рыдания, слёзы текли ручьями, размывая тушь и оставляя на её щеках тёмные, грязные разводы. Всё её тело сильнее подрагивало от полного изнеможения и невыносимой силы выплёскивающихся наружу эмоций. Красноволосая не хотела подливать масла в огонь, бросать в её сторону те слова осуждения или ярости, которых, казалось, так жаждала её истерзанная душа. Она цеплялась за её кофту, а Женя… Женя не видела в ней сейчас угрозы. Ей было безумно интересно, странно и до боли жаль. Это лишь алкоголь? Или то, что спиртное лишь обнажило, вытащило на поверхность из самых тёмных глубин? Она медленно, почти невесомо, положила свою свободную руку на чужое плечо. Касание было осторожным, пробным, словно она прикасалась к раскалённому металлу или к краю открытой раны. Тело под её пальцами вздрогнуло всем своим существом — не отшатнулось, а наоборот, словно растаяло, пошло навстречу этому прикосновению, этому крошечному проявлению нежности в аду её отчаяния. Она притянула ближе, вжимаясь в неё всем телом и головой, ища защиты, тепла, спасения, как замёрзший котёнок ищет тепло человеческих рук. — Скажи.. я правда этого заслуживаю.. это было правильным.. так нужно было? — она прижималась всё сильнее, вороча головой, утыкаясь лицом в ткань чужой одежды, словно пытаясь спрятаться от всего мира. — Про что ты.. Ален… — Женя наконец выдавила из себя тихий, почти беззвучный шёпот, сознательно делая акцент на этом имени — «Ален». Интуиция подсказывала ей, что именно это обращение сейчас важно, что оно отзовётся в той глубине, из которой доносились эти рыдания. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. — Да.. она всегда меня так называла.. — блондинка вдруг снова взорвалась, резко отстранившись, её глаза вспыхнули новой болью. — Ален… ты ведь знаешь.. что будет за такое поведение… Ален… ты не оставляешь мне выбора.. Ален… ты ведь делаешь это специально? Скажи.. ты хочешь этого.. тебе просто это нравится? — она изливала поток слов, словно цитируя кого-то другого, проживая заново старые, незаживающие раны, которые жгли её изнутри. — Я не хотела этого.. ты грёбанная сука.. тварь.. чудовище.. ненавижу, ненавижу, ненавижу.. — её ярость, направленная в никуда, на невидимого врага, снова вырвалась наружу. Она с силой, со всей дури, швырнула в стену ближайшую бутылку. Оглушительный звон бьющегося стекла заставил зеленоглазую вздрогнуть и отпрянуть. В темноте было трудно разобрать, какой ущерб нанесён, но хруст осколков был зловещим. Блондинка впилась пальцами в свои волосы, склоняясь вперёд, её плечи тряслись. Женя, опешив на мгновение, быстро вернулась в реальность. Она увидела, как та потянулась за следующей бутылкой. Инстинктивно, не раздумывая, красноволосая перехватила её руку — не грубо, но твёрдо, не позволяя сделать ни глотка, ни нового разрушительного жеста. — Что.. понравилась история.. вдохновилась..? — язвительно, сквозь слёзы, прошипела блондинка, но её рука не дёргалась, оставаясь в этой хватке. — Давай.. примени силу.. покажи, что ты хоть чего-то стоишь.. — она пыталась вывести её на привычную для себя территорию конфликта, спровоцировать на агрессию, на силу. Но зелёноглазая смотрела лишь на её измученное, искажённое страданием лицо. На её руку, которая так мелко дрожала в её хвате. На её глаза — без прикрытия линз, полные неподдельной боли, потери, отчаяния и ещё десятка других сокрушительных эмоций. Она видела перед собой не источник своих проблем, не надменную похитительницу, а нечто неизмеримо более сложное и… человечное. Разбитое, искалеченное, но живое. — Ну же!.. — продолжала бубнить кареглазая, прожигая её взглядом, напрягаясь всем телом в ожидании удара, который так и не приходил. — Почему ты просишь.. о таких вещах.. — осторожно, обходя стороной чужое имя и все острые углы, попыталась выведать Женя, стараясь не раздувать пламя. — Тебе плохо.. ты перебрала.. — она попыталась вернуть ситуацию в хоть какие-то рамки, пока блондинка пребывала в ступоре и оцепенении. Светловолосая поникла, и было физически ощутимо, как тьма её мыслей, её демоны, начали поглощать её с новой силой, затягивая на дно, заражая своим ядом. Она ослабла, перенеся вес на спину, её тело начало мелко, часто подрагивать — начиналась паническая атака, полное крушение. Женя понимала — времени нет. Нужно было действовать, иначе этот ночной кошмар мог закончиться непоправимым. Она взяла её дрожащую кисть в свои руки, мягко поглаживая тыльную сторону ладони, пытаясь поймать её взгляд, вернуть её из небытия. Но та полностью ушла в себя, замкнулась. И тогда зелёноглазая, не находя слов, повторила тот жест, который, казалось, ненадолго принёс тогда облегчение. Она аккуратно, медленно сплела свои, с её холодными, беспомощными пальцами. Кареглазая вздрогнула всем телом. — Она.. — выдохнула она, глядя куда-то в пустоту. — Я не она.. — прозвучало тихо, но с невероятной чёткостью. Фраза повисла в воздухе, и по телу обеих пробежали одинаковые мурашки. Это было признанием. Это было отрицанием. Это было границей. Блондинка, готовая разрыдаться снова, подняла на неё глаза. Её лицо в тусклом свете выглядело абсолютно безжизненным, по-детски беззащитным, бесконечно несчастным и больным. — Хорошо?.. — тихо спросила Женя, и в этом вопросе была не потребность в подтверждении, а попытка закрепить эту новую реальность, эту хрупкую истину в её воспалённом сознании. Ей нужно было, чтобы та услышала, поняла. — Я стану лучше.. я обещаю.. я буду.. — светловолосая снова поникла, её хватка на пальцах ослабла, но она не отпускала их, продолжая захлёбываться тихими, безнадёжными слезами. Красноволосая молча поглаживала её по ноге, давая тому время и пространство, чтобы успокоиться, не зная, что ещё можно сделать, какие слова подобрать. — Я такая разбитая.. мне нельзя верить… пообещай.. не хочу… сделать больно… — она плакала, утыкаясь лицом в рукава, её слова тонули в рыданиях. — Я ведь уже.. я уже это сделала, да?.. боже.. я ужасна.. хочешь — доделай дело.. — она разжала пальцы, но тут же снова схватилась за Женину руку, цепляясь за неё как за единственную ниточку, связывающую её с реальностью. — Хочешь.. возьми оружие у охраны.. просто.. сделай из моих мозгов кашу… или.. это слишком мягко для меня?.. — её речь становилась всё более внятной, чёткой и оттого в десятки раз более пугающей. Она говорила это абсолютно серьёзно, с леденящим душу спокойствием, предлагая зеленоглазой стать её палачом. — Я могу… как-нибудь… связать тебя с нашими конкурентами.. знаешь.. думаю.. они были бы рады.. сделать что-то похуже… — её взгляд, мутный и полный саморазрушения, медленно поднялся на Женю, словно она ставила её перед чудовищным, немыслимым выбором. Внутри красноволосой всё сжалось в тугой, болезненный ком. Это был не шантаж, не угроза. Это была искренняя, истерзанная вера в то, что она заслуживает страданий и уничтожения. Женя чувствовала не страх, а острую, почти физическую боль от этого осознания. Её собственное дыхание перехватило. — Я так эгоистична… прости.. хочешь.. хочешь… я сама это сделаю? — блондинка двинулась, и Женя дёрнулась, вырванная из оцепенения, возвращаясь в эту удушающую реальность. — По… слушай… — с огромным трудом выдавила из себя красноволосая, её голос дрожал. Она изо всех сил пыталась смягчить эти острые, саморазрушительные углы, найти хоть какие-то слова утешения в этом безумии. Она потянулась к чужому подбородку, понимая, что в таком состоянии слова могут просто не долетать. Ей нужно было достучаться через прикосновение, через взгляд. Она мягко, но настойчиво приподняла её подбородок, заставив встретиться с собой взглядом. Та не сопротивлялась, а скорее покорно позволила это сделать, её воля была полностью сломлена. Они встретились глазами. И в этот миг внутри что-то дрогнуло, надломилось, открылось. Время замедлило свой бег, а потом и вовсе остановилось. Гулкий звон разбитого стекла, собственное неровное дыхание — всё отступило, растворилось в фоновом шуме. Весь мир сузился до этого тёмного, роскошного номера, до пространства между стенами, до них двоих — одна, тонущая в море собственной боли, и другая, пытающаяся понять, как бросить спасательный круг. — Я не хочу… причинять… тебе… боль… — она говорила медленно, чётко, вкладывая в каждое слово всю ту искренность, на которую была способна, подкрепляя их своим взглядом — твёрдым, но без тени осуждения или страха. — Я не буду.. слышишь?.. — это была не просьба, не обещание. Это был факт. Констатация новой реальности, которую она устанавливала здесь и сейчас. В глазах кареглазой что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. Осадочная порода её защиты дала трещину, и сквозь неё хлынул свет, такой яркий, что она зажмурилась. — Я не понимаю… — прошептала она, находясь в полном оцепенении и ступоре, вероятно, впервые за долгие годы не ожидая такой реакции. Её тело всё ещё мелко подрагивало. Блондинка всхлипнула и попыталась отвернуться, уйти от этого нового, свалившегося на неё чувства — не боли, а странного, непонятного облегчения, от этой жалости, в которой не было унижения. Но зелёноглазая не позволила. Она положила руку плотнее на её щёку, а другой нежно, почти матерински, стала стирать большие, чёрные, размазанные пятна туши под её глазами. — Ты можешь рассказать мне… когда захочешь… хорошо? — в этих простых словах заключалась бездна искренности. Женя ещё никогда в жизни не была настолько открыта и честна. Даже с самыми близкими подругами. А была ли Алёна подругой? В этот миг это не имело значения. Это была необдуманная, сырая, вырвавшаяся наружу мысль, которую она ощущала острой необходимостью высказать. Она чувствовала — ей нужно сказать это. Она видела, как по-другому, насколько уязвимо открывается перед ней эта девушка, и понимала, насколько отчаянно тому нужна сейчас хоть какая-то поддержка, хоть какая-то связь с миром вне её личного ада. Она знала, что не сможет решить её проблемы, залатать все дыры в её душе. Но она говорила от самого чистого сердца, пытаясь показать этой нераскрытой, искалеченной душе, что в мире существует не только то зло, о котором она кричала. Что есть возможность открыться, быть услышанной. Не потому, что их связывали какие-то особые отношения, а просто потому, что для Жени в этот миг это казалось единственно правильным, единственно человечным поступком. Она давала понять, что готова выслушать. Принять. Не осуждая. Но тут зеленоглазая отдёрнула руки, будто обожглась о саму суть происходящего, о ту пропасть, что зияла между ними. Её пальцы онемели, будто прикоснулись не к коже, а к открытой, пульсирующей ране, к той самой боли, что Алёна так отчаянно пыталась выжечь из себя алкоголем. Алёна тут же отпрянула, как затравленное животное, прижавшись к изголовью кровати. Её тело сжалось в комок. — Блять… слёзы не останавливаются... — её голос был хриплым шёпотом, попыткой казаться хоть сколько-нибудь собранной, но эта наигранность рассыпалась в прах, стоило ей снова уткнуться лицом в проспиртованное покрывало. Каждое её движение кричало о беспомощности, о тщетности попытки скрыть всепоглощающее отчаяние. — Кто она?.. — вопрос сорвался с губ Жени неожиданно даже для неё самой. Он повис в спёртом воздухе, тяжёлый и неумолимый, как приговор. Внутри всё сжалось от холодной испарины стыда. Не твоё дело. Ты пользуешься её уязвимостью. Вытаскиваешь наружу то, что, очнувшись, она никогда бы не показала. — Она… — Алёна сделала паузу, и казалось, время в номере замерло. Она подняла взгляд на Женю — не исподлобья, а медленно, почти нерешительно. В её карих, затуманенных болью и алкоголем глазах плескался немой вопрос: «Ты уверена? Ты действительно хочешь спуститься в это ад? Доверить мне своё падение?». Она вглядывалась в зелёные глаза, словно пыталась разглядеть в их глубине тень другого человека, того, о ком думала, или же искала крупицу того доверия, которое сама же давно растоптала. Ответа не последовало — только тишина, напряжённая до звона в ушах. — Слушай, кем бы она ни была, я не стану её оправдывать… — тихо, почти шёпотом, проговорила Женя, и её голос прозвучал как клятва, как попытка выстроить хлипкий мостик над бездной. Она пыталась создать пространство, где можно было бы существовать без этой ядовитой лжи, где можно было бы, наконец, выдохнуть. Алёна отвела взгляд. Её глаза метнулись к бутылкам, разбросанным по полу, как свидетельства её личного апокалипсиса. Поняв, что дотянуться до них сейчас — задача невыполнимая, она с отчаянием обречённого поднесла собственную руку ко рту и впилась зубами в нежную кожу запястья. Это не было похоже на нервную привычку — это был ритуал самоуничтожения, медленное, осознанное членовредительство. Она делала это с таким мрачным сосредоточением, будто пыталась прокусить плоть до кости, достучаться до какой-то иной, невыносимой физической боли, чтобы заглушить внутреннюю. Женя, движимая внезапным порывом, протянула руку и мягко, но настойчиво, отвела Алёнину кисть от её же губ. Та не сопротивлялась. Она просто застыла, вжав ладони в мятый бархат покрывала по обе стороны от себя, словно погружаясь в глубокий транс, в кататонический ступор, где не существовало ничего, кроме всепоглощающей внутренней агонии. Женя хотела окликнуть её, вернуть, но вовремя спохватилась. Вместо этого она осторожно положила ладонь на Алёнино плечо, ощутив под пальцами горячую, липкую от пота кожу. Ответа не последовало. Последовал лишь короткий, прерывистый вдох — звук, полный такого животного ужаса, будто до неё дотронулся не человек, а сама Смерть, готовая вонзить лезвие в её незащищённое тело. Женя, почти не осознавая своих действий, переместила руку выше, к оголённой шее, коснувшись её тёплыми пальцами. И Алёну будто ударило током. Она вздрогнула всем телом, и её взгляд, острый и дикий, мгновенно приковался к кареглазой. Красноволосая тут же убрала руку, ловя воспоминания. — Тяжело рассказывать?.. — тихо, почти шёпотом, спросила Женя, сама чувствуя, как её собственные пальцы слегка дрожат. — Ты… наверное… ты никогда не поймёшь… — голос Алёны прозвучал спустя долгие секунды, и в нём не было ничего, кроме леденящей душу пустоты и бесконечной, вселенской грусти. Она снова опустила голову, уткнувшись лбом в чужие колени, будто ища спасения в этом жесте, в этом крошечном островке тепла посреди ледяного океана её отчаяния. — Знаешь… кем бы ты ни была — возможно, самым плохим человеком в моей жизни… — Женя говорила медленно, подбирая слова, будто ступая по тонкому хрупкому льду. Её голос звучал непривычно мягко, с той пронзительной искренностью, что исходит из самой глубины израненной души. — Каждый заслуживает быть выслушанным и понятым… ведь никто не рождается плохим. Чаще всего мы становимся такими из-за чего-то… Понимаешь? — Ты пытаешься найти во мне слабости, чтобы потом зацепиться и обмануть? — внезапно прозвучал вопрос, и он был на удивление трезвым, острым, как лезвие бритвы. Он повис в воздухе, разрывая хрупкую паутину доверия. Женя замерла. Что она могла ответить? Правду? Но правда была слишком сложна и неоднозначна. —Я… я… я… — забормотала она, стараясь, чтобы пауза не показалась подозрительно долгой, чтобы не сорвать этот хрупкий, опасный танец. — Ты ведь… ударишь по больному… как и она, да? — Алёна подняла на неё взгляд, и в её глазах уже не было прежней беспомощности. Теперь в них пылала ярость — слепая, всепоглощающая, хищная. Взгляд пантеры, готовой растерзать добычу. Взгляд, от которого кровь стыла в жилах. — Просто потому… что я люблю тебя..? Эти слова, обронённые с горькой, ядовитой иронией, повисли в воздухе, наполняя его новым, опасным смыслом. Они прозвучали как проклятие, как признание, как самый страшный из возможных приговоров. Женя почувствовала, как почва уходит из-под ног. Сцена приобретала сюрреалистичный, пугающий оборот. — Просто… потому что я стерплю любую боль..? — продолжила Алёна после недолгой, тяжёлой паузы, в течение которой её взгляд, кажется, прожигал Женю насквозь. — Ты помогаешь сейчас, но ведь… ты сделаешь то же самое… да? — в её голосе сквозилa не только боль, но и какая-то исковерканная, извращённая надежда на повторение муки, словно боль была единственным знакомым и потому желанным чувством. Вопрос, от которого по коже Жени побежали ледяные мурашки, заставил её содрогнуться. — Все… видят это во мне… и… поэтому… поступают так? — Алёна бросила этот вопрос в пустоту, словно обращаясь к высшим силам, к самому мирозданию, обречённая не получить ответа. Женя инстинктивно отпрянула, сделав шаг назад от кровати, почувствовав нарастающую, почти осязаемую угрозу. — Уходи… — выдохнула Алёна, и в её голосе прозвучала не злоба, а настоящая, неподдельная агония, будто эти слова разрывали её изнутри. Красноволосая не двигалась, парализованная противоречиями, пытаясь осмыслить этот водоворот безумия и боли. — Или… я не смогу… говорить с тобой больше… — каждая фраза далась Алёне с нечеловеческим усилием. Её черты исказились гримасой страдания, и даже в полумраке было видно, как она буквально разрывается на части. — Почему..? — последняя попытка Жени, отчаянный шёпот, брошенный в надвигающуюся бурю. — Потому что… я убьюсь… если доверюсь тебе… а ты… предашь… — слова прозвучали с леденящей душу простотой и ясностью, будто высеченные на камне. Они резали тишину, как лезвие, оставляя после себя кровавый след. Блондинка потянулась к очередной бутылке и начала пить — долго, жадно, безостановочно, словно пыталась превратить свою кровь в чистый спирт, сжечь себя изнутри, стереть в прах. — Тебе будет тяжелее, если ты будешь держать это в себе, делая вид, будто справишься сама... — снова попыталась вставить своё нравоучение Женя, но её голос прозвучал слабо и неубедительно на фоне этого акта самоуничтожения. — До этого же как-то справлялась… — пробормотала Алёна, наконец отрываясь от горлышка. Но это была не уверенность. Это была жалкая, треснутая маска, за которой скрывалась абсолютная, всепоглощающая беспомощность. Женя почувствовала едва уловимое смягчение в атмосфере, крошечную брешь в этой стене отчаяния. Она сделала осторожный шаг вперёд, одновременно держа путь к отступлению на заметке. Алёна хмыкнула — коротким, горьким, забитым слезами и алкоголем звуком, грубо протёрла лицо, размазывая по щекам чёрные потоки туши, и снова приникла к бутылке, как к единственному источнику жизни в этом мире, полном боли. — Если ты продолжишь пить… завтра можно и не встать… — слова прозвучали тихо, без упрёка, обволакивая тревожной заботой, словно тонкая пелена тумана над пропастью. В них не было колкости, лишь тяжёлое, холодное предчувствие беды. — После такого придётся ещё мини-бар открыть.. — горькая, сдавленная усмешка вырвалась из груди Алёны вместе с попыткой сглотнуть ком в горле. Она оторвалась от горлышка бутылки, и в её голосе зловеще звенела не шутка, а горькая, пьяная правда. В этом полумраке, пропитанном слезами и парами алкоголя, в это верилось абсолютно. — Я не хочу стать причиной твоей смерти. — голос Жени дрогнул, её пальцы судорожно сжали грубую ткань толстовки. Она и представить не могла, переступая порог этого номера, что окажется свидетелем такого тотального саморазрушения. Мысль о том, что её присутствие может стать последней каплей, заставляла кровь стынуть в жилах. — Да, я же пойду резать вены этим разбитым стеклом. — Алёна криво усмехнулась, и эта улыбка была похожа на гримасу сумасшедшего клоуна — жуткую и неестественную. Она снова прильнула к бутылке, но зеленоглазой было не до смеха. Воздух сгущался, наполняясь привкусом надвигающейся трагедии. — Не заставляй меня оставаться здесь, чтобы проследить. — твёрдо, почти жёстко прозвучало в тишине. Мысль о свободе меркла перед лицом возможной вины. Знать, что ты стал причиной чужого конца… это было бы непростительно. Это рана, которая никогда не затянулась бы. Алёна отлипла от бутылки, и на её заплаканном лице расцвела странная, пьяная улыбка, полная безумия и тоски. — Остаться? Ты же боишься меня, малыш… — она медленно, словно хищница, оценивающе окинула Женю взглядом, заметив её робкие шаги к выходу. Её глаза, блестящие в полумраке, видели каждый страх, каждую трепетную мысль. — Да кто тебя знает… может, у тебя кукуха поедет… с этим… всем, — попыталась парировать Женя, но её слова прозвучали слабо и неубедительно, потерявшись в густой атмосфере номера. — Когда я лезла к тебе, будучи пьяна… ты… — Алёна сделала театральную паузу, наслаждаясь смущением, читающимся на чужом лице. — Так не разговаривала… — она закончила фразу шёпотом, и вдруг сама смутилась, отвернувшись, словно пойманная на чём-то постыдном. — Как тебе удаётся продолжать язвить, даже будучи в таком состоянии? — в голосе красноволосой звучало искреннее недоумение, смешанное с усталой досадой. — Нужно же было… составлять ей… хоть какую-то конкуренцию, — голос блондинки внезапно сорвался, снова став хриплым и надломленным, унося её в пучину тяжёлых воспоминаний. Она снова погрузилась в свой ад. — Run, or I'll eat.. [Беги, или я съем…] — прошептала она, почти неслышно, и снова потянулась к бутылке, как к единственному спасению. — Я тебя не боюсь... тем более в таком состоянии. — заявила Женя, внезапно ощутив прилив странной уверенности. Она сделала шаг вперёд, затем ещё один, сокращая дистанцию, бросая вызов. Её тень накрыла сгорбленную фигуру Алёны. — Да..? — Алёна медленно убрала бутылку ото рта. Её движение было обманчиво плавным. Блондинка потянулась к руке Жени, пытаясь схватить её. Та резко отдёрнула ладонь, прежде чем она успела коснуться. — Ммм… — этот звук, полный притворного разочарования, был хуже любого упрёка. В нём сквозило понимание: даже сейчас, в её самом беспомощном состоянии, Женя боится простого прикосновения. От этой мысли стало тошнотворно горько. Алёна снова потянулась к бутылке дрожащими руками. Но на этот раз Женя была быстрее. Она перехватила её запястье, уверенно прижав его к проспиртованному покрывалу. Пальцы кареглазой слабо дрогнули в её захвате. Мутный, затуманенный взгляд медленно поднялся на неё. Напряжение в воздухе загустело, стало осязаемым, как электричество перед грозой. Их взгляды встретились в полумраке — мутный, пьяный, полный животной ярости и кристально-ясный, зелёный, полный решимости. И вдруг губы Алёны дрогнули, сложившись в странную, почти нежную улыбку. Она словно не ожидала такой прыти. — Я тебя порчу, Жень… — прошептала она, и в её голосе звучало странное наслаждение, а в глубине мутных глаз вспыхнула та самая, уже знакомая искорка. Она потянулась другой рукой, коснулась шеи красноволосой и мягко, но неумолимо притянула её к себе. Их губы встретились. Это был пьяный, горько-сладкий поцелуй, пропахший слезами, текилой и отчаянием. Губы Алёны были обжигающе горячими и влажными, они двигались с настойчивой, почти отчаянной нежностью, словно пытались найти в этом контакте спасение, доказательство того, что она ещё жива, что она ещё может чувствовать что-то, кроме боли. Женя замерла на мгновение, парализованная внезапностью, но затем её тело расслабилось, поддаваясь этому странному, неправильному утешению. Она ответила на поцелуй, всё ещё сжимая в своей руке чужое запястье, чувствуя под пальцами бешеный, неровный пульс. Это был поцелуй-исповедь, поцелуй-просьба о пощаде, поцелуй-признание во всём том ужасе, что творился у неё внутри. Спустя несколько секунд, которые показались вечностью, Женя отстранилась, разрывая контакт. Её губы горели. — Как горько… блять… — она скривилась, инстинктивно проводя языком по губам, пытаясь стереть вкус чужой тоски и алкоголя, и потянулась к рукаву толстовки. — А если бы не было, ты бы продолжила? — в голосе Алёны снова зазвенела знакомая язвительность, но где-то глубоко в глазах таился настоящий, незащищённый вопрос. В её пьяной вселенной, видимо, уже существовала целая реальность, где они были вместе. Женя промолчала, отводя взгляд, всё ещё пытаясь переварить случившееся, сделать вид, что не слышит, что это просто ещё один штрих к безумию вечера. — Чeeeeерт… опять этот алкоголь…. — Алёна заныла, как капризный ребёнок, лишённый сладкого. Она беспомощно повесила голову, и в этой наигранной обиде сквозила такая искренняя досада, будто у неё и правда был реальный шанс. В её искажённом восприятии молчание, видимо, и вправду было знаком согласия. — Теперь… ты просто обязана сказать, кто она… — Женя попыталась вернуть разговор в хоть какие-то рамки, снова нащупать почву под ногами, свалив всё на необходимость, на попытку помочь. — За это поцелуешь ещё раз? — глаза блондинки снова хищно блеснули, она щурилась, и, казалось, будь у неё хвост, он бы сейчас бешено вилял от предвкушения. — Я тебе сейчас эту бутылку об голову разобью, — огрызнулась Женя, понимая, что любой её ответ будет использован против неё, превращён в очередную пьяную игру. — Если умирать, то только от твоих рук.. — драматично вздохнула Алёна, продолжая свой опасный флирт, наслаждаясь каждой секундой этой странной близости. Зеленоглазая промолчала, впиваясь в неё взглядом, в котором читалось: «Это серьёзно. Мне правда важно». Алёна снова сникла, с театральным стоном повалившись на спину, как на мягкую, гостеприимную пустоту. — У меня остались силы только на шёпот… жаль — ты тааак… далеко… — она бормотала себе под нос, изображая великое пьяное разочарование. — Так нравится издеваться надо мной? — не выдержала Женя, её нервы были натянуты до предела. — Ты мило бесишься, знаешь… словно щеночек... — блондинка тихо хихикала, уставившись в потолок, видимо, рисуя в воображении забавные картинки. — Если кто и щенок сейчас, то это ты. Требуешь близости как косточки, а я выбираю — кинуть тебе её или нет, — парировала зеленоглазая, уже уставшая от этой словесной дуэли. — Погладишь меня? — Алёна поёрзала по кровати, как котёнок, жаждущий ласки, её движения были размягчены алкоголем и внезапной, почти детской потребностью в нежности. — Усыплю, если ты продолжишь тявкать не по делу, — закончила Женя, с горьким чувством, что проигрывает эту битву, всё глубже увязая в паутине чужого безумия. — Поспим вместе? — и снова эта бредовая, откровенная фраза, которая уже начинала звучать как нечто само собой разумеющееся. Красноволосая уже собралась развернуться и уйти, поняв тщетность своих попыток, как вдруг… — Знаешь, она бывало спала со мной… — интонация Алёны переменилась. Голос снова стал глухим, тяжёлым, вернувшись к той самой, неизбывной боли. — Скучаю по тому времени… — она закончила на полушёпоте, словно боясь произнести это вслух. — Вы… были вместе? — сердце зеленоглазой ёкнуло, вопрос прозвучал как выдох, полный тревожного ожидания. — Жили… — пробормотала блондинка, беспомощно ворочаясь в пьяном бреду. — В смысле… встречались? — тишина в номере стала густой, давящей. Алёна лишь хрипло хмыкнула в ответ. — С матерью..? — до Жени вдруг дошла вся абсурдность её предположения, и она тихо, нервно рассмеялась, чувствуя, как с плеч сваливается тяжёлый груз. — Богиня бесчувствия ревнует… мои чары поглотили её… ох… — Алёна снова разыгрывала драматическую сцену, раскинувшись на кровати. — Ты так рыдала… из-за… мамы..? — Женя наконец осознала весь ужас ситуации. Груз, обрушившийся на неё, оказался тяжелее, чем она могла представить. Не предательство возлюбленной, не криминальные разборки, а простая, всепоглощающая человеческая боль. Боль от потери. Кареглазая затихла. Её тело обмякло, она замерла в одной позе, снова уходя в себя, в свои чёрные, бездонные воспоминания. — Вы не общаетесь..? — робко, уже жалея о вопросе, спросила Женя. В ответ со стороны кровати донёсся тихий, сдавленный всхлип. Потом ещё один. Алёна пыталась сдержаться, но слёзы текли по её щекам, оставляя блестящие дорожки на грязной от слёз и алкоголя коже. Она пыталась вытереть их рубашкой, поджимая под себя ноги, выставляя между ними невидимый барьер. Красноволосая осторожно положила ладонь на её согнутую в колене ногу, зная, как та реагирует на прикосновения в опьянении. Кожа под её пальцами была горячей. — Она умерла… се..годня дата… — выдавила Алёна сквозь слёзы, уткнувшись лицом в рукав рубашки, и снова разразилась беззвучными, отчаянными рыданиями, от которых сжималось сердце. — Прости… — прошептала Женя, и внутри у неё всё перевернулось от стыда и жалости. Она гладила блондинку по коленке, но понимала, что эти жалкие утешения ничего не значат перед лицом такой потери. Она вспомнила её слова: «Я убьюсь… если доверюсь тебе… а ты… предашь…». Предать сейчас эту искалеченную, плачущую девушку, оставить её одну с её горем, даже ради собственной свободы, ради родителей… это чувствовалось как предательство самой себя, своих основ. Но ответ, та самая правда, была где-то здесь, совсем близко. — Можешь ли ты гарантировать мне честность ответа… за поцелуй? — слова сорвались с её губ прежде, чем она успела обдумать их. Она не горела желанием снова погружаться в этот пьяный омут, но цена информации была слишком высока. Она должна была понять. Почему Алена выбрала именно их? Почему она их не убила? Какова была конечная цель? — Смотря куда.. — Алёна фыркнула сквозь слёзы, полу-смех, полу-рыдание. Очень оригинально. Вести переговоры с этим созданием было всё равно что пытаться договориться с ураганом. — Это важно… — Женя попыталась вложить в голос всю возможную серьёзность. — Ну… можешь попробовать… — пробормотала Алёна, и в её позе снова появилось то самое игривое напряжение, словно проблемы с матерью мгновенно испарились, уступив место новому флирту. — В тебе… море алкоголя… — поморщилась Женя, всё ещё ощущая на губах горький привкус. — Я могу конфету замять.. — глаза Алёны оживились. — Но она в тумбочке… — она драматично указала рукой в сторону прикроватной тумбы, снова превращаясь в Пьеро из своего личного трагифарса. Женя, подчиняясь абсурдности момента, двинулась к указанному месту. Тумба была массивной, из тёмного дерева. Она потянула на себя ручку ящика. Тот открылся с тихим скрипом, обнажив своё содержимое. Внутри царил лёгкий хаос: несколько одиноких леденцов в ярких обёртках лежали рядом с какими-то мелкими безделушками и смятыми деньгами. Воздух оттуда пахнул пылью и сладковатой парфюмерией. Женя порылась среди этого, её пальцы наткнулись на шуршащую пачку. Она вытащила её — леденцы. — Какой вкус?.. — спросила она, вглядываясь в разноцветные обёртки в полумгле. — Вкус.. нашей любви.. — Алёна заерзала на кровати, словно кошка, и её голос снова погрузился в пьяный, мечтательный бред. — Клубника, — ответила Женя себе под нос, выбирая ярко-розовый леденец. Почему? Потому что вишня была её любимой, а связывать этот горько-сладкий позор с самым дорогим вкусом не хотелось. Клубника… она любила клубнику.. она была проще, не так жалко будет забыть. Она развернула хрустящую обёртку, бросив её обратно в ящик тумбочки. Фантик лег бессмысленным пятном на тёмное дерево. Шагнув к кровати, она попыталась поймать мутный, блуждающий где-то в потолке взгляд Алёны. — А-а… — бессмысленно протянула та, увидев конфету. Она приоткрыла рот, как птенец, ожидая, что ей положат долгожданную «косточку» прямо в клюв. Женя, соблюдая безопасную дистанцию на случай внезапной атаки, метким движением закинула леденец. Тот приземлился на язык, и Алёна сомкнула губы, с наслаждением прижав сладость к нёбу. — Может… сначала вопрос… потом уже..? — попыталась выторговать себе отсрочку Женя, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Naaah.. [Не-а…] — это было протяжное, пьяное, но совершенно однозначное отрицание. — Ползи сюдаа… — снова заныла Алёна, растягивая слова, как капризный ребёнок. В её голосе сквозилa не просто игра, а какая-то тёмная, властная нота, приказ, замаскированный под мольбу. — Я не буду… — упёрлась Женя, но её голос дрогнул. Она оценивала риски: приблизиться — значит снова оказаться в зоне досягаемости этих дрожащих рук, этого пьяного, непредсказуемого рта. — Я усну… и ты не узнаешь правду… так жаль… ох… жаль… — Алёна закатила глаза, мастерски изображая угасание, играя на её самом большом желании. Манипуляция была настолько грубой, настолько очевидной, но… сработала. Женя выдохнула так, будто это был её последний вздох. В голове пронеслись проклятия в адрес Алёны, её пьяного гения, её извращённой игры. А нужно ли это? Стоит ли правда таких жертв? Но любопытство, смешанное с каким-то тёмным, запретным влечением, оказалось сильнее. Решение было принято: быстрый, формальный поцелуй — и отскок. Она же пьяная, ничего не успеет. Она положила мешающий фантик на тумбу, прекратив бессмысленно мять его в пальцах. Алёна просто лежала и ждала, её взгляд скользил по Жене, как турель, не всегда успевая сфокусироваться. Красноволосая неловко, почти по-воровски, уперлась коленом в край матраса. Пружины тихо заскрипели. Она уже тысячу раз передумала. Лицо блондинки в этот миг было странно спокойным, без привычной язвительной усмешки — лишь тень усталости и детской обиды в уголках губ. Возможно, алкоголь и слёзы окончательно добили её. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Женя поползла вперёд, занимая пространство над лежащей фигурой. Угрозы не исходило никакой, лишь давящее, густое напряжение, наполняющее комнату, как тяжёлый наркотик. Когда вообще поцелуи стали в наших отношениях нормой? — промелькнула у неё безумная мысль. Только на эту ночь. Только на эту пьяную, безумную ночь. Сократив расстояние между их лицами до сантиметров, она замерла. Дыхание спёрло, тело отказывалось повиноваться. Она добровольно рыла себе эту яму. — Почему клубника?.. — вдруг, совершенно невпопад, прошептала Алёна. Её глаза, мутные и расплывчатые, пытались сфокусироваться на Жене. Не удостоив этот вопрос ответом, зеленоглазая резко сократила оставшуюся дистанцию, желая покончить с этим как можно быстрее. — Теперь.. ты сверху.. как я докатилась до этого?.. — снова язвительная ремарка, в самый неподходящий момент. Их губы встретились. Сначала это было лишь быстрое, формальное прикосновение, попытка выполнить условия договора. Но Алёна ответила мгновенно. Её губы приоткрылись, и тёплый, влажный язык, с ярким вкусом клубники, скользнул по её губам, приглашая войти, требуя большего. Женя попыталась отстраниться, застигнутая врасплох этой настойчивостью, но было поздно. Язык Алёны проник в её рот, уверенно и властно, отдавая свой растаявший леденец. Поцелуй стал глубоким, влажным, пьяняще-сладким. Он был полон той самой страсти и отчаяния, что витали в воздухе всю ночь. Зеленоглазая почувствовала, как слабеют руки, а в животе горячей волной растекается тепло. Она ответила на поцелуй, её собственный язык встретился с чужим сплетаясь в этом странном, горько-сладком танце. Руки её вцепились в покрывало по бокам от чужого тела для опоры. Мир сузился до вкуса клубники, тепла губ и бешеного стука сердца в ушах. Она с силой оторвалась, разрывая поцелуй, её грудь тяжело вздымалась. Губы были влажными, растерзанными, пылающими. — Вопрос… — выдохнула она, её голос дрожал, проглатывая слова. — Ответь честно… Она собиралась с духом, чтобы задать его, чтобы наконец узнать правду, ради которой пошла на всё это безумие. Но только она успела открыть рот, блондинка внезапно двинулась. Её рука схватила чужую толстовку у горла, сминая ткань, и с силой притянула обратно к себе. Их губы снова столкнулись — уже не по договорённости, а по воле Алёны. На этот раз в её поцелуе не было ни капли игры. Он был жадным, требовательным, почти яростным. Губы Алёны двигались с отчаянием обречённого, её язык снова вошёл в чужой рот, без спроса, без разрешения, забирая обратно то, что осталось от конфеты, как нечто принадлежащее ей по праву. Она вкладывала в этот поцелуй всю свою боль, всю ярость, всю невысказанную тоску, всё то, для чего не находила слов. Она словно пыталась выпить из неё жизнь, забыться, раствориться. Одна её рука всё ещё сжимала ткань на её груди, а другая упёрлась в матрас, приподнимая её тело, чтобы быть ближе. Женя, ошеломлённая, попыталась сопротивляться, оттолкнуть её, но её захлестнула волна этого странного, болезненного влечения. Она поддалась этому эмоциональному моменту, впиваясь пальцами в одеяло. Её затянуло с такой силой, словно Алёна была зыбучими песками, а Женя — невнимательным путником, который, зная об опасности пустыни, всё же безрассудно ступал на подозрительную почву, игнорируя тревожные знаки. Или же судьба свела её с этим состоянием по чистой случайности — в обстоятельствах, где выбора не оставалось. Так она пыталась себя успокоить, цепляясь за чужие губы, погружаясь всё глубже и глубже в эту бездну, не думая о последствиях. Это был поцелуй-битва, поцелуй-наказание, поцелуй-последнее причастие. Наконец, силы оставили Алёну. Её хватка ослабла, тело обмякло, и она откинулась на подушки, тяжело дыша. Женя резко отпрянула, отползая по кровати, как ошпаренная. Её губы горели, распухли, на них остался смешанный вкус — горький и сладкий. Идеальная метафора их отношений. — Т-ты… — у Жени перехватило дыхание. Она была в ярости, в смятении, в полнейшем, абсолютном шоке от произошедшего. Лицо окрасилось румянцем. Светловолосая просто лежала и дышала, с довольной, пьяной ухмылкой на лице. Она провела кончиком языка по своей верхней губе, демонстрируя забранный назад леденец. — Ты просто забрала… а он вкусный… — её оправдание прозвучало слабо и неубедительно. Женя уже не верила ни единому слову. Она с силой оттолкнула её за плечо, не давая возможности для новых действий, и сползла с кровати. Ноги едва держали её, тело дрожало мелкой дрожью, но она сделала вид, что абсолютно спокойна и всё под контролем. Хотя прекрасно понимала — это была ложь. Всё, что происходило здесь, уже давно вышло из-под любого контроля.