Неожиданный исход

Женя приготовила себе великолепный грейпфрутово-мангово-апельсиново-лимонный коктейль. Там же присутствовало немного алкоголя, капля белого рома, почти призрачная, лишь для того, чтобы фруктовый взрыв мягко осел на языке бархатной теплотой. Она залила всё в огромную тару из тяжёлого дутого стекла, где цитрусовая мякоть плавала крошечными солнцами. Добавила секретный ингредиент: несколько веточек тимьяна, который рос у неё на подоконнике в керамическом горшке песочного цвета, и тонко нарезанный ломтик имбиря, чтобы напиток не просто утолял жажду, а дышал, покалывал, пробуждал. Смешивала медленно, деревянной ложкой, почти ритуально, слушая, как лёд позвякивает о стекло, словно маленькие колокольчики. Всё было идеально. Она взяла самый красивый стакан, высокий, с едва уловимым винтажным рисунком по краю, напоминающим морскую пену. Перелила из графина, который оказался неожиданно тяжёлым для её тонких запястий; пришлось придерживать донышко ладонью, чувствуя, как холод пробирается к костям. Когда она бросила лёд, три крупных куба, прозрачных, будто замороженные слёзы хрусталя, жидкость дрогнула, качнулась через край и тонкой струйкой скользнула по стеклу вниз, на пальцы. Женя не обратила внимания. Слипшаяся сладость уже испарялась на коже, оставляя липкий, ароматный след. Было довольно жарко. Воздух стоял плотный, тягучий, как разогретый мёд. Солнце било сквозь огромные окна кухни, выбеливая столешницы и заставляя тени прятаться по углам. Этот напиток, его ледяная, колючая свежесть казались единственным спасением, противоядием от плавящегося мира. Она сделала небольшой глоток. Лёд мягко толкнулся в губы. Жидкость хлынула внутрь и горло перехватило от неожиданности. Это не было просто питьём. Это было узнаванием. Грейпфрут резанул горьковатой цедрой, манго обволокло плотной, солнечной сладостью, лимон полоснул по нёбу кислым, чистым лезвием, а апельсин собрал всё это в округлый, цельный аккорд. Имбирь тонко жалил язык, тимьян отдавал чуть дымным, почти хвойным шлейфом. Вкус упал в грудь, растёкся от рёбер к животу, и лицо Жени исказилось не от усилия, от чистого, оголённого удовольствия. Это было одно из тех редких мгновений, когда тело опережает разум и выдаёт эмоцию прежде, чем ты успеваешь её спрятать. Она зажмурилась. Аромат заполнил комнату: влажный, фруктовый, чуть пряный, с холодной нотой тающего льда. Казалось, даже шторы впитали его и теперь колыхались медленнее, смакуя. Она наслаждалась. Медленно, почти благоговейно, позволяя каждому глотку растворяться на языке. Но внутри уже зрело другое чувство, острое, нетерпеливое. Этим нужно поделиться. С тем человеком, для которого этот вкус станет не просто напитком, а продолжением их общего языка. Она взяла прохладный стакан, второй, такой же красивый, наполнила его до краёв и двинулась к выходу. Кухня осталась позади. Коридор встретил её тишиной и игрой света, разбитого о матовые плафоны бра. Женя прошла в гостевую комнату, ту, что выходила стеклянной стеной прямо к пляжу. Здесь воздух был другим: насыщенным солью, нагретым песком, цветущим олеандром. Комната озарилась солнцем, когда она ступила внутрь. Свет лился щедро, не скупясь, заливал собой всё: кремовые стены с лепниной, высокие потолки с деревянными балками, выбеленными до серебра. Пол был выложен крупной терракотовой плиткой, местами потрескавшейся, но оттого ещё более живой, тёплой под босыми ногами, помнящей сотни шагов. Мебель казалась одновременно невесомой и основательной. Сплетённые кресла из ротанга с льняными подушками цвета слоновой кости. Низкий столик из состаренного дерева, на котором стопкой лежали книги в потёртых переплётах: стихи, путеводители, сборник рецептов лимонадов. Рядом керамическая лампа в форме луковицы, излучавшая тёплый, медовый свет даже днём. Статуэтки: две танцующие женщины из бронзы, их руки сплелись в вечном, застывшем движении; гипсовая раковина с неровными краями, внутри которой пряталась окаменелая аммонит. Тонкие, почти прозрачные шторы из небелёного льна вздыхали на ветру, надувались парусами и опадали, открывая вид, от которого перехватывало дыхание. Снаружи был не просто пляж. Это была открытка, сошедшая с ума и ставшая явью. Море простиралось до самого горизонта, меняя цвет от бирюзового у берега до густой, чернильной синевы вдали. Волны набегали лениво, почти нехотя, оставляя на песке кружево пены, которое тут же впитывалось в горячий, бледный песок. Пальмы, высокие, стройные, с растрёпанными кронами, отбрасывали тени, похожие на чернильные кляксы. Где-то вдалеке, почти у самой воды, кто-то оставил плетёную корзину с персиками, и их розовые бока светились в лучах, как маленькие светильники. Воздух дрожал от зноя, но здесь, в комнате, ветер приносил прохладу, смешанную с запахом водорослей и йода. Женя лишь довольно хмыкнула этому зрелищу. Не гордо, скорее узнавая. Словно мир наконец настроил резкость и теперь показывал ей фильм, где она была не зрителем, а частью кадра. Она завернула за угол, где комнату обнимала выступающая терраса, и уселась в большое сплетённое кресло. Оно приняло её сразу, мягко, податливо, обхватило прутьями спину и бёдра. Ветер тут же нашёл её волосы, подхватил красные пряди, растрепал, перебирал их лениво, ласково. Теплота окутывала, та, что оседает на коже тонким слоем, проникает в поры, замедляет пульс. На зеленоглазой была светлая одежда. Льняные шорты цвета топлёного молока, сверху купальник кораллового оттенка, который при дневном свете казался почти оранжевым, как мякоть папайи. Полупрозрачная белая накидка из тончайшего хлопка, почти невесомая, лежала на плечах облаком, краями касалась предплечий, щекотала. Волосы, растрёпанные, но уложенные естественной, небрежной волной, ещё хранили память о морской воде: они чуть вились, потяжелевшие от соли, блестели на солнце медными и золотыми нитями. Она уже купалась сегодня. Кожа чуть покраснела на скулах и плечах, но загар ложился ровно, благодарно. Она откинула голову на спинку кресла, прикрыла глаза. Стакан покоился на животе, холодил ткань, и капли конденсата стекали по стеклу вниз, впитывались в накидку тёмными пятнами. Солнце пригревало, не жгло, задавало ритм, мелодию идеального дня, которая играла где-то на границе слуха: шум волн, крики чаек, шелест пальмовых листьев, похожий на шёпот. Она утонула в этом. В мыслях, которые текли медленно, вязко, как патока. О том, как им повезло оказаться здесь. О том, как мало надо для счастья, оказывается: всего лишь стеклянная комната, море у порога, правильный свет и нужный человек где-то рядом. Она почти задремала. Вдруг из-за угла вынырнула фигура. Женя вздрогнула так, словно её ударили током. Веки распахнулись, сердце пропустило удар, рука дёрнулась. Чудесный напиток взметнулся из стакана оранжевой волной, окатил грудь, живот, растёкся по накидке мгновенно, впитываясь в ткань и окрашивая её в стойкий, рыжевато-розовый цвет. Капли поползли по ключицам, по шее, ставляя влажные, холодные дорожки. Озорной кусок льда выскользнул из стакана, проехался по животу девушки, оставляя мокрый, ледяной след, скатился по бедру и с глухим стуком упал на терракотовую плитку, где и остался лежать, медленно тая. Виновница стояла в проходе, в полусвете, отбрасываемом колонной, и ухмылялась довольно, почти по-детски, словно так и планировала с самого начала. Свет падал на лицо девушки идеально, так, как умеет только южное солнце в пять часов вечера, когда тени становятся длинными, а воздух густым, золотистым. Оно выглядело чертовски, невыносимо красиво, словно оператор потратил часы, выстраивая этот ракурс, смешивая на палитре охру и умбру, чтобы добиться именно такого оттенка кожи. Волосы, цвета золота с вкраплениями выгоревших на солнце прядей, были аккуратно перевязаны сзади лёгкой прядью, небрежный, но выверенный узел. Укладка напоминала волны после моря: рассыпчатые, живые, пахнущие солью и ветром. Глаза, тёплые, карие, почти янтарные по краям, светились изнутри, в них плясали блики, отражая море и небо. На ней была одежда в голубовато-белой гамме: тонкая льняная накидка цвета утреннего неба, завязанная узлом на талии, и такие же светлые шорты. На шее и лице следы загара: более тёмный треугольник у ключиц, розоватые скулы, кончик носа, чуть тронутый солнцем. Она словно только что вернулась с пляжа, который начинался сразу за порогом, где песок ещё хранил отпечатки её босых ступней. Женя окинула её недовольным взглядом. Но в этом взгляде не было настоящей обиды. Была досада за кофту, которую теперь, скорее всего, не отстирать, за то, что придётся идти в душ, отмываться от липкой сладости. Но внутри, глубоко, уже разрасталось другое чувство, тёплое, текучее, узнающее. Она выставила руки в забавном, негодующем жесте: ладони раскрыты, пальцы растопырены, будто хотела сказать «ну ты чего?». Но чужой озорной настрой сломал эту хрупкую оборону мгновенно. Она забыла обо всём. О том, что накидка испорчена. О том, что напиток расплескан. О том, что нужно было что-то говорить, возмущаться, требовать компенсации. Всё это ушло, стекло вниз, как те капли по её животу. Осталась только эта девушка. Только её улыбка, её глаза, её присутствие, заполнившее комнату до краёв, вытеснившее воздух, свет, шум моря. Ничего, кроме неё, больше не имело значения. Совсем. — О боже, это я сделала? — Алёна театрально прижала ладони к щекам, изображая запоздалое раскаяние. В её манере речи всегда сквозила лёгкая, доброжелательная ирония, словно она вела диалог не только с собеседницей, но и с воображаемой камерой, снимающей их жизнь. Она приблизилась, бесшумно ступая по тёплой плитке, и согнулась, чтобы оказаться с Женей на одном уровне. Её взгляд скользнул по мокрой, испорченной накидке, по разводам на коже, и в нём не было и тени сожаления. Только любопытство. И гордость за свой внезапный, хулиганский поступок. Женя смотрела на неё, не отрываясь. Позволяла рассматривать себя, как витрину, как произведение искусства, случайно испачканное краской. Она видела на лице Алёны то же самое, что чувствовала сама. То же счастье, тот же восторг от этого дня, этого света, этого воздуха. Видеть своё отражённое счастье на лице другого человека — вот что было самым ценным, что у неё когда-либо было. Она вдруг осознала это с такой острой, почти болезненной ясностью, что перехватило горло. Жизнь, со всей её хаотичностью, болью, потерями, ошибками, привела её сюда, в этот момент. К этой девушке. В эту стеклянную комнату у моря. Хотелось вцепиться пальцами в её накидку, притянуть к себе, никогда не отпускать, зарыться лицом в её пахнущие солью волосы и поблагодарить. За всё. За то, что сейчас смотрит на неё с этим озорным, хулиганским блеском. Но слов не было. Они застряли где-то в груди, превратились в горячий, тягучий ком, который можно было выразить только взглядом. И она смотрела. Восхищённо. Полностью доверяя. Не требуя ничего взамен. — Позволь я слижу? — игриво бросила Алёна. Глазки её заблестели ярче, когда она опустилась ещё ниже, почти касаясь коленом пола. Её пальцы легли на край накидки, отодвинули влажную, полупрозрачную ткань, обнажая живот, где оранжевые разводы коктейля блестели на солнце, смешиваясь с каплями пота. Женя наконец сообразила, что задумала эта озорница. Её глаза округлились, стали огромными, как две маслины. Она тихо, растерянно рассмеялась, звук вышел сдавленным, почти беззвучным. Стакан в её руке дрогнул, когда Алёна приблизилась вплотную, и Женя машинально выставила ладонь вперёд, пытаясь защититься, создать барьер между собой и этим стремительно вторгающимся в личное пространство человеком. Но блондинка действовала наверняка. Она не стала прорывать оборону, она её растворила. Она коснулась губами уголка чужих губ. Мягко. Невесомо. Совсем коротко, лишь пробуя, обозначая присутствие. И Женя выдохнула. Спина её, напряжённая, готовая к обороне, опала в кресло, утонула в сплетённых прутьях. Рука, выставленная для защиты, безвольно опустилась на подлокотник. Она перестала держать оборону. Сдалась. Растворилась. После короткого, обжигающего поцелуя в губы Алёна склонилась к шее. Поцеловала медленно, смакуя, будто пробуя на вкус не кожу, а самую суть. Язык её, горячий, влажный, настойчивый, прошёлся по коже, где ещё блестела сладкая влага, собирая капли, смешивая их со вкусом соли и солнца. Мурашки взбежали по позвоночнику табуном, оставив после себя холодок и жар одновременно. — Ну ты что делаешь? — выдохнула красноволосая, и голос прозвучал хрипло, чуть сдавленно, сквозь невольную, расползающуюся по лицу улыбку. Она дрогнула, дёрнулась, но не отпрянула. Не было нужды. Капель на коже оставалось всё меньше, и каждая из них становилась драгоценной, только бы Алёна не останавливалась. Рука блондинки легла поверх жениной, сомкнулась на стакане. Легко, почти невесомо, качнула в сторону. Точное, выверенное движение, и новая, холодная волна коктейля окатила талию Жени, растеклась по животу, нырнула за пояс шорт. Холод обжёг кожу, смешался с недавним жаром от прикосновений. — Э-э-э! — возмущение вырвалось само собой, искреннее, почти детское. Женя уставилась на своё тело, теперь окончательно и бесповоротно мокрое, липкое, испорченное. Ещё секунду назад она была просто испачкана. Теперь вымазана, пропитана, словно искупалась в цитрусовом сиропе. Одобрения в её взгляде не было. Ни капли. Блондинка тем временем ловко, будто фокусник, выудила стакан из ослабевших пальцев Жени и небрежно, даже не глядя, поставила его на пол. Стекло звякнуло о плитку. Её лицо светилось хищным, победным торжеством. — Ты специально! — выдохнула красноволосая, но голос сорвался, потому что девушка уже перебралась к ней в кресло. Коленом упёрлась в край сиденья, руками по обе стороны от чужих бёдер, замыкая кольцо. Наклонилась, приблизила лицо к мокрой, блестящей коже на талии. Сначала поцелуй. Короткий, почти церемонный. Потом язык. Дразнящий, горячий, настойчивый. Он собирал сладкую влагу, скользил по солоноватой коже, оставляя после себя влажные, прохладные дорожки, которые тут же нагревались от дыхания. Ледяной напиток и горячее, обжигающее прикосновение смешивались на теле создавая разрывающую, невозможную сладость. Мурашки бежали снова и снова, табунами, косяками, заполняя каждую клетку. Карие глаза, блестящие, маслянистые, смотрели снизу вверх с таким откровенным, неприкрытым наслаждением, что перехватывало дыхание. — А могли бы просто попить... — выдавила она. Голос её смешно изменился, стал выше, тоньше, когда Алёна коснулась особенно чувствительного места под рёбрами. Женя изогнулась, щурясь от щекотного, сладкого напряжения, и пальцы её непроизвольно вцепились в чужие светлые волосы. Не отталкивая. Удерживая. Алёна продолжала слизывать остатки коктейля с такой жадностью, с такой ненасытной нежностью, будто это был самый изысканный десерт в её жизни, единственный, неповторимый, созданный только для неё. — Вкусно, — выдохнула она, отрываясь на секунду, и в голосе её звучало такое искреннее, детское счастье, что Женя залилась краской. Она прикрыла лицо свободной рукой, но сквозь пальцы всё равно смотрела, не могла отвести взгляд от этой картины. Алёна опускалась всё ниже. Целовала живот, дорожку влаги над шортами, выступающую косточку бедра. Медленно. Смакуя. И Женя не хотела, чтобы она останавливалась. Совсем. Никогда. Было тепло. Было приятно. Было правильно, несмотря на то, что на неё вылили её собственный, с любовью приготовленный напиток, напугали до чёртиков и теперь превращали в собственное блюдо. Когда кареглазая опустилась уже достаточно низко, она ловко, привычно уселась на колени, придвигая Женю к самому краю кресла. Её пальцы собственнически легли на край шорт, поглаживая ткань, дразня. — Я хочу ещё, — произнесла она. Не попросила. Констатировала. Голос её звучал низко, чуть хрипло, с той интонацией, от которой у Жени внутри всё сжималось в тугой, горячий узел. Она подняла взгляд снизу вверх, и в нём плескалось столько откровенного, нестыдливого желания, что Женя почувствовала, как краснеет даже кожа под купальником. Чужие пальцы скользнули под ляжки, мягко, но настойчиво раздвинули колени, приподняли бёдра, усаживая удобнее. Женя всё ещё пребывала в каком-то сладком, тягучем ступоре, когда смысл замысла наконец дошёл до сознания. Внизу живота потянуло остро, сладко, почти до боли. Лицо её сравнялось цветом с волосами. Она замахала руками, как новорождённый птенец, пытаясь прикрыть пылающие щёки, закрыться от этого пронизывающего, знающего взгляда. Она хотела что-то сказать, возмутиться, пошутить, вернуть контроль, но слова рассыпались, не долетев до губ. Мысли путались, плавились, стекали вниз, туда, где чужие пальцы уже играли с краем ткани. Чужой взгляд приковался к шортам, и Женя, окончательно сдавшись, коснулась светлых волос Алёны, запустила пальцы в прохладные, пахнущие морем пряди. Не отталкивая. Позволяя. Пальцы потянули шорты вниз. Медленно, игриво, буднично, словно это было самым естественным действием в мире. — Вон! Вон! Ещё осталось на полу! — затараторила Женя, тыкая пальцем в стакан, сиротливо стоящий на плитке, где ледяной куб уже превратился в маленькую, быстро испаряющуюся лужицу. Но Алёну это не интересовало. Абсолютно. Она уже стягивала шорты с чужих бёдер, и та не противилась. Ни одним движением. Только смотрела, закусив губу, на то, как льняная ткань цвета топлёного молока опускается всё ниже, открывая солнцу и ветру бледную, ещё не тронутую загаром кожу внутренней стороны бёдер. Шорты упали на пол, присоединившись к стакану и тающему льду. Алёна, не спрашивая больше, закинула чужие ноги себе на плечи легко, привычно, будто делала это сотни раз. Устроилась удобнее между разведённых коленей. И поцеловала Женю в ляжку. Сначала чуть выше колена. Лёгкий, почти невесомый поцелуй, обозначающий границы владений. Потом выше, ближе к центру. Медленные, манящие, вязкие, как топлёный мёд. Её взгляд, устремлённый снизу вверх, не отпускал ни на секунду. И Женя, обезоруженная, разобранная на составляющие, могла только смущённо отворачиваться, прятать пылающее лицо в сгибе локтя, выгибать спину навстречу каждому прикосновению. Когда пальцы Алёны коснулись последней преграды, она замерла. Подняла взгляд. Долгий, открытый, спрашивающий. В нём читалось: «Можно?» Или, скорее, утверждение, замаскированное под вопрос. Женя не ответила. Она просто отвернула лицо в сторону, зарывшись носом в собственную ладонь, и прикусила палец. Ожидание растянулось на вечность. Последняя преграда была преодолена. Алёна улыбнулась довольно, благодарно и скользнула языком слишком близко. Тело Жени дрогнуло, как струна. Ноги свело инстинктивным, защитным движением, но им не дала сомкнуться чужая голова, упрямо покоящаяся между бёдер. Пальцы мягко, но настойчиво разводили колени, поглаживали, успокаивали, подчиняли. Язык коснулся нежного, сокровенного участка. — Блять... — выдохнула Женя. Звук вырвался сам, непроизвольно, хриплый, дрожащий. Пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Она отвернулась, не могла смотреть на эту картину, на склонённую голову Алёны, на её рассыпавшиеся золотистые волосы, на то, как жадно, умело, благоговейно она пробовала её на вкус. Таз сам, против воли, подался вперёд, навстречу. Тело напряглось до звона, считывая каждое движение, каждый вздох другой девушки, полностью отдавшись в её власть. Внизу живота разгорался клубок. Горячий, тягучий, пульсирующий в такт сердцебиению. Он мешал дышать, думать, существовать. Все мысли из головы вымело одним порывом ветра, оставив только голое, оголённое ощущение. Алёна играла. Медленно, мучительно сладко, сводя Женю с ума. Её язык двигался лениво, дразняще, касаясь самых чувствительных мест с точностью, которую даёт только идеальное знание тела. Ноги Жени дёргались, голые ступни бултыхались в воздухе, пальцы поджимались от напряжения. Она не отстранялась. Она ждала. В силах была только принимать. Горячий, влажный язык скользнул внутрь. Стон вырвался из груди, дрожащий, протяжный, не сдерживаемый больше. Она вжалась в кресло так сильно, что прутья ротанга жалобно скрипнули. Последняя опора, этот сплетённый, нагретый солнцем трон, и та, казалось, уходила из-под неё. Она потеряла власть над своим телом. Оно стало чужим, послушным, отзывчивым инструментом в руках мастера. Каждое движение Алёны отзывалось внутри яркой, ослепительной вспышкой. Язык начал своё движение. Сначала плавно, пробуя, узнавая вкус заново. Потом более игриво, дразняще, исследуя реакцию. А затем темп начал нарастать, подстраиваясь под чужие предпочтения, касаясь тех мест, которые заставляли Женю выгибаться и всхлипывать. Алёна знала эту девушку наизусть. Выучила за месяцы, годы касаний, взглядов, бессонных ночей. И сейчас применяла эти знания с невыносимой нежностью. Жене оставалось только сбиваться в дыхании, хватать ртом горячий, солёный воздух и тяжело, прерывисто стонать. Она даже не пыталась скрывать собственные звуки, собственную реакцию, собственное смущение. Всё это было слишком настоящим, чтобы прятать. Блондинка же целиком и полностью наслаждалась процессом. Она пробовала Женю на вкус, как самый дорогой десерт в своей жизни, единственный, неповторимый, ради которого хочется жить. Каждое движение языка, каждое прикосновение губ было исполнено благоговейной жадности. Они вошли в единый ритм. Слились в один организм, дышащий, пульсирующий, думающий на двоих. Когда Алёна нашла, вычислила, угадала чужие чувствительные, нужные места, Женя уже дрожала крупной дрожью, запрокинув голову, открывая горло солнцу и ветру. Её пальцы, непослушные, мокрые от пота, накрыли чужую макушку, зарылись в волосы. Она мягко, но настойчиво направила, указывая ритм, глубину, угол. Это было безумно. Это заводило. Это сводило с ума обоих. В этот день они думали о чём угодно, кроме этого великолепного коктейля. Было горячо и влажно. Вся комната с её выбеленными балками, терракотовой плиткой, танцующими бронзовыми женщинами и вздыхающими льняными шторами слышала мокрые, ритмичные звуки, дрожащие, прерывистые стоны, сбивчивый шёпот. Стены впитывали этот момент, запоминали его, отпечатывали в себе, как плёнка старой камеры. Вот во что может превратиться простое приготовление напитка, когда вы две горящие своей любовью, молодые девушки, не видящие меры и границ, а просто отдающиеся своим желаниям, живущие на полную катушку. Когда всё закончилось, когда напряжение достигло пика и рассыпалось тысячами искр под веками, Алёна медленно, нехотя отстранилась. Она облизнулась, улыбчиво, довольно. — А ты сладкая... — констатировала она, смакуя послевкусие. Её голос звучал низко, чуть хрипло. Она помедлила, встречаясь взглядом с мутными, расфокусированными зелёными глазами, и добавила, чтобы закрепить эффект: — Как обычно. Женя не могла ответить. Её тело всё ещё содрогалось в мелкой, затухающей дрожи. Дыхание сбилось, рвалось из груди короткими, горячими толчками. Сердце стучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Сознание плыло, цеплялось за ускользающие звуки: шум волн, собственное сердцебиение, отдалённый крик чайки. Тело было мокрым и горячим, как после бани, капли пота смешивались с остатками коктейля, блестели на солнце. Алёна же, казалось, не приложила никаких усилий. Она лишь слегка раскраснелась, волосы её растрепались ещё больше, выбившиеся пряди прилипли к вискам, но на губах играла улыбка сытого, удовлетворённого хищника. Она властно сжала пальцами кожу на внутренней стороне чужих бёдер, оставляя бледные следы, метя, присваивая. — Ты моя, — сказала она негромко, но с такой пронзительной, оголённой искренностью, что у Жени перехватило дыхание. — Потому что только я могу так делать. Понятно? Её пальцы поглаживали нежную, покрасневшую кожу, успокаивая, баюкая. Она наклонилась и снова поцеловала, теперь мягко, почти невесомо в бёдро. — Мм? — промурлыкала она, заглядывая снизу вверх, ожидая ответа. Женя, очнувшись от сладкого забытья, только смущённо закивала. Кивала быстро, часто, не в силах вымолвить ни слова. Внутри разливалось тёплое, благодарное чувство. Она вдруг остро осознала: эта девушка знает её тело лучше, чем она сама. Каждую родинку, каждый изгиб, каждую чувствительную точку, каждый звук, срывающийся с губ. И это было не страшно. Не унизительно. Это было даром. Она притянула Алёну к себе за плечи, зарылась лицом в её пахнущие солью и потом волосы, вдохнула глубоко, пытаясь запомнить этот запах навсегда.

***

Комната просыпалась вместе с ними. Сквозь плотные, но не тяжёлые шторы цвета слоновой кости пробивались первые лучи солнца — они не врывались, не атаковали, а осторожно просачивались сквозь тончайшее плетение льна, оставляя на полу длинные, дымчатые полосы света. Тени от развевающихся на ветру занавесок скользили по паркету, словно акварельные разводы, живые, дышащие, невесомые. Море дышало где-то совсем рядом. Его ритмичный, утробный шум вплетался в тишину комнаты, не нарушая её, а углубляя — как бас-гитара в джазовой балладе, которую играют почти шёпотом. Воздух здесь был особенным: он пах солью, йодом, мокрым песком и чем-то неуловимо сладким — то ли цветущим олеандром с террасы, то ли просто самой идеей лета. Комната была слишком красивой для чьей-то одной. Это пространство они создавали вдвоём — медленно, вдумчиво, словно вышивали сложный узор. Широкое ложе с резным изголовьем из выбеленного дуба занимало почти всё пространство у окна, и с него открывался вид, ради которого, собственно, этот дом и купили. Бескрайняя синева, где горизонт таял, растворялся, терял границу между небом и водой, и только редкие чайки разрезали эту гладь, вписывая в идеальный пейзаж единственно возможную динамику. У противоположной стены — столик с потёртым зеркалом в раме, которую они нашли на блошином рынке. На нём в творческом беспорядке: духи, книги в мягких обложках, забытая серёжка, пустой стакан из-под воды. На подоконнике — керамический горшок с базиликом, который Саша упорно называла «просто зеленью», но каждое утро отщипывала листочек и растирала в пальцах, вдыхая горьковато-пряный аромат. Сейчас шторы жили своей жизнью. Бриз заигрывал с тканью, то надувая её пузырём, то отпуская, и тогда влажный, чуть солёный воздух оседал на коже невидимой, прохладной плёнкой. Утро обещало быть жарким. Горе медленно открыла глаза. Сон утекал из сознания, как вода сквозь пальцы — только что держала его, чувствовала вязкую, тягучую тяжесть в веках, и вот уже ничего, только лёгкость и странная, звенящая ясность. Она приподнялась на локтях, подтянула выше подушку, вжалась в неё щекой и позволила себе просто смотреть. Саша спала так, как спят только абсолютно счастливые люди. Беззащитно. Доверчиво. Без единой маски. Её лицо было расслаблено до той степени, когда исчезают все привычные, дневные линии, и остаётся только чистая форма, первозданная, не тронутая ни возрастом, ни опытом, ни усталостью. Светлые волосы разметались по подушке — небрежно, щедро, как золотая паутина, в которой запуталось утро. Одна прядь упала на лицо, касалась губ, и Лизе вдруг нестерпимо захотелось убрать её, но она замерла, боясь разрушить эту магию. Ресницы — светлые у основания, чуть темнее к кончикам — лежали на щеках, и казалось, что под ними прячется целый мир, который открыт только ей. Тени от ресниц дрожали при каждом вздохе, и Горе смотрела на эту вибрацию, заворожённая, забывшая дышать. Пижама сбилась. Короткие шорты, которые Саша так и не надела, валялись где-то на полу, придавленные скомканным одеялом. На ней осталась только футболка — та самая, с глупыми, уморительными котами, которые карабкались по ткани, цеплялись за буквы, падали в молочные разводы рисунка. Футболка задралась, обнажив полоску живота, и кожа там была чуть прохладнее, чем на лице, и Горе отчаянно хотелось коснуться этого контраста. Она потянулась. Медленно. Осторожно, словно подходила к дикому зверю, который мог в любой момент проснуться и исчезнуть. Но Саша никуда не исчезала. Она была здесь, горячая, сонная, пахнущая домом и чем-то неуловимо родным — той особой химией, которая возникает, когда двое спят рядом достаточно долго, чтобы их запахи смешались и стали общими. Пальцы коснулись щеки. Гладко. Тепло. Чуть влажно от ночного пота, но от этого только живее, только реальнее. Горе провела подушечкой большого пальца по скуле, очертила её линию, спустилась к виску, где билась едва заметная, спокойная вена. Замерла, считая удары. Раз. Два. Три. Потом — к губам. Сашины губы во сне были чуть приоткрыты, расслаблены, мягче, чем днём, когда она сжимала их в привычной для себя улыбке. Они просто были — тёплые, податливые, и Горе показалось, что она чувствует их вкус, даже не целуя, даже просто касаясь. Она опустила руку ниже, на футболку, туда, где под слоем хлопка угадывалось тело. Коты на рисунке скалились, таращили глаза, и от этой нелепости становилось тепло где-то в груди, разливалось медленно, как мёд по горячему хлебу. Та самая пижама. Они купили её спонтанно, поддавшись обаянию восточного базара, который жил своей отдельной, безумной жизнью. Там пахло специями, жареным миндалём, кожей и чем-то ещё, кисловато-сладким, бродильным, сбивающим с ног. Ряды пестрели тканью, медью, керамикой; торговцы кричали на смеси языков, и в этом хаосе вдруг обнаружился небольшой развал с домашним текстилем. Саша взяла в руки эту пижаму — нежно-бежевую, с принтом, который взрослый человек в здравом уме никогда бы не выбрал для себя добровольно, — и засмеялась. Горе тогда смотрела на неё, на её руки, гладящие хлопок, на отражение солнца в её глазах, и думала: «Я куплю всё. Всё, на что ты посмотришь с такой улыбкой». Она купила две. Себе — такую же, с теми же котами, которые теперь карабкались по её груди, путались в ключицах. Вечером, когда они впервые надели их, случилось что-то странное. Лиза смотрела на Сашу, сидящую на краю кровати в этой дурацкой футболке, и вдруг почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее, гуще, почти осязаемым. Что-то сдвинулось, сместилось в их привычной вселенной — не резко, не драматично, но необратимо. Как если бы они долго шли по ровной дороге и вдруг упёрлись в край пропасти, но не испугались, а шагнули в неё вместе, держась за руки. Она не помнила, кто подошёл первым. Помнила только, как пальцы сжали чужую шею, как губы нашли губы — жадно, почти грубо, с голодом, которого она в себе не подозревала. Как колени упёрлись в матрас, как она оказалась сверху, вжимая Сашу в постель, и целовала, целовала, не в силах остановиться, словно эта пижама была не тканью, а ключом, открывшим какой-то запретный, самый глубокий ящик в её душе. Потом они лежали, тяжело дыша, сплетённые, мокрые от пота, и Саша хрипло прошептала: «Нам нельзя на этот базар. Там воздух с кодеином». Горе тогда засмеялась. Но в глубине души знала: дело не в базаре. Дело в них. Сейчас, глядя на эту же футболку, сбившуюся на сонном теле, она чувствовала то же самое. То же острое, почти болезненное желание принадлежать и владеть одновременно, ту же сладкую ломоту в пальцах. Она сжала ткань в кулак. Саша не проснулась. Только вздохнула глубже, повернула голову, и волосы рассыпались по подушке золотым веером. Горе заворожённо следила, как пряди скользят по наволочке, как путаются в складках, как один локон касается собственной руки, лежащей рядом, и кажется, что они уже соединены, даже без прикосновения. Пальцы сами потянулись к груди. Сначала просто легли поверх ткани, ощущая тепло, мягкость, медленный ритм дыхания. Потом — осторожно сжали, пробуя на ощупь, изучая, запоминая. Это было властно. Интимно. Почти неприлично. Она знала, что Саша не любит просыпаться так. Знала, что это нарушение её личного, утреннего пространства, её права на медленное, постепенное возвращение в реальность. Но остановиться не могла. Ей нужно было это ощущение — живой, тёплой, принадлежащей ей плоти под пальцами, чтобы убедиться, что всё это не сон, не мираж, не картина, которая исчезнет, стоит моргнуть. Саша вздохнула. Не проснулась, но отозвалась — всем телом, каждой клеткой. Выгнулась чуть-чуть, подаваясь навстречу руке, и у Горе перехватило дыхание от этой бессознательной, честной реакции. — М-м-м… — протянула Саша не то согласно, не то вопросительно. Глаза её оставались закрытыми, но ресницы дрогнули, и Горе поняла: сейчас, ещё мгновение, и пелена сна рассеется. Она наклонилась. Поцелуй был мягким — сначала. Просто касание губ, пробное, невесомое, как тот самый бриз, играющий со шторами. Блондинка ответила во сне, машинально, привычно, и от этого узнавания в груди разлилось что-то горячее, густое, похожее на расплавленный шоколад. Лиза углубила поцелуй. Она перетекла на чужое тело плавно, без резких движений, как вода находит самый низкий уровень. Колени по обе стороны от чужих бёдер, ладони упираются в подушку у её головы, и теперь она нависает, загораживая собой свет, создавая свой собственный, интимный полог тишины. Язык скользнул внутрь. Саша была тёплой, сонной, расслабленной — рот открывался легко, без сопротивления, и Горе хозяйничала там жадно, неистово, словно пробовала что-то впервые. Вкус утра был особенным: свежесть, чистота, лёгкая горечь сна, ещё не выветрившаяся с языка, и что-то базовое, неуловимое, что делало этот вкус исключительно Сашиным. Руки забрались под футболку. Ткань сбилась, собралась складками на спине, мешала, но Горе не хотела её снимать — нравилось ощущать это препятствие, преодолевать его, добираться до гладкой, горячей кожи сквозь хлопок и котов. Ладони легли на талию. Сашина кожа под ладонями казалась бархатистой, чуть влажной от сна. Кареглазая водила руками вверх-вниз, изучала позвонки, скользила по рёбрам, считала их мысленно, как чётки. Каждое касание отзывалось в ней самой — низ живота тянуло сладко, вязко, предвкушающе. Поцелуй становился глубже, отчаяннее. Саша наконец открыла глаза. Сначала в них была только мутная, непросохшая пелена сна, зрачки расширены, фокус плывёт. Она смотрела на Горе невидяще, сквозь, ещё не понимая, где находится, кто над ней, что происходит. Потом зрение прояснилось, пелена опала, и в голубой глубине вспыхнуло узнавание — тёплое, яркое, как сигнальный огонь. Она не отстранилась. Не спросила. Просто выдохнула в чужие губы — долгий, сбитый, влажный выдох, и позволила языку хозяйничать дальше. Горе чувствовала, как голубоглазая медленно просыпается под ней. Как напряжение возвращается в мышцы — сначала чуть-чуть, потом полностью, как включается осознанность. Но сопротивления не было. Только принятие — глубокое, абсолютное, безоговорочное. Когда воздух закончился, Лиза оторвалась от её губ. Они смотрели друг на друга в упор. Расстояние — сантиметры, можно пересчитать ресницы, увидеть собственное отражение в чужих зрачках. Голубые глаза были тёмными от сна, зрачки расширены, и в этой синеве плескалось что-то тёплое, смущённое, но уже готовое разгореться. — С самого утра решила… напасть на меня, да? — голос Саши был хриплым, низким, сонным, и каждое слово давалось с трудом, словно она училась говорить заново. Горе улыбнулась. Эта улыбка начиналась в глазах, долго поднималась к губам, растягивая их медленно, лениво, как кот потягивается после долгого сна. В ней было всё: обожание, собственничество, лёгкое торжество и абсолютная, непоколебимая уверенность в своём праве. — Неужели… ты не хочешь? — спросила она, и голос её тоже сел, стал ниже, интимнее, обволакивающим. — Чего? — буркнула блондинка, хотя прекрасно знала ответ. Это была игра — старая, любимая, с предсказуемым, но оттого не менее сладким финалом. — Меня. Слово упало в тишину, как камень в стоячую воду, расходясь кругами. Горе произнесла его с такой гордостью, с таким вызовом, будто объявляла о своём неоспоримом превосходстве. Будто Саша должна была сейчас аплодировать, встать и признать её победу. Вместо этого Саша просто смотрела на неё. И взгляд её говорил: «Дура. Ты всегда моя. И всегда была». Она не успела сказать это вслух — Горе снова накрыла её губы поцелуем. Этот был другим. Не утренним, нежным, исследовательским. Этот был голодным, требовательным, почти злым — от избытка чувств, от невозможности выразить их словами. Язык проник внутрь сразу, без предупреждения, и хозяйничал там властно, напористо, не оставляя пространства для манёвра. Саша застонала — глухо, в чужой рот. И не отстранилась. Руки Лизы больше не медлили. Они скользнули вниз, к резинке трусов, и замерли там на секунду — не в нерешительности, а для эффекта. Саша замерла тоже. Её дыхание остановилось, и в тишине комнаты стало слышно только море и собственное, бешеное сердцебиение. Палец скользнул под ткань. Медленно. Невыносимо медленно. Кончиками пальцев Горе провела по горячей, влажной коже, и блондинка дёрнулась, словно её ударило током. Она разорвала поцелуй, откинула голову в подушку и смотрела теперь в потолок широко раскрытыми глазами, в которых плескалось что-то между паникой и предвкушением. — Ты чего… — выдохнула она. — А что? — Горе даже не посмотрела на неё. Всё её внимание было сосредоточено на собственных пальцах, на их медленном, мучительном путешествии. — С каких пор ты… — Доминирую? Они говорили одновременно, перебивая друг друга, и слова сплетались в воздухе, как их языки минуту назад. Саша не договорила, но Лиза поняла. Она всегда понимала. Это пугало и восхищало одновременно. — С сегодня, — отрезала кареглазая. Тон был вызывающим, почти дерзким. Она смотрела на Сашу сверху вниз и чувствовала, как власть растекается по венам, пьянит сильнее любого вина. Ей нравилось это. Нравилось видеть чужую растерянность, сбитое дыхание, расширенные зрачки. Нравилось быть той, кто сегодня задаёт правила. — Правда? — Саша усмехнулась, и в этой усмешке не было капитуляции. Только вызов. Только приглашение к дуэли. Её руки легли на чужую талию — собственнически, уверенно, сильно. Пальцы сжали тонкую кожу над костями, впились почти до синяков, и у младшей перехватило дыхание от этого внезапного захвата. Голубоглазая потянула её вниз, заставляя наклониться, и её губы оказались у самого уха. — А кто недавно стонал и поддакивал, чтобы заработать звание хорошей девочки? — голос Саши стал низким, томным, обволакивающим. Каждое слово она выдыхала прямо в чужую раковину, и от этого воздуха касалось влажное, горячее дыхание. Горе дрогнула. Она ненавидела признавать слабость. Ненавидела проигрывать, уступать, сдаваться. Но сейчас, когда чужие пальцы вжимались в её талию, когда её голос проникал прямо в мозг, сладкой отравой разливаясь по крови, держать оборону становилось почти невозможно. — Это было… — начала она, пытаясь выпрямиться, восстановить дистанцию. — Два дня назад, — мягко, но неумолимо перебила Саша. — Вечером. На этом же месте. Она говорила так, словно перечисляла факты из энциклопедии. Беспристрастно, объективно, неопровержимо. — А ещё кто… Горе зажала ей рот ладонью. — Всё, заткнись. Щёки горели. Она знала, что краснеет, и ненавидела это ещё больше. Саша смотрела на неё поверх ладони, и в глазах её танцевали бесенята — довольные, сытые, предвкушающие. — Вот я надену на тебя наручники, — прошипела Горе, пытаясь вернуть утраченные позиции. — Посмотрим, как ты заговоришь. Саша моргнула. Очень медленно. Очень невинно. — Ну давай, надень. Горе фыркнула. Она резко развернулась к прикроватной тумбочке, не слезая с чужого тела, балансируя на грани падения. Пальцы скользнули по гладкому дереву, нащупали ручку, потянули. Ящик выехал с лёгким скрипом — этим домашним, привычным звуком, от которого на душе становилось спокойно. Внутри, среди старых зарядок, забытых серёжек и пары книг в мягкой обложке, лежали наручники. Они появились здесь три месяца назад — спонтанная покупка в секс-шопе, куда они зашли, прячась от внезапного ливня. Пахло там ванилью и латексом, продавщица с фиолетовыми волосами жевала жвачку и листала комикс, а они, мокрые и смеющиеся, бродили между стеллажами, тыкали пальцами в странные предметы и хохотали, как подростки. Наручники взяли ради шутки — мягкий велюр, стальная цепочка, розовые сердечки на защёлках. Дома попробовали один раз, посмеялись и убрали в ящик. До сегодняшнего утра. Горе выудила их, лязгнув металлом по дереву. Она поймала чужую руку раньше, чем та успела моргнуть. Металл сомкнулся на запястье с тихим, неумолимым щелчком. Потом — на втором. Лиза действовала быстро, сосредоточенно, почти профессионально, и блондинка не сопротивлялась. Она просто лежала и смотрела, позволяя делать с собой всё что угодно, и этот взгляд — снизу вверх, беззащитный, доверчивый — бил сильнее любого удара. — Всё, — выдохнула Горе, прижимая сцепленные руки к подушке над чужой головой. — Теперь ты в ловушке. Кареглазая наклонилась для поцелуя. Лиза склонилась над ней, опираясь на локти, и их лица оказались в опасной близости. Она смотрела на Сашу сверху вниз — и наслаждалась этим положением с такой откровенностью, что у той перехватило дыхание. Поцелуй был медленным, вязким, как утренний мёд. Горе целовала её с расстановкой, смакуя каждое движение губ, каждое ответное дыхание. Её пальцы гладили чужие плечи, спускались по рукам, касались сжатых кулаков. Саша ждала. Она дала Лизе ровно столько времени, сколько нужно, чтобы та поверила в свою победу. А потом — одно плавное, сильное движение, и сцепленные руки взлетели над головой Горе, обрушились на неё сзади, замыкая кольцо. — Или ты, — выдохнула Саша ей в самые губы, — в ловушке. Цепочка наручников холодно легла на затылок Лизы, фиксируя их в невозможной близости. Их лица разделяли миллиметры. Дыхание смешалось, ресницы почти касались ресниц, и в карих глазах напротив плескалось такое искреннее, такое детское возмущение, что Саша не выдержала — рассмеялась. Горе открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то едкое, остроумное, восстанавливающее баланс, но Саша не дала ей этой возможности. Она просто поцеловала её. И всё возражения умерли, не успев родиться. Этот поцелуй был другим. В нём не было борьбы, не было попытки доказать превосходство. В нём было только утверждение — мягкое, неоспоримое, окончательное. Саша целовала её так, словно ставила подпись под важным документом: «Я здесь. Я твоя. Ты — моя. Всё остальное неважно». — Если борешься, — выдохнула она в губы, — выигрывай. Горе вспыхнула. Это было похоже на искру, упавшую в сухую траву. Обида? Злость? Азарт? Она не разбирала. Внутри разгоралось что-то горячее, требовательное, не терпящее отсрочек. Её рука — свободная, не стянутая металлом — нырнула вниз, к резинке чужих трусов, и на этот раз она не медлила. Пальцы накрыли чувствительное место поверх ткани. Саша вздохнула — коротко, остро, как от удара. Её глаза расширились, и в голубой глубине мелькнуло что-то настоящее, неигровое, потерянное. — Уже не такая смелая? — голос Лизы дрожал от торжества, от адреналина, от бешеного сердцебиения. Саша не ответила. Она отвела взгляд — первый признак капитуляции. И Горе вцепилась в эту слабость, как утопающий в спасательный круг. Она склонилась к чужой шее, вдыхая запах сна, тепла, самой жизни. Губы коснулись места под ухом, где билась тонкая, уязвимая вена, и Саша выгнулась, подставляя шею, открывая её для поцелуев. Губы касались кожи легко, почти невесомо. Дыхание обжигало влажные следы, оставленные языком. И когда пальцы скользнули под резинку, Саша почувствовала, как всё её тело становится чужим — податливым, тягучим, невесомым. Она сжала руки в кулаки. Металл цепочки впился в пальцы, но боли не было — только пульсация, разгоняющая кровь быстрее, быстрее. Палец вошёл медленно, с мучительной осторожностью. Саша втянула воздух сквозь зубы — и замерла. Внутри всё сжалось, защищаясь, не доверяя этой непривычной нежности. Горе замерла тоже. — Расслабься, — прошептала она в самое ухо. Голос её был мягким, успокаивающим, но внутри всё дрожало от напряжения. Она чувствовала чужое сопротивление каждой клеткой — не осознанное, не намеренное, а глубинное, мышечное, не подвластное разуму. Саша не отталкивала её, не просила остановиться. Она просто не умела принимать. Не в этой позиции, не в этой роли. Горе отстранилась, чтобы заглянуть в её лицо. Светловолосая смотрела куда-то в сторону, на стену, на шторы, куда угодно, только не в глаза. Её губы были плотно сжаты, на лбу выступила мелкая испарина, и Лиза вдруг остро, до боли осознала, насколько ей доверяют. Насколько страшно Саше. И насколько она всё равно не уходит, не просит остановиться, остаётся здесь — с ней, под ней, в её власти. И Горе поцеловала её. Медленно. Глубоко. С той нежностью, на которую только была способна, и в этом поцелуе не было ни капли борьбы, ни грамма желания доказать своё превосходство. Только любовь. Только благодарность. Только обещание. Саша выдохнула в её губы — долго, прерывисто, освобождающе. И расслабилась. Это было похоже на таяние снега, на разжатие сжатого кулака, на первый глоток воды после долгой жажды. Её тело обмякло, мышцы потеряли стальную твёрдость, и Лиза почувствовала, как внутри — под пальцами, под кожей — становится мягче, податливее, горячее. Она начала двигаться. Медленно. В такт поцелую. В такт дыханию. В такт тому, как колыхались шторы, впуская в комнату солёный воздух свободы. Палец скользил внутри, исследуя, запоминая, даря, и каждый миллиметр этого пути отзывался в Саше дрожью, вздохами, беззвучными стонами, которые она проглатывала в чужой рот. — Приятно? — спросила Горе, ускоряясь. — Стой… стой, стой… Сашины пальцы вцепились в её плечи, ногти оставили красные полумесяцы на коже. Она выгибалась, мотала головой, пыталась отстраниться, но это было уже не сопротивление — это была защита от переизбытка, от слишком ярких, слишком острых ощущений. Горе добавила второй палец. — Твою мать… ты… — Саша заскулила жалобно, по-щенячьи, и в этом звуке не было боли, только абсолютная, тотальная потеря контроля. Её тело жило теперь отдельно от разума: ноги свело судорогой, бёдра двигались навстречу, ища больше, глубже, быстрее, в то время как руки пытались оттолкнуть источник этого безумия. — Успокойся, — кареглазая целовала её шею, ключицы, плечи, всё, до чего могла дотянуться. — Сейчас станет приятнее. Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Она никогда не делала этого раньше — не с ней, не так, не в этой роли. Но её тело знало. Его вело что-то более древнее, чем опыт, более мудрое, чем знание. Она нащупала нужный ритм. Не слишком быстро, не слишком медленно. Твёрдо, но мягко. Глубоко, но не грубо. И Саша начала таять. Сначала перестали дрожать ноги. Потом разжались пальцы, вцепившиеся в простыню. Потом дыхание выровнялось — стало глубже, ровнее, но в нём появилась та особенная, вибрационная хрипотца, которая бывает только на самом пике. — Т-там… ты… Саша не договорила. Она просто повела бёдрами, направляя чужую руку туда, где ощущения становились нестерпимыми, и Горе поняла без слов. — Тут? Она сместила пальцы, чуть изменила угол, и Саша выгнулась так сильно, что, казалось, сейчас сломает собственный позвоночник. Её рот открылся в беззвучном крике, и только спустя несколько секунд из горла вырвалось: — Д-да… Это «да» было самым честным, самым обнажённым, самым уязвимым, что Горе когда-либо слышала от неё. Без защиты. Без иронии. — Да? Хорошо? Саша не ответила. Она лежала, запрокинув голову, и утренний свет падал на её лицо, делая кожу почти прозрачной, но смущенной. Ресницы дрожали, губы были приоткрыты, и каждые несколько секунд её тело сотрясала мелкая, едва заметная дрожь — предвестник. — Ну же, ответь, — Лиза наклонилась к самому её уху, замедляя движения почти до полной остановки. — Я же вижу, что тебе нравится. Саша промычала что-то нечленораздельное. Это было смущение. Абсолютное, детское, не знающее, куда себя деть. Она, всегда такая собранная, такая уверенная, такая взрослая, сейчас лежала под своей девушкой и не могла выдавить из себя трёх простых слов. Горе остановилась совсем. Блондинка открыла глаза. В них плескалась настоящая паника — не игровая, не притворная. Её тело ныло от прерванного удовольствия, и она смотрела на Горе с мольбой, с отчаянием, с обещанием сделать что угодно, лишь бы движения возобновились. — Хорошо… — выдохнула она. — Это хорошо. И Горе продолжила. Она двигалась теперь быстрее, увереннее, зная, что каждый её жест отзывается в Саше благодарной дрожью. Она смотрела, как меняется чужое лицо: как исчезает контроль, как тает напряжение, как уступает место чистому, абсолютному, беззащитному наслаждению. — Видишь? — прошептала Лиза. — Ты тоже можешь быть податливой. Саша не ответила. Она уже не могла говорить. Её дыхание сбилось окончательно, превратилось в короткие, поверхностные всхлипы. Пальцы ног поджались, впиваясь в матрас. Бёдра двигались теперь сами, находя нужный ритм, и Горе только следовала за ними, не пытаясь управлять, не пытаясь доминировать. Они дышали в унисон. Море за окном дышало вместе с ними — медленные, глубокие вдохи, долгие выдохи. Волны накатывали на берег, отступали, снова накатывали, и в этом ритме было что-то первобытное, изначальное, то, что связывало их не только друг с другом, но со всей вселенной. Саша тянула Горе на себя, вжимала в своё тело, пыталась стать ближе, ещё ближе, раствориться в ней полностью, без остатка. — Пожалуйста, — выдохнула она. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Лиза ускорилась. Она чувствовала, как чужое тело начинает сжиматься вокруг её пальцев, как пульсирует, как приближается к той черте, за которой нет возврата. Она видела, как светловолосая кусает губы, пытаясь сдержать крик, как слёзы — нет, не слёзы, просто влага — скапливаются в уголках закрытых глаз. Её тело выгнулось дугой, замерло на секунду в абсолютном, невесомом напряжении, а потом рухнуло, обмякло, растворилось в постели, как сахар в горячем чае. Волны бились о берег. Горе медленно вынула пальцы, осторожно, бережно, стараясь не причинить лишних ощущений. Она легла рядом, притянула Сашу к себе, вжимая её лицо в свою шею, гладя по спутанным, влажным волосам. Саша дрожала. Мелко, часто, всем телом, и Лиза натянула на них сбившееся одеяло, укрывая от прохладного утреннего воздуха, от морского бриза, от всего мира, который сейчас не имел никакого значения. — Тш-ш-ш, — шептала она, целуя макушку, лоб, висок. — Я здесь. И никуда не уйду. Саша всхлипнула — коротко, судорожно, почти беззвучно. — Я тебя люблю, — сказала она в чужую ключицу, и слова эти были такими тихими, такими интимными, что Горе показалось: их слышит только море. Она не ответила. Она просто прижала Сашу крепче, вдохнула запах её волос — соль, сон, утро, дом — и закрыла глаза. За окном шумели волны. Шторы развевались, впуская в комнату бриз, солнце, запах олеандра и бесконечное, синее, свободное небо. Наручники валялись на полу, забытые, ненужные. Пижама с котами сбилась куда-то на живот, и Горе автоматически, машинально поправила её, разгладила складки, прикрыла обнажённую кожу. Саша вздохнула — глубоко, спокойно, впервые за это утро. — Я тоже, — прошептала Лиза в тишину. — Я тебя тоже. Но Саша уже не слышала. Она спала, уткнувшись носом в чужое плечо, и её дыхание было ровным, глубоким, умиротворённым. Тени от ресниц снова дрожали на щеках, и всё в ней было таким домашним, таким родным, таким необходимым, как воздух, как вода, как этот бесконечный шум прибоя. Горе лежала, смотрела в потолок и слушала, как бьётся её сердце — медленно, уверенно, в такт с сердцем спящей рядом девушки. Солнце поднималось выше. Тени на полу становились короче, ярче, определённее. Море дышало. И это утро — это бесконечное, прекрасное, невозвратное утро — принадлежало только им.