Неожиданный исход

Неизвестные ощущения всё ещё пылали под кожей Жени, словно угли, раздуваемые ветром противоречий. Страх, отвращение, но и это странное, предательское тепло, разлитое по телу прикосновениями Алёны, её пьяными признаниями. Они смешивались в коктейль, от которого кружилась голова сильнее, чем от любого алкоголя. Но сейчас не время. Мысли должны быть кристально ясными, холодными, как сталь. Телефон. Спасение. Саша. Последний шанс вырваться из этого роскошного ада, из-под власти этой девушки, чьи слова «убью» и «люблю» висели в воздухе с одинаковой, пугающей убедительностью. Откуда у Саши взялся телефон? Какими путями, какой ценой? Женя гнала эти мысли прочь. У людей такого уровня — в особняках с бассейнами, говорящих на беглом английском, с невидимой, но ощутимой сетью охраны — не бывает ничего «просто так». Каждая вещь здесь была либо трофеем, либо инструментом контроля. Она вырвалась на ночной воздух террасы, подальше от людского гула вечеринки, от слепящих огней. Здесь было тише, прохладнее, пахло экзотическими цветами и хлоркой бассейна. Словно запоздалое убежище. Нужно место, где меньше глаз.Где можно укрыться хоть на минуту. Она метнулась вдоль шезлонгов, к тёмному углу сада, подальше от освещенных дорожек. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди, смешиваясь со звуком шагов по плитке — её собственных или преследующих? Позади, сквозь музыку, донесся окрик. Мужской голос. Резкий. Женя замерла на долю секунды, инстинктивно поворачивая голову, но потом резко вцепилась взглядом в телефон. Не оглядывайся! Не поддавайся! Ловушка! Пальцы, дрожащие от адреналина и холода ночи, скользили по влажному стеклу. Английский интерфейс расплывался перед глазами. Экстренный вызов… Где? Паника сжимала горло. Наконец, знакомые цифры: 9… 1… 1. «Точно, у них же нет 112», — пронеслось в голове с горькой иронией над собственной растерянностью. От этой мысли руки задрожали ещё сильнее. Звонок пошёл. Мелодия ожидания — тонкая, назойливая ниточка надежды в кромешной тьме. Бежать? Пока соединяют? Решение созревало мгновенно. Да! Нужно двигаться! И в этот миг — удар. Не болезненный, не калечащий. Расчетливый. Мощный толчок в плечо, направленный не на боль, а на смещение центра тяжести, на лишение опоры. Сила, знающая своё дело. Женя, вся сосредоточенная на звенящем в ушах ожидании ответа оператора, на дрожащем в руках устройстве, не успела сгруппироваться. Равновесие было потеряно в мгновение ока. Она инстинктивно вскинула руки, пытаясь ухватиться за воздух, заскользила по мокрой плитке у кромки воды. И мир перевернулся. Первое ощущение — не холод. Шок. Абсолютный, оглушающий. Как будто тело ударили раскаленной кочергой, а потом мгновенно окунули в лёд. Воздух вырвался из лёгких клокочущим пузырем. Вода — не лава, нет. Она была как жидкий мрак, внезапный и безжалостный, обволакивающий, проникающий в каждую пору, под каждую складку дорогой, теперь безнадежно испорченной одежды. Оксфорды налились свинцом, потянув ко дну. Шёлк рубашки, шерсть жилета, тонкая ткань брюк — всё мгновенно впитало ледяную влагу, превратившись в тяжелый, ледяной саван. Она не упала, она провалилась. В беззвучный, давящий мир. Уши заложило. Глаза, широко открытые от ужаса, жгло хлоркой. Нос захлебнулся. Горьковатый привкус бассейна заполз в рот. На миг сознание помутилось — абсолютная дезориентация. Это земля? Небо? Я умираю? Инстинкт выживания сработал раньше мысли. Тело выгнулось, ноги судорожно заработали, руки рванули вверх, к мутному свету фонарей, просвечивающему сквозь толщу воды. Она вынырнула, отчаянно глотая воздух, кашляя, выплевывая воду. Глаза, залитые влагой и слезами паники, тут же нашли виновника. Охранник. Тот самый. Бесстрастное лицо в тени, маска без эмоций. Высокий, плотный, в тёмной униформе, сливающейся с ночью. Он стоял у края бассейна, наблюдая. Его жест был не злобным, а… функциональным. Как устранение помехи. Как отключение сигнализации. В груди Жени вспыхнула ярость — крошечное, жгучее пламя, едва заметное на фоне всепоглощающего холода и страха. Телефон! Мысль ударила, как ток. Она оглянулась на мутную гладь, где только что исчезла последняя надежда. Тёмное пятно на светлом дне. Глубина была приличной. Не раздумывая, Женя вдохнула полной грудью и нырнула. Холод сдавил виски. Вода давила на барабанные перепонки. Она метнулась вниз, к тёмному прямоугольнику на дне. Пальцы нащупали гладкое стекло, металлический корпус. Схватила. Оттолкнулась от дна. Вынырнула у противоположного бортика, хватаясь за него одной рукой, другой сжимая драгоценный, но безжизненный гаджет. Экран был чёрным, непроницаемым. Она судорожно тыкала в кнопку включения, в экран, трясла его. Ничего. Только мутные блики от воды на чёрном стекле. Чудо не случилось. Надежда утонула окончательно. Отчаяние, холодное и липкое, поползло по позвоночнику. И тогда раздался голос. Тот самый. Хрипловатый, сгущенный алкоголем, но полный неподдельной, дикой ярости. — Твою мать! Ты что творишь?! Алёна. Она стояла на краю бассейна, чуть поодаль от охранника. Видимо, хватило пьяной настойчивости, чтобы пойти на поиски задержавшейся Жени. Её лицо было искажено гневом, но под ним читалась растерянность, усталость, а где-то в глубине мутных глаз — капля чего-то, похожего на испуг. За неё? Или из-за неё? Платье слегка помято, волосы выбились из идеальной укладки. Она шагнула к бортику, её взгляд скользнул по Жене, бултыхающейся в воде, по её промокшей до нитки, элегантной одежде, ставшей пародией на саму себя. Женя инстинктивно зажала телефон за спиной, но тут же поняла бессмысленность жеста. Он сдох. С облегчением, смешанным с новым страхом, она разжала пальцы. Маленький чёрный прямоугольник бесшумно скользнул в тёмную глубину, исчезнув без следа. Теперь оставалось только лицемерие. Женя подняла на Алёну округленные от холода и шока глаза, пытаясь изобразить чистый испуг без тени вины. Тело начало бить крупной, неконтролируемой дрожью. Холод проникал до костей. — Зачем ты бросил её в бассейн?! — прошипела Алёна, поворачиваясь к охраннику. Её голос дрожал от неконтролируемых эмоций. — Ты уволен! Понял? Охранник лишь слегка сжал губы. Его взгляд, брошенный на Алёну, был красноречивее слов: холодное презрение, смешанное с укором. «Я тебе помог, дура пьяная. Неизвестно, что бы она натворила с этим звонком». Но Алёна не видела. Она была в своем алкогольном тумане, где главное — это Женя, мокрая и дрожащая у бортика. Она отпихнула охранника с дороги с силой, которой не ожидала от такой хрупкой, казалось бы, фигуры. — Пошёл вон! — крикнула она ему вдогонку, уже не глядя, полностью сосредоточившись на Жене. Она опустилась на колени у самого края, протянув руку над водой. — Вылезай! Дай руку! Я помогу! В этом жесте, в этом хрипловатом голосе не было ни злобы, ни подозрительности. Была тревога. Искренняя, почти детская. Жгучее желание помочь, исправить. И что-то ещё… Надежда? На то, что Женя примет эту руку? На то, что этот инцидент не разрушит хрупкое… что? Перемирие? Иллюзию? Женя смотрела на протянутую руку, на лицо Алёны, искаженное беспокойством. Противоречия рвали её изнутри. Она не знает. Ничего не подозревает. Сейчас.Этим нужно воспользоваться. Это шанс. Последний? Единственный? Она медленно подплыла. Вода холодила, сковывая движения. Глаза их встретились. В глазах Алёны — муть, но за ней — настоящий, неистовый огонек переживания. Женя подняла свою ледяную руку и вложила её в теплую, тоже слегка дрожащую ладонь Алёны. Пальцы той сомкнулись вокруг её запястья с удивительной, почти болезненной силой. Цепко. Как будто боялась, что Женя выскользнет снова. Второй рукой Женя уперлась в мокрый кафель бортика. — Раз, два! — хрипло скомандовала Алёна, напрягаясь всем телом. Рывок. Женя, тяжелая от воды, вывалилась из бассейна на плитку, едва не сбив с ног Алёну, которая едва удержала равновесие, пошатнувшись. Они оказались рядом, на коленях на холодной плитке. Женя сидела, задыхаясь, вода ручьями стекала с неё, образуя темную лужу. Холод стал абсолютным, пронизывающим. Каждый мускул дрожал мелкой, неудержимой дрожью. Одежда — рубашка, жилет, брюки — прилипла к телу, обрисовывая каждый изгиб, становясь вторым ледяным панцирем. Она машинально пыталась оттянуть мокрый шелк от кожи, от груди, но это приносило лишь секундное облегчение. Алёна, всё ещё на коленях рядом, смотрела на неё растерянно, почти испуганно. Её пьяный мозг явно не мог обработать масштаб бедствия. Она протянула руку, коснувшись боковой линии Жениной талии, где мокрая ткань жилетки плотно облегала изгиб. — Боже… — прошептала она, и в её голосе было что-то хрупкое, почти сломленное. — Ты вся… мокрая. Совсем. Её пальцы, теплые и неуверенные, скользнули по мокрому рукаву красноволосой, как бы пытаясь стереть воду, согреть. Прикосновение вызвало новый вибрационный всплеск по коже — смесь отвращения и невольной реакции на это внезапное, пьяное участие. Алёна подняла глаза. Взгляд блуждал, пытаясь найти решение. Она оглянулась вокруг, словно ища ответ в ночном саду, в огнях особняка, в далеком смехе гостей. Её рука так и осталась лежать на Женином предплечье, источник парадоксального тепла в ледяном кошмаре.

***

Саша ворвалась обратно в помещение, ее дыхание сбивалось от адреналина и страха. — Что с ней? Вы поможете ей? Как мы можем ей помочь? — слова вырывались прерывисто, пока она приседала рядом с Тасей, пытаясь поймать её мутный взгляд. Тася медленно приходила в себя, её веки дрожали, лицо было цвета мокрого асфальта. Рядом стояла Горе — и в её обычно насмешливых или уверенных глазах теперь читалась рассеянность. Казалось, ледяной душ реальности на мгновение смыл с неё алкогольную пелену, обнажив уязвимость. Она сжимала кулаки, впиваясь взглядом в подругу на полу. Врач, закончив измерять давление манжетой, окинул Сашу оценивающим взглядом. Его движения были точными, уверенными, а русский акцент придавал словам грубоватую прямоту. — Всё не так катастрофично, — проговорил он, убирая стетоскоп. — Просто перебрала, организм бунтует. Ей нужен покой. Где-нибудь тихо, без этой толкучки и света. Чтобы прийти в себя. Его взгляд, спокойный и всепонимающий, встретился с Сашиным. В нем читалась усталость, но и твердая уверенность профессионала, видавшего подобное не раз. Голубоглазая инстинктивно метнула взгляд на охранника, того самого, что привел их сюда. Тот уже доставал рацию. — Узнаю..— буркнул он в ответ на её немой вопрос и отошёл, приглушенно говоря в микрофон. Минуты ожидания тянулись как смола. Тася слабо застонала, попыталась приподняться на локте и тут же схватилась за голову, сдавленно кряхтя. Саша потянулась к ней, но врач резко одернул: — Покой и тишина! Сейчас ей только хуже сделаете. Охранник вернулся, кивнув: — Верхний этаж. Есть подходящие комнаты. Отнесём. Младшая приоткрыла глаза, её взгляд был стеклянным и невидящим. Она откашлялась, звук был хриплым и болезненным, и снова схватилась за виски. Прежде чем Саша успела что-то промолвить, врач жестом остановил её. Охранник, аккуратно, как хрупкую вазу, подхватил Тасю на руки. Она безвольно обвисла, её голова упала ему на плечо. Они двинулись к лифту, врач шёл рядом, придерживая капельницу, которую успел поставить. Саша наконец смогла перевести дух и взглянуть на Горе. Та стояла, прижавшись спиной к холодной стене бара, будто это единственная опора во вселенной. Ноги её подкашивались. — Идём, — твердо сказала Саша, подходя и решительно беря её под локоть. — Мы должны быть рядом с ней. Горе кивнула, с трудом оттолкнувшись от стены. Её шаги были неуверенными, пьяная качка сменилась на дрожь истощения и стресса. Саша чувствовала, как всё тепло уходит из тела подруги, как она цепляется за неё, как за якорь.Лифт мягко довёз их до четвёртого этажа. Двери открылись, открыв взгляду длинный, залитый приглушенным светом коридор в стиле лофт. Грубоватые бетонные стены контрастировали с дорогими ковровыми дорожками и современными светильниками. По обе стороны тянулись массивные деревянные двери. Охранник, неся Тасю, уверенно повел их к одной из них в глубине. Врач открыл дверь. Внутри Сашу на мгновение сразила роскошь. Это был не просто номер, а настоящий пентхаус. Они вошли в просторную гостиную. Пол: Тёмный, почти чёрный, лакированный паркет, уложенный «ёлочкой», блестящий и холодный под ногами.Стены: Белоснежные, украшенные парой абстрактных полотен в тонких чёрных рамах. Мебель: Низкий стеклянный кофейный столик, абажур. Но их внимание сразу привлекла широкая кровать с роскошным изголовьям из мягкой темно-синей ткани, стоящая чуть в стороне. Рядом — две тумбочки из чёрного дерева с хромированными ручками. Напротив кровати стоял туалетный столик с огромным овальным зеркалом в позолоченной раме. На нем аккуратно лежали хрустальные флаконы духов, серебряная щетка для волос. Дверь в ванную была приоткрыта, и Саша мельком увидела: Огромную ванну из белого оникса, почти в центре комнаты.Двойную раковину на мраморной столешнице с золотыми смесителями. Стеклянную душевую кабину с хромированными ручками. Стены и пол, выложенные крупной плиткой под белый мрамор с золотистыми прожилками. Пушистые, безупречно белые полотенца на подогреваемой рейке. Ещё был балкон. Широкие раздвижные стеклянные двери вели на просторный балкон с низким ограждением. Охранник бережно уложил девушку на кровать. Она слабо застонала, её тело выглядело безжизненным. Врач немедленно приступил к осмотру: снова проверил пульс на шее, посветил маленьким фонариком в глаза, оценивая реакцию зрачков, приложил ладонь ко лбу. Он говорил что-то тихо охраннику, указывая на аптечку. Саша, доведя шатающуюся Горе до кресла в углу, бросилась к кровати. — С ней точно будет всё хорошо? — голос блондинки дрожал, в нём смешались страх, вина и бессилие. — Что ей дали? Это просто алкоголь? Она такая... бледная... На лице Таси вдруг исказилась гримаса крайнего дискомфорта. Прежде чем Саша поняла что происходит, врач резко скомандовал: — В туалет, быстро! Охранник, действуя на рефлексах, мгновенно подхватил Тасю снова на руки и почти побежал в ванную комнату. Саша, застыв на мгновение, рванула следом. В просторной ванной, у унитаза, Тася, опершись руками о холодный фаянс, мучительно рвала. Казавшийся ранее суровым охранник, стоя на коленях сзади, удивительно нежно собрал её волосы в пучок, удерживая их от лица. Его движения были такими профессиональными, абсолютно лишенными брезгливости. — Что нам сделать? Чем помочь? — бормотала Саша, обращаясь к врачу, который наблюдал, опершись о дверной косяк. Она чувствовала себя совершенно бесполезной. Врач вздохнул. — На самом деле, самое страшное позади. Ей нужно одно: время и покой. Ваша задача сейчас — контролировать её состояние. Следить, чтобы спала только на боку. Это критично. Чтобы рвотные массы не попали в дыхательные пути, если снова вырвет. Следить за дыханием — ровное, не прерывистое. Если ей станет хуже, если дыхание станет хрипящим или прервется, если кожа станет синюшной — сразу зовите. Я оставлю вам тонометр и термометр. — Он указал на небольшую сумку, которую охранник принес из коридора. — Вы уверены, что вам стоит уходить? — в глазах Саши читалась паника. Она чувствовала груз неподъемной ответственности. — А вдруг... — Вы справитесь, — его голос был спокойным, но твёрдым. — Главное — положение на боку и дыхание. Она вырубится от усталости. Если уснёт на спине — переверните. Если начнёт задыхаться или посинеет — немедленно ко мне. Охранник знает, где меня найти. — Он кивнул на мужчину у двери. Эти инструкции не вселяли в Сашу уверенности. Она оглянулась на Горе. Та медленно, как в замедленной съемке, сползала по стене, пытаясь добраться до девушки. Её глаза были полуприкрыты, губы подрагивали. Когда до неё оставался шаг, кареглазая пошатнулась. Саша успела подхватить беднягу, не дав упасть. — С тобой всё в порядке? — она отвела каргелазую чуть назад, чтобы посмотреть ей в лицо. — Ты меня слышишь? — Мгм... — был невнятный ответ. Горе тут же навалилась всем телом на Сашу, обвив её шею руками, как утопающая. Её вес потянул вниз, голова упала на плечо. Блондинка обхватила её за талию, чувствуя, как та дрожит мелкой дрожью — от холода, стресса или остатков алкоголя. — Может, оставите нам хоть какую-то аптечку? На всякий случай? — снова обратилась Саша к врачу. — Вам нужна только вода, чтобы отпаивать, и приборы для контроля. Тонометр, градусник. Вот. — Он достал из сумки электронный тонометр и бесконтактный инфракрасный термометр. — Этим пользоваться просто. — Положил их на ближайшую тумбочку. — Подождите! — затараторила Саша, изо всех сил удерживая Горе, которая превратилась в тёплую, сонную гирю на её плече. — Я... я не уверена, как мерить пульс правильно! Если вдруг понадобится... Врач с легкой усмешкой подошел ближе. — Смотрите, могу показать... — Он неожиданно, чуть грубовато, потрепал Горе по затылку. — Эй, проснись на секунду. Горе резко вскинула голову. В её мутных глазах вспыхнула такая яростная неприязнь, что казалось, сейчас из неё вырвется поток самого отборного мата. Но она лишь злобно хмыкнула и попыталась отвернуться, зарыться лицом обратно в Сашино плечо. — Лиз, пожалуйста, секундочку... — тихо попросила Саша, слегка отстраняя её, поглаживая по спине. Её взгляд умолял о сотрудничестве. Горе закатила глаза, нахмурилась, но с театральным вздохом слегка запрокинула голову, обнажив бледную шею. Врач взял Сашину руку за запястье. — Вот так, — он сложил её пальцы — указательный, средний и безымянный — и приложил подушечками к боковой поверхности шеи Горе, чуть ниже угла челюсти, рядом с кадыком. — Сонная артерия. Ищите пульсацию. Саша сосредоточилась. Сквозь тонкую кожу она действительно ощутила ритмичные, учащенные удары под пальцами. Сильные, настойчивые. — Считаете удары за 15 секунд. Умножаете на 4. Норма — от 60 до 90. Выше — тахикардия, ниже — брадикардия. У нее сейчас повышен, но в пределах нормы для состояния, — пояснил врач, отпуская Сашину руку. — Давление мерить этим — просто. Надел манжету, нажал кнопку. Температура — навёл на лоб, нажал. Всё. Как только он отступил, Горе с облегчением уронила голову обратно на Сашино плечо, издав недовольное хмыканье. В этот момент из ванной вышла Тася. Она шла, тяжело опираясь на руку охранника, но уже на своих ногах. Лицо было по-прежнему серым, но в глазах появилась искорка осознанности. — Блять... я больше никогда... в жизни... не буду пить... — прохрипела она, едва переставляя ноги. Врача это заставило коротко рассмеяться — сухим, профессиональным смехом. Саше же было не смешно. Врач подошел к кровати, куда охранник помог Тасе опуститься. Он протянул ей открытую бутылку воды. — Вот, пей. Маленькими глотками. Тася жадно схватила бутылку дрожащими руками, сделала несколько глотков, поперхнулась, закашлялась, потом снова пила. Она расстегнула неудобный жакет, сбросила его на пол и повалилась на спину на роскошное покрывало. — Как тебя зовут? — спросил врач, присаживаясь на краешек кровати. Тася повернула к нему голову. В ее усталом взгляде читалось: «Ты серьёзно сейчас?». — Я помню... своё имя.. — процедила она хрипло. — Тася... — Отлично, — кивнул врач. — Вам нужно спать. Но только на боку. На спине нельзя. Понимаете? — Он похлопал её по плечу, указывая перевернуться. Тася с неохотой, кряхтя, повернулась на бок, подтянув колени к животу. — И нужно следить за дыханием. Ровное, глубокое. Понятно? — Он перевёл взгляд на Сашу. — Вроде... да, — ответила блондинка, не отрывая глаз от измученного лица подруги. Страх за неё все еще сжимал горло. — Мне нужно идти, — сказал мужчина, направляясь к двери. — Там ещё дела... Он позовет, если что случится, — врач кивнул в сторону охранника, который, к удивлению Саши, не ушёл, а занял привычную позицию у двери в коридор, приняв стойку «смирно», руки за спиной. Сам врач направился к выходу. — Спокойной ночи. Не паникуйте зря. Дверь закрылась за ним. В роскошной тишине пентхауса стало невыносимо гулко. — Так... ладно... — прошептала Саша, ощущая, как груз ответственности давит на плечи тяжелее свинца. Нервы звенели как натянутые струны. Она положила руку на спину Горе, все ещё прилипшей к ней. — Может, тебе в туалет? Или хотя бы попить? Молчание. Только тяжелое, сонное дыхание в её шею. Саша осторожно сделала шаг в сторону ванной комнаты. Горе неохотно оторвалась, громко выдохнула, пробормотала что-то невнятное вроде «ну зачем...» и, цепляясь за голубоглазую, словно плюшевый мишка, заковыляла следом. Девушка довела её до туалета, включила свет, закрыла дверь. Сама тем временем быстро помыла руки в раковине из белого оникса, почувствовав на мгновение освежающую прохладу воды. Смахнула капли, сделала пару глотков воды из крана. Подошла к Тасе, бережно сняла с неё ботинки. Тело младшей было расслабленным во сне, дыхание ровным, хоть и поверхностным. Горе всё не выходила. — Всё в порядке? — громче спросила Саша, прислушиваясь. — Лиз? Тишина. Потом — звук смыва, щелчок защёлки. Дверь медленно открылась. Кареглазая вышла, выглядевшая ещё более разбитой, и сразу же, как магнитом, притянулась к рядом стоящей Саше, обвив руками. Саша повела её к двойной раковине. Подцепив за талию, она слегка отклонила вялое тело назад, чтобы та не упала вперёд. Одной рукой открыла кран, настроила воду — тёплую, почти горячую. Взяла небольшое мыло в форме ракушки, пахнущее сандалом и ванилью. Она взяла свободную руку девушки. Кожа была прохладной, а пальцы безвольными. Намылила свои ладони, создав густую пену, и обхватила ими кисть Горе. Начала мыть. Сначала тыльную сторону, нежными круговыми движениями, массируя костяшки пальцев. Потом перевернула руку, уделяя внимание ладони, линиям жизни и судьбы, которые теперь казались такими хрупкими. Мыльная пена скользила, тёплая и бархатистая. Она продвигалась вверх, к локтю, её движения были одновременно практичными и бесконечно бережными. Горе вздрогнула от тепла. Её тело, висевшее на Саше, напряглось на секунду, но потом расслабилось. Дыхание стало чуть глубже, чуть ровнее. Саша чувствовала это тепло на своей коже, запах мыла смешивался с едва уловимым ароматом девушки и алкоголя. Внутри что-то сжалось — комок тревоги, стыда за сегодняшний вечер, и... чего-то ещё. Чего-то теплого и колючего одновременно, что заставляло сердце биться чаще, а ноги слегка подкашиваться. Но терять контроль было нельзя. Когда руки стали чистыми, Саша ополоснула их тёплой водой, смывая пену. Затем взяла белоснежное, пушистое полотенце с подогреваемой рейки и так же тщательно, промакивающими движениями, вытерла. Кожа под полотенцем стала розовее из за тепла. Блондинка довела Горе до кровати. Тася уже спала на боку, глубоким, тяжелым сном. Саша усадила её на край. В свете прикроватной лампы та выглядела невероятно бедной и беззащитной. Лицо, обычно острое и уверенное, было размягчено усталостью, тени под глазами казались синяками. Саша встала перед ней. — Давай, — тихо сказала она, касаясь тонкого шёлкового жилета. Спать в такой красоте казалось кощунством. Потом Саша наклонилась, чтобы снять оксфорды. Её пальцы скользнули по щиколотке Горе, почувствовали тонкую кость. Когда обувь была снята, Саша помогла кареглазой прилечь рядом с Тасей, на широкой кровати. Горе мгновенно утонула в подушках, её блондинистые волосы растрепались по тёмному покрывалу, как всплеск чернил. Блондинка окинула взглядом охранника у двери. Тот смотрел в пространство, лицо было непроницаемо. — Видимо, будем спать все вместе... — с досадой пробормотала Саша, понимая, что оставить этих двоих одних — смерти подобно. Она оглядела комнату ещё раз — этот островок роскоши в море хаоса. Подошла к раздвижным дверям, вышла на балкон. Ночной воздух обнял её прохладой, смывая на мгновение тяжесть комнаты. Лёгкий ветерок шевелил волосы. Вид захватывал дух: холмы, окутанные бархатной тьмой, мерцали редкими огоньками далеких домов. Внизу, как в другом мире, горели гирлянды баров, доносился приглушенный гул музыки и смеха. Люди двигались, обнимались, поднимали бокалы — жили своей свободной, беспечной жизнью. Саша прислонилась к холодному металлу ограждения. Эта красота, это ощущение простора... и невыносимое чувство клетки. Они здесь, в этом шикарном особняке, но они — пленники. Без права выйти за ворота комплекса, позвонить маме просто так, встретиться с друзьями, выложить в инстаграм фото с этого балкона. Где Женя? Добралась ли? Успела ли позвонить? Мысли о подруге, о их отчаянном плане, о Алёне, о враче, о том, как бесцельно утекает её молодость в этой золотой тюрьме, пронзали голову острыми осколками. Она стояла, впитывая вид свободы, который был так близок и так недостижим. Комар тонко запел у уха. Саша вздрогнула и, с последним взглядом на огни вдалеке, зашла обратно, плотно закрыв раздвижную дверь. Снимая жилет, она подошла к кровати. Приглушенный свет лампы на тумбочке рисовал мягкие тени. Голубоглазая присела на край, спиной к изголовью, подтянув колени. Окинула взглядом комнату с этой точки — огромную, роскошную, пустынную. Охранник у двери был немым напоминанием об их реальном положении. Стараясь не смотреть на него, она перевела взгляд на спящих. Тася лежала неподвижно, на боку, как и велел врач. Её дыхание было неглубоким, но ровным. Лицо все ещё бледное, но уже не мертвенно-серое. А Горе... Горе распласталась рядом, но не лежала смирно. Она ворочалась в полудреме, бормоча что-то несвязное, её ноги запутались в покрывале. Светлые пряди волос прилипли ко лбу, щеке, лезли в полуоткрытый рот. Саша невольно улыбнулась. Она осторожно наклонилась, тёплыми пальцами убрала непокорные прядки с лица, заправив их за ухо. Кожа под пальцами была горячей, влажной от сна. Кареглазая, видимо, ощутив это прикосновение, двинулась к его источнику. Она придвинулась ближе к Саше, как котёнок к теплу. Её рука бесцельно потянулась и легла на бедро. Потом она уткнулась лбом в складки на рубашке, и глубоко, с облегчением, вздохнула. Её дыхание выровнялось, тело обмякло. Она выглядела в этот момент невероятно, пронзительно милой и беззащитной. Хрупкой. Рубашка задралась, открыв тонкую полоску живота, изгиб талии. Белые волосы рассыпались по подушке и Сашиной руке, как экзотические лианы. Её губы, были теперь мягко приоткрыты. Зрелище было одновременно трогательным и... опасным. Внутри снова забилось то странное, тёплое и тревожное чувство. Но заснуть она не могла. Мысли о Жене гвоздями сидели в голове. Каждую минуту она ждала, что дверь распахнется, что войдут охранники, что всё кончено. Мысли о побеге, о риске, о возможном провале смешивались с тревогой за Тасю, с усталостью, с нелепостью их положения. Она сидела, прислонившись головой к прохладной стене, одной рукой машинально поглаживая спину Горе, чувствуя под ладонью тонкую ткань и тепло тела. Чужие волосы обвивали её одежду, как шёлковые нити какой-то странной, запутанной судьбы. Она смотрела в потолок, слушала ровное дыхание двух подруг, тихий гул ночи за стеклом, и ждала. Рассвета? Помощи? Или беды? Она не знала. Знать могла только одно: терять бдительность сейчас — смерти подобно. Даже среди этой немыслимой роскоши, под мягким светом дорогой лампы, с теплом подруги на своем теле, она чувствовала ледяное дыхание опасности где-то совсем рядом. И этот контраст — нежность и страх, роскошь и несвобода, тепло и лёд — был почти невыносим.

***

Плитка террасы сменилась холодным мрамором холла. Каждый шаг Жени в промокших насквозь оксфордах отзывался гулким, неприличным звуком, словно издевательским маршем её унижения. Она оставляла за собой мокрую дорожку — тёмные, бесформенные пятна на идеально отполированной поверхности. В лифте, куда её буквально втолкнула Алёна, под ногами быстро собралась лужа. Красноволосая съежилась, пытаясь вобрать в себя всю эту воду, стать невидимой. Люди в роскошных нарядах оглядывались с брезгливым недоумением или откровенным презрением. Особенно один — мужчина в смокинге, явно перебравший, стоявший с ними в тесной кабине. Его заплывшие глаза скользнули по её мокрой, облепшей фигуре, по луже, и губы растянулись в пьяной ухмылке. — Decided to take a swim but forgot to take your clothes off? [Решила искупаться, но забыла снять одежду?] — хрипло процедил он, сопровождая слова неуклюжими жестами, изображающими пловца в костюме. Его смех, громкий и натужный, резал слух. Женя почувствовала, как жар стыда заливает лицо, несмотря на ледяную дрожь во всем теле. Она опустила взгляд, впиваясь в мокрые носки своих оксфордов. — Shut up. [Заткнись.] Голос Алёны прозвучал не громко, но с такой ледяной, металлической резкостью, что смех мужчины оборвался на полуслове. Женя не видела её лица, но ощутила это — внезапное, гнетущее напряжение, сгустившееся в лифте как ядовитый газ. Воздух стал густым, тяжелым для дыхания. Она почувствовала, как взгляд Алёны, пристальный и не мигающий, впивается в мужчину. Молчание длилось всего несколько секунд, но показалось вечностью. Мужчина съёжился, уткнувшись взглядом в блестящую стенку лифта, его плечи напряглись. Он с позором выскочил на втором этаже, едва лифт открылся. Двери закрылись. Они остались одни. Тишина, заполнявшая кабину до четвёртого этажа, была громче любого разговора. Она вибрировала невысказанными вопросами, страхами, странной связью, возникшей между мокрой пленницей и её пьяной, непредсказуемой тюремщицей. Женя чувствовала жар, исходящий от Алёны, её неровное, сдавленное дыхание. Каждый этаж отмечался мягким «дзинь», удлиняя эту мучительную тишину. Двери открылись на четвёртом. В холле стоял охранник — другой, не тот, что у бассейна. Его взгляд скользнул по мокрой Жене, но задержался на Алёне. Та что-то резко сказала ему, жестом указывая на первую попавшуюся дверь по коридору. Охранник кивнул, его лицо осталось непроницаемым. Алёна толкнула дверь, втянув Женю за собой в полумрак роскошной спальни, и тут же щелкнула защёлкой. Женя плохо слышала отрывки разговора за дверью — низкий голос охранника и резкие, пьяные реплики Алёны. Но суть была ясна: охрана снаружи, они заперты. Женя замерла на пороге, пораженная. Даже в её промокшем, жалком состоянии роскошь комнаты ударила по сознанию. Высокие потолки, огромная кровать с белоснежным бельем, дорогие ткани, приглушенный свет бра, картины в тяжелых рамах. Она никогда не видела ничего подобного. Это был мир из глянцевых журналов, мир, где она чувствовала себя чужим, мокрым пятном. Осторожно, стараясь не оставить лужу на ковре с замысловатым узором, она проскользнула к видневшейся двери ванной. Мрамор под её босыми, ледяными ногами был холодным, но чистым. Она толкнула дверь. Ванная комната ослепила белизной и блеском хрома. Огромная душевая кабина с дождевой лейкой, просторная ванна, зеркало во всю стену, умывальник с позолоченными кранами. Стеклянные полки ломились от флаконов. И белоснежные, пушистые полотенца, сложенные стопкой — символ недостижимого комфорта и сухости. Женя прислонилась к косяку, глотая воздух. Её сердце бешено колотилось не только от холода. Шаги Алёны за спиной, она повесила пиджак. — Чего стоишь? Замёрзнешь окончательно, — её голос прозвучал ближе, чем ожидалось. Пьяная, но с настойчивой ноткой. Прежде чем Женя успела отреагировать, Алёна оказалась рядом. Её руки легли на Женины плечи, мягко, но неотвратимо развернув и прижав спиной к прохладной поверхности раковины. Близость была ошеломляющей. От Алёны пахло дорогим вином, смешанным с остатками сладких, дурманящих духов — аромат, который уже въелся в сознание, который она, знала, будет преследовать её и после. Блондинка не смотрела ей в глаза; её внимание было приковано к мокрому жилету. Тёплые, чуть неуверенные пальцы нашли первую пуговицу. Женя замерла. Паралич был не только от страха. Что-то глубокое, иррациональное, пугающее само по себе, сковывало волю. Слабость? Смирение? Или… невольное подчинение этой хаотичной силе, которую излучала Алёна? Она подняла глаза, ища ответ в мутных, стеклянных глазах блондинки, пойманных в отражении зеркала. Что там? Алкогольный туман? Игра? Или… искреннее, пусть и искаженное, намерение? Пуговица жилета расстегнулась с тихим щелчком. Ещё одна. Холодный шёлк рубашки под ним тут же прилип к коже ледяным поцелуем. Откинув жилет, пальцы Алёны скользнули выше, к пуговицам рубашки. Они коснулись обнаженной кожи у ключицы — жар на ледяном фоне. Женя дернулась, как от удара током. — П-п-подожди! — вырвалось у неё, голос сорвался на хрип. Она судорожно схватила Алёнину руку, отводя её от пуговиц, одновременно пытаясь вывернуться из ловушки между раковиной и телом блондинки. — Я… я сама! Алёна отпрянула с поразительной для её состояния быстротой. Её лицо выразило искреннее, почти детское удивление. Она молча посмотрела на Женю, её взгляд скользнул по её мокрой фигуре, дрожащим рукам, и без слов, она развернулась и вышла из ванной, притворив дверь не до конца. Красноволосая прислонилась к раковине, пытаясь перевести дыхание. Руки дрожали так, что расстегнуть следующую пуговицу на рубашке стало подвигом. Она намеренно тянула время, каждое движение было медленным, продуманным. Мысли путались. Остаться раздетой наедине с этой девушкой в этом замкнутом пространстве? Мысль вызывала приступ паники, от которой по спине бежали мурашки. Она была в ловушке. С этой девушкой, которая, судя по всему, испытывала к ней какое-то нездоровое, опасное влечение. Симпатия? Нет, это было безумием! Какой симпатии ждать от человека, который украл её из жизни, раздавил будущее, чьи угрозы ещё звенели в ушах? Признания в любви? Пьяный бред, игра в кошки-мышки. Но Алёна была пьяна сейчас. И это делало её абсолютно непредсказуемой. Женя метнула взгляд на дверь. Запереться? Но дверь не имела замка изнутри. И Алёна могла вернуться в любой момент… Дверь приоткрылась. Блондинка стояла на пороге. Без верха. На ней был только короткий, облегающий чёрный топ, открывающий плоский живот, и юбка. Женя невольно бросила взгляд на её фигуру, на линию ключиц, на талию — и тут же, сгорая от стыда и смущения, отвела глаза в пол. В голове пронеслась дикая, шокирующая мысль: «Боже, неужели она…?» Она зажмурилась, пытаясь прогнать этот абсурд. Алёна не обращала внимания на её смущение. Она протянула что-то белое и шелковистое. — Держи. Переоденься в это, — пробормотала она, и её рука легла на дверь, прикрывая её за собой, словно давая Жене уединение. В руках у Жени оказалась рубашка Алёны. Белая, дорогая, шелковистая на ощупь, даже не мокрая. Тепло внезапно прилило к щекам. Она… она просто отдала свою рубашку? Пожертвовала своим комфортом ради неё? Это так не вяжется с образом жестокой похитительницы. Кто она на самом деле? Алкогольное альтер эго? Или эта забота — лишь новая грань её непредсказуемости. Женя не знала, но инстинкт самосохранения заставил её действовать. Она толкнула дверь душевой кабины и шагнула под струи воды. Тепло. Оно обрушилось на неё, как благословение, как спасение. Горячие струи смывали ледяной ужас бассейна, хлорку, пот и страх. Они лились по голове, плечам, спине, растекаясь благодатным жаром по закоченевшим мышцам. Тело оживало, дрожь постепенно сменялась глубокой, почти болезненной дрожью расслабления. Она стояла, закрыв глаза, подставляя воду самым холодным участкам кожи, чувствуя, как лёд внутри медленно, предательски тает. Потом мыло, шампунь с чужим, незнакомым, но приятным цветочным ароматом. Она смывала с себя этот кошмарный вечер, зная, что главная угроза ждёт за дверью. — Блять, бельё… — вырвалось у неё шёпотом, когда она намыливалась. Промокшее насквозь бельё было последним унижением. — Вот бельё... Алёна стояла на пороге ванной комнаты, положив на полку — простое хлопковое бельё чёрного цвета. У Жени сердце едва не выпрыгнуло из груди. Она инстинктивно прикрылась руками, хотя пар скрывал большую часть тела. Алёна махнула рукой с пьяной небрежностью, положила бельё на полку у зеркала и вышла, на этот раз притворив дверь плотнее. Красноволосая стояла под водой, пытаясь унять бешеный стук сердца. С каких пор она такая… внимательная? Уважающая границы Чувство тревоги, смешанное с нелепой благодарностью, не отпускало. Она быстро вытерлась, натянула сухое бельё — невероятное облегчение! — и затем рубашку Алёны. Шёлк был нежным и прохладным на её разгоряченной после душа коже, пахнул чужими духами. Она застегнула её доверху, чувствуя себя одновременно защищенной и уязвимой в этой чужой одежде. Выходить не хотелось. Она медленно вытерла волосы большим полотенцем, глядя на своё отражение в зеркале — бледное лицо, огромные глаза, мокрые красные пряди. Чужеродная в этой роскоши. Стук в дверь. Не дожидаясь ответа, Алёна вошла. Она успела переодеться. На ней была новая рубашка — короткая, из чёрного шёлка, расстегнутая на пару пуговиц, открывающая ключицы. Её взгляд скользнул по Жене, с ног до головы, и задержался на фигуре, скрытой и подчеркнутой одновременно белым шелком её же рубашки. — О-о-о… — протянула Алёна, и в её голосе прозвучало неподдельное, пьяное одобрение. — Тебе… неплохо... — Она сделала шаг ближе, её глаза изучали Женю с новой, заинтересованной интенсивностью. Взгляд поднялся к лицу, к мокрым волосам, и она вдруг оживилась. — О! Хочешь, я высушу тебе волосы? Предложение было настолько неожиданным, домашним, что Женя буквально зависла. Она смотрела на Алёну, на протянутый фен, пытаясь понять подвох. В её пьяных глазах читалось лишь ожидание и какая-то детская готовность услужить. — Ну… — начала Женя неуверенно, чувствуя, как подкашиваются ноги под этим взглядом. — Ты можешь… если хочешь… — Cool! — Алёна, казалось, только этого и ждала. Она вставила вилку в розетку у раковины, щелчком включила фен. Тёплый воздух ударил Жене в лицо. — Turn around. [Повернись.] Женя, владевшая английским в совершенстве, послушно повернулась спиной. Тёплая струя воздуха обрушилась на затылок, а затем Алёнины пальцы — неожиданно нежные, осторожные — впутались в её мокрые яркие пряди. Она начала сушить. Движения были не профессиональными, но удивительно терпеливыми. Пальцы то раздвигали пряди, пропуская тепло, то слегка массировали кожу головы, то бережно расправляли волосы. Тепло фена и тепло её рук, лёгкие прикосновения к шее, к вискам — всё это создавало странное, гипнотическое ощущение. Женя стояла, закрыв глаза, погружаясь в этот сенсорный поток. Страх отступал, сменяясь оцепенением и какой-то опасной расслабленностью. Это было… приятно. Слишком приятно. Она чувствовала близость Алёны за спиной, её дыхание, лёгкое покачивание её тела. Аромат её духов смешивался с запахом шампуня и горячего воздуха. Когда основная влага ушла, и волосы стали просто влажными, Блондинка выключила фен. Тишина после гудения показалась оглушительной. Алёна не отошла сразу. Её пальцы ещё секунду перебирали прядь волос у Жениного плеча. — У тебя красивые волосы... — прошептала она, и голос её звучал приглушенно, почти задумчиво. — Ты знала? Вопрос, прозвучавший с такой неожиданной мягкостью, заставил Женю вздрогнуть. Она открыла глаза, встретив в зеркале свой собственный растерянный взгляд и отражение Алёны за спиной. Смущение залило лицо жаром. Она быстро отвела взгляд, нервно поправила воротник рубашки. — Спасибо, но… — пробормотала она, пытаясь вырваться из этого странного момента, и быстро выскользнула из ванной обратно в спальню. Она оглядела комнату — огромную кровать, мягкий ковер, приглушенный свет. Алёна вышла следом, поставив фен на место. Она наблюдала, как Женя нерешительно стоит посреди комнаты. — Мы что… – девушка сделала паузу, собирая волю. Повернулась к Алёне. Глаза выдавали весь спектр ужаса. — Мы что, будем здесь спать? В одной… в этой кровати? – Голос дрожал, срываясь на высокой ноте. Алёна, поправляя отворот на чёрной шёлковой рубашке, подняла на неё взгляд. В её глазах мелькнуло что-то – не раздражение, а испытующее любопытство, смешанное с игривой провокацией. — А что? – спросила она, нарочито невинно, делая маленький шаг вперёд. — Тебе что-то не нравится? Фраза прозвучала как шелест ножа по коже. Как скрытая угроза. Женя инстинктивно отпрянула, спина наткнулась на край высокого матраса. Все мышцы напряглись до предела. — Да нет, мне… я… – она забормотала, опускаясь на край кровати, как на эшафот. — Просто… не ожидала такого.... гостеприимства... — Я вот, например, – Алёна сделала ещё один шаг к кровати, голос стал тише, интимнее, но с металлической ноткой, — Не против поспать с тобой... – Она легко взобралась на матрас, не на колени, а сразу на четвереньки, как пантера на охоте. Мутные глаза загорелись знакомым, опасным огоньком. Женя, сидя на самом краю, инстинктивно отползала глубже, спасаясь бегством. Алёна не спешила. Она двигалась плавно, неотвратимо, сокращая дистанцию сантиметр за сантиметром. Пружины матраса тихо скрипнули под её весом. – Ты заставляешь меня что-то чувствовать… – её шепот был горячим, обжигающе близким, когда между ними осталось менее полуметра. – Что-то… странное. Непривычное. Женя прижалась спиной к прохладному дереву, пути к отступлению отрезаны. Алёна протянула руку. Поскольку на красноволосой не было ничего, кроме рубашки и белья, барьер был эфемерен. Тёплые, уверенные пальцы легко скользнули под шелковистую ткань, коснувшись обнажённой кожи живота чуть ниже пупка. Женя тихо вздохнула – не только от неожиданности, но и от волны жгучего тепла, немедленно разлившегося по низу живота, по бедрам, несмотря на недавний душ. Кожа под её пальцами вспыхнула, покрылась мурашками. Алёна провела ладонью вверх по линии рёбер – медленно, ощутимо, с исследующей властностью. Каждое движение пальцев было как разряд тока – смесь ужаса и предательского возбуждения, заставлявшая сердце бешено колотиться, а дыхание перехватывать. — П-подожди! А-Ал… – Женя попыталась вырваться, её руки нашли Алёнины плечи, пытаясь оттолкнуть с силой отчаяния. Но тело предательски слабело. В груди клубилось тяжелое, тёплое пятно, парализующее волю. Отталкиваясь, она потеряла равновесие и откинулась на подушки, оказавшись полулёжа, в ещё более уязвимой позе. — Оу, – Алёна нависла над ней, тенью в полумраке. На губах заиграла та самая хищная, знакомая ухмылка. — Ты уже ложишься? Удобно… – её рука, всё ещё под рубашкой, двинулась выше по спине Жени, к лопаткам. Пальцы не просто скользили – они вдавливались в кожу с ощутимым давлением, рисуя невидимые, властные линии, вызывая новый, неконтролируемый рой мурашек и дрожь по всему телу. Женя застонала тихо, глухо – звук вырвался помимо воли, от смеси шока и запретного чувства. Руки, лежащие на чужих плечах, тщетно сопротивлялись. Алёна не стала терять времени. Она наклонилась ниже, её губы нашли знакомую цель – чувствительную впадину у основания шеи. Горячее дыхание обожгло кожу. Красноволосая инстинктивно повернула голову, прижавшись щекой к плечу, пытаясь спрятаться. Но Алёна была неумолима. Её губы прикоснулись к пульсирующей точке под ухом, а затем...язык. Горячий, влажный, живой, он скользнул по дуге челюсти к мочке уха – медленно и властно. Тело выгнулось в немом крике. Волна огненного сладострастия, острой и всепоглощающей, смешалась с паникой. Она издала ещё один стон – короткий, сдавленный, стыдливо-сладостный. Руки, пытавшиеся отпихнуть, окончательно обессилели, пальцы лишь вцепились в шёлк Алёниной рубашки, сминая дорогую ткань. Разум кричал об опасности, но тело отчаянно откликалось на этот запретный, пьяный жар. Внутри всё сжалось и тут же расплавилось. — Стой… п-подожди… – её голос был хриплым, едва слышным, язык заплетался. – Пожалуйста… Ал… Чудом, Алёна услышала. Она медленно, с видимой неохотой оторвалась, приподнявшись над Женей. Её глаза, мутные, но сфокусированные, впивались в лицо девушки, ища причину отказа. Дыхание блондики было горячим и частым, пахло выдержанным вином. — От тебя… – Женя отчаянно искала слова, чувствуя себя глупо, как ребенок, лгущий про разбитую вазу. — Алкоголь… Я… я терпеть не могу этот запах. Он… душит. Режет горло. – Она сделала вид, что отшатнулась от дыхания Алёны. Алёна замерла. Её брови чуть приподнялись. Лицо смягчилось, а в глазах мелькнуло что-то похожее на пьяное раскаяние и понимание. — Ааа… – протянула она тихо, почти с нежностью. — Так вот в чем дело… Алкоголь… Всё из-за этого проклятого запаха… – Она покачала головой, выражение стало нарочито виноватым, детским. — Прости. Я не подумала. Совсем. Просто… прости... – Этот пьяный, нелепо сюсюкающий тон, эта преувеличенная любезность – всё это убеждало Женю: разум девушки всё еще плыл в алкогольном тумане. — Может… – Женя вложила в голос всю возможную усталость, искренность и даже каплю мольбы. — Может, просто поспим? Я… я еле стою. Правда. – Она позволила глазам стать стеклянными от изнеможения. Алёна смотрела на неё несколько секунд. Её лицо озарила пьяная, озорная улыбка, как у ребёнка, которому предложили игру. — Хорошо! – объявила она с внезапной бодростью и буквально скатилась с кровати. Она подпрыгнула к выключателю у лампы и щёлкнула им. Комната погрузилась в абсолютную, густую темноту, нарушаемую лишь слабыми полосами света от фонарей за балконной дверью. Женя напряглась, зрачки расширились, вглядываясь в чёрный бархат небытия. Темнота была врагом и союзником одновременно. — Бууу! – неожиданно крикнула Алёна где-то справа, заставив Женю вскрикнуть и подпрыгнуть на месте. Пьяный, довольный смешок прозвучал в темноте. — Ладно, ладно, шучу. Не пугайся. – Послышались шаги, шум сбрасываемого на пол покрывала. — Мы будем спать в одежде! Как самые отпетые хулиганы! – Абсурдность этого заявления, исходящего от неё, висела в воздухе. Женя, всё ещё пребывая в шоке, касалась кожи на шее, ощущая неприятную влагу, которая, несмотря на дискомфорт, пробуждала воспоминания. Послышался звук расстегивающейся молнии на юбке, шорох ткани. Алёна сбросила её. Женя, ориентируясь на смутные очертания в полосе света от балкона, слезла с кровати и помогла расправить сбитую простыню и лёгкое покрывало. Алёна забралась под одеяло, уютно устроившись. — Давай… – её голос в темноте прозвучал уже спокойнее, устало. Она похлопала ладонью по матрасу рядом с собой. — Места хватит. Женя медленно, с бесконечной осторожностью подошла к кровати и села на самый край. Мягкость матраса была почти болезненной после жёстких нар в их комнате. Он был не просто удобным – он был обволакивающим, упругим и нежным, как облако, принимающим форму тела, обещая забытье. Она опустилась на подушку – огромную, прохладную, из невесомого пуха. Физическое наслаждение от этого комфорта боролось с душевным смятением. Алёна потянула одеяло, накрывая её до шеи. Комната тонула в глубоком полумраке, лишь слабые прямоугольники света от фонарей за балконом рисовали призрачные очертания мебели. — Я, честно, очень хочу спать.. – пробормотала Алёна, поворачиваясь на бок, лицом к Жене. Дыхание её стало глубже, ровнее. – Спокойной… – голос оборвался. Женя лежала на спине, глядя в непроглядную черноту потолка. В голове, как в калейдоскопе, мелькали обрывки: глаза Саши, холод бассейна, ледяная дрожь, толчок охранника, мутные глаза Алёны над водой, её теплая рука, нежность при сушке волос… И тут она почувствовала движение. Алёна придвинулась ближе в темноте. Её рука скользнула под одеялом, нащупала чужие руки. Женя замерла, превратившись в камень. Алёна прижалась ещё ближе, её лоб уперся в плечо. Горячее дыхание, всё ещё несущее следы вина и духов, обжигало кожу. Через мгновение Алёна тихо засопела – ровно, глубоко, как усталый ребёнок. В полумраке, повернув голову, Женя смогла разглядеть смутные очертания её лица так близко: растрёпанные пряди волос на лбу, расслабленные, чуть приоткрытые губы, длинные ресницы на щеках. Все это делало её неузнаваемой. Уязвимой. Почти беззащитной. Спящий крольчонок вместо грозной хищницы. Сюрреалистичный образ, разбивающий все представления о реальности, но в то же время невероятно истинный в этой тихой, тёмной комнате. Женя не шевелилась. Боялась малейшим движением разбить этот хрупкий мираж, спугнуть призрачное перемирие. Боялась, что Алёна проснется. Или… не хотела, чтобы этот образ исчез. Где-то в глубине, под пластами страха, недоверия и гнева, что-то шевельнулось. Что-то маленькое, тёплое, предательское. Что-то, что начало таять не сегодня – не у бассейна и не под феном. Может, в тот первый миг, когда в пьяных глазах Алёны мелькнула не злоба, а растерянность? Или когда она назвала её просто «Алёна»? Это было крошечное семя непонимания себя самой. Осознания, что за жестокостью и угрозами скрывается что-то сложное, исковерканное, но... человеческое. Или это была лишь иллюзия, порожденная адреналиновым истощением и теплом постели? Женя не знала. Она лежала неподвижно, слушая ровное дыхание Алёны у своего плеча, чувствуя тепло её тела сквозь два тонких слоя шелка – чужой и свой. Постепенно, незаметно для самой себя, границы реальности расплылись. Усталость, стресс и это странное, незваное чувство замирения потянули её вниз, в беспокойный, но глубокий сон, где ледяной ужас наконец отступил, оставив лишь мутную рябь вопросов и ощущение, будто где-то глубоко внутри, в самой сердцевине страха, что-то твёрдое и холодное начало таять, превращаясь в тёмную, неведомую воду.